Смута. Ее герои, участники, жертвы

Ни драгоценности Марфы, ни поборы с церквей и монастырей не помогли царю Василию сохранить власть. К лету 1610 года всеобщее негодование достигло предела, и он был скинут с престола. Власть в свои руки взяла Боярская дума, в которую входили и родственники Марфы. Главой «Семибоярщины» стал Ф. И. Мстиславский, которого Нагие когда-то прочили в цари, поэтому перемены в Кремле не затронули Вознесенскую монахиню. Она осталась жить в своих палатах, правда, уже на более скудном пайке. Ведь теперь она уже никого не интересовала.

На московский трон решили пригласить польского королевича Владислава, не имевшего отношения к прежней династии, а значит, и к царевичу Дмитрию. Ему не нужны были ни разоблачения самозванцев, ни новые святые-чудотворцы. За его спиной стоял католик — польский король Сигизмунд III. Все это прекрасно понимали и, желая получить новые чины, должности, пожалования и т. д., стали забрасывать польского монарха челобитными с различными просьбами. Не осталась в стороне и Марфа. Она написала королю об обидах, которые нанес ей Василий Шуйский: ограбил, отнял то, чем пожаловал ее великий князь Иван Васильевич, кормил от двора скудной пищей, прислуге ее ни денежного жалованья, ни хлеба не давал. В итоге она во всем обнищала и оказалась в больших долгах. Инокиня слезно просила Сигизмунда определить ей и ее людям средства на традиционное для государевых вдов содержание.

Следует отметить, что и в этом послании Марфа слукавила. Ведь подаренные ей царем Иваном Грозным дорогие вещи были конфискованы еще в 1591 году, когда ее постригли и отправили в ссылку, Василий Шуйский отобрал у нее многочисленные подарки Лжедмитрия, который ничего не жалел для своей мнимой матери, и некоторые безделушки, оставшиеся от мужа.

Неизвестно, получила ли Марфа от короля ответ и улучшила ли с его помощью свое положение. Очень скоро боярское правительство вместе с польским гарнизоном оказалось на осадном положении. Москву окружили войска сначала Первого, а потом и Второго ополчения. В Кремле начался голод. В качестве пищи использовались трава, коренья, кошки, собаки и даже засоленные в чанах трупы людей. В этой ситуации вряд ли кто-нибудь заботился об одинокой царице-монахине и делился с ней своими скудными запасами. Не перенеся длительного голодания, Марфа скончалась в июле 1611 года, не узнав ни о победе ополченцев, ни об избрании нового царя — Михаила Романова.

Мария Федоровна Нагая, в монашестве Марфа, прожила около 50 лет. И для нее, и для Русского государства это были очень сложные и тяжкие годы. Во многом их трудность была связана с действиями самой Марфы, отчаянно стремящейся к славе, власти и богатству. Ради них она готова была лгать, мстить, притворяться. Ее примеру последовали многие представители знати, заварившие мутный котел Великой смуты, чуть не поглотившей всю страну. Однако здоровые силы общества все же одержали верх. В конце жизни Марфа Нагая и многие похожие на нее люди оказались у «разбитого корыта» и умерли, всеми забытые. Поэтому ее судьба может служить хорошим уроком для всех властолюбцев и корыстолюбцев, пытающихся добиться своей цели любым путем, в том числе и малодостойным и нечестным.

2. ПЕРВЫЙ САМОЗВАНЕЦ НА РУСИ

Русское общество до начала XVII века не было знакомо с понятием самозванчества. Великокняжеский, а потом и царский престол наследовали представители рода князей Рюриковичей, многочисленного и хорошо всем известного. С конца XIV века верховная власть оказалась в руках московских князей, и остальные Рюриковичи на нее уже не претендовали. Однако со смертью в 1598 году бездетного царя Федора Ивановича род московских государей иссяк. Перед обществом встала не существовавшая ранее проблема избрания нового верховного правителя. Русские люди не смогли решить ее самостоятельно и оказались во власти умелой агитации сторонников Бориса Годунова, брата вдовы царя Федора Ирины. Однако через несколько лет оказалось, что царь Борис не устраивает ни боярство, ни дворянство, ни простых людей. В русском обществе появилась тяга к возврату прежней системе престолонаследия. Этим ловко воспользовался сначала первый искатель приключений и авантюрист, назвавшийся именем последнего сына царя Ивана Грозного царевича Дмитрия, потом второй, за ним третий и несколько других претендентов на родство с угасшей династией московских князей. Затеи самозванцев нашли поддержку среди русских людей, породив кровавое междоусобие. Первый Лжедмитрий особенно преуспел в деле обмана русских людей. Многие поверили в его истинность и оказали большую помощь в борьбе с царем Борисом.

В «прелестных» грамотах «царевича» писалось, что еще в раннем детстве он был подменен одним преданным человеком, иногда утверждалось, что им был дьяк Щелкалов, иногда — какой-то лекарь, иногда — И. Ф. Мстиславский, поскольку существовала опасность покушения на его жизнь со стороны Бориса Годунова. Потом он якобы воспитывался в монастыре, затем был перевезен в Польшу, где, повзрослев, открыл свое истинное имя. Однако в грамотах почти не было имен конкретных людей и названий мест, где прошли детство и юность «Дмитрия». Поэтому проверить истинность всех этих утверждений было практически невозможно. Несмотря на это, некоторые современники и даже историки поверили в истинность «царевича». Так, французский наемник капитан Яков Марже-рет, служивший в России в конце XVI — начале XVII века, прямо утверждал, что царь Дмитрий был истинным сыном Ивана Грозного. В своих «Записках о России» он писал, что никак нельзя отождествлять беглого монаха Гришку Отрепьева с Дмитрием. Во-первых, потому что они были разного возраста. По мнению Маржерета, Григорию было 35–38 лет, а Дмитрию — 23–24. Во-вторых, монах-расстрига был дерзким человеком, склонным к пьянству. За это он якобы был схвачен Василием Шуйским и сослан в Ярославль, и даже после гибели Дмитрия уверял всех в истинности убитого.

Следует отметить, что данные Маржерета о Григории Отрепьеве совершенно не верны. В 1604 году тому было 24 года, истинный Дмитрий был моложе его на два года. Нет никаких данных о его ссылке в Ярославль и о том, что его личность подтверждали родственники. Напротив, известно о том, что после воцарения Лжедмитрия все Отрепьевы были высланы из столицы. Если бы Дмитрий был истинным, то в его интересах было предложить Отрепьевым публично заявить об отсутствии между ними родства и показать всем настоящего монаха Григория.

Маржерет, видимо, знал, о существовании мнения о том, что именем Дмитрия назвался какой-то иностранец: не то поляк, не то венгр. На это указывало якобы плохое знание русского языка и обычаев. На самом деле Лжедмитрий прекрасно владел русским языком, обычаи же он нарушал умышленно, желая ввести польские. По этому поводу француз написал, что вряд ли бы кто-то специально подготовленный смог достаточно убедительно сыграть роль настоящего русского царевича. К тому же его ложность могли бы засвидетельствовать мать Дмитрия Марфа и ее многочисленные родственники. Кроме того, по мнению Маржерета, подготовка самозванца в Польше не могла быть осуществлена без ведома короля Сигизмунда. Последний постарался бы более основательно экипировать своего ставленника и дал бы ему внуши? тельное войско, а не горстку разношерстных вояк, с которой начался поход на Русь. Будучи поляком, «Дмитрий» должен был больше печься об интересах своей родины, чем это делал «настоящий Дмитрий», полагал французский капитан. Маржерет отвергал мнение и о том, что царевич был воспитан иезуитами, поскольку он не умел ни говорить, ни читать по-латыни. Лучше всего он знал русский язык, в который лишь для красоты и образности вставлял польские фразы. Насмешки над русскими обычаями и православной верой «Дмитрия» Маржерет объяснял тем, что нравы русских людей грубы и порочны. Не один он был склонен их критиковать и порицать. В целом же царевич вполне исправно исполнял православные обряды, и никто из его противников не утверждал, что он был иностранцем и человеком иной веры.

В русских источниках Лжедмитрий не отождествлялся с каким-либо иностранцем. Все они единодушно называли его беглым монахом Гришкой Отрепьевым. Правда, распространялись слухи и о том, что он мог быть настоящим царевичем. Некоторые полагали, что он бежал к своему крестному, И. Ф. Мстиславскому, якобы жившему на Украине. Но сколько же ему тогда было лет, если в возрасте около 9 лет истинный или подставной Дмитрий погиб в Угличе? К тому же князь И. Ф. Мстиславский не жил на Украине. В 1585–1586 годах он попал в опалу и был отправлен в Кирилло-Белозерский монастырь. По другим слухам, царевича подменил доктор, а заменивший его ребенок был убит следующей ночью, поэтому мать не заметила, что он не был ее сыном. На самом деле Дмитрий погиб в первой половине дня в присутствии мамки, кормилицы и мальчиков-сверстников. Все они могли бы заметить, что вместо царевича умер другой ребенок.

Известный историк С. М. Соловьев считал, что Лжедмитрий не был истинным сыном царя Ивана IV, но сам он об этом не знал и искренне верил в свое царское происхождение. Это позволяло ему быть вполне правдивым и убедительным. Историк полагал, что некие могущественные лица убедили безродного юношу в том, что он царевич Дмитрий, и помогли организовать самозванческую авантюру. Сам же он вряд ли бы посмел взять на себя эту роль, поскольку «не был чудовищно развращен, а был скорее человеком пылким, впечатлительным, легко увлекающимся, с блестящими способностями».

Соловьев предполагал, что самозванческая авантюра могла созреть в голове видного польского дипломата и канцлера Льва Сапеги, крайне не любившего царя Бориса. Но сам он ее вряд ли мог осуществить, поскольку требовалась помощь русского боярства и был необходим подходящий кандидат на роль царевича, русский по происхождению. Появление самозванца было выгодно и иезуитам, желавшим распространить на Руси католичество. Поэтому их участие в авантюре, по мнению историка, было вероятным. Но больше всего, по утверждению, были заинтересованы в низвержении царя Бориса его внутренние враги, для которых новоявленный царевич мог стать лучшим орудием борьбы.

Как видим, Соловьев постарался из всех предположений о личности Лжедмитрия I выбрать «золотую середину»: он не был истинным сыном царя Ивана Грозного, но могущественные люди в России и Польше убедили его принять на себя эту роль для того, чтобы свергнуть с престола ненавистного царя Бориса. Однако, строя различные догадки, нельзя игнорировать тот факт, что все русские источники единодушно утверждали, что Лжедмитрий I был беглым монахом Григорием Отрепьевым, по воле ряда обстоятельств оказавшимся в гуще событий Смутного времени. Данная версия кажется и нам наиболее убедительной, поэтому в настоящей книге она рассматривается со всей подробностью.

Отрок Юшка Отрепьев

Будущий «царь Дмитрий» родился в 1580 году в Галиче. (Для сравнения следует отметить, что настоящий царевич Дмитрий родился в Москве в 1582 году.) Он происходил из мелкопоместного дворянского рода Отрепьевых, родоначальником которых, по родовой легенде, был некий Владислав с Нилка Кащ-Неледзевского герба Правдзниц, приехавший вместе с Дмитрием Ольгердовичем на службу к Дмитрию Донскому в XIV веке. В крещении он принял имя Владимира. Отец Юрия был стрелецким сотником и носил двойное имя Богдана-Борислава Ивановича. Он, как и его брат Смирной, часто призывался на службу в Москву. В Галиче в небольшом поместье оставалась его жена Варвара, которая и стала главной воспитательницей и наставницей сына.

Предполагалось, что Юрий пойдет по стопам отца, но этим планам не суждено было сбыться. Богдан был вспыльчивым, драчливым и не в меру пьющим человеком. Во время московской службы он предавался разгулу. Как-то раз, отправившись в Немецкую слободу, прозванную Наливкой за возможность всегда достать там спиртное, Богдан подрался с выходцем из Литвы и был убит. Для Варвары и Юрия его смерть стала большим горем, поскольку они остались почти без средств к существованию. Хорошее образование становилось для мальчика способом заработка. Он выучил Часослов, псалмы Давида, освоил грамотность и поступил в услужение к знатному князю Б. К. Черкасскому. Так приблизительно в 1590 году Юрий Отрепьев оказался в Москве при княжеском дворе. Жена князя Бориса Мария Никитична приходилась двоюродной сестрой царю Федору Ивановичу, поэтому положение ее мужа было достаточно прочным и высоким.

Поскольку Юрий был грамотен и обладал четким почерком, ему доверяли переписку важных бумаг. Однако мальчику это занятие казалось скучным. Ему хотелось скакать на лошади, стрелять из лука, рубить саблей воображаемых врагов. Видя эти склонности юного холопа, престарелый князь Борис посоветовал ему перейти на службу к своему родственнику Александру Никитичу Романову. Тот был молод и нуждался в боевых холопах, чтобы успешно нести царскую службу во время военных походов и при охране границ государства. Юрии с радостью сменил хозяина и начал с успехом овладевать воинским делом. Научился лихо скакать на самых горячих скакунах, точно попадал в цель во время стрельбы из лука, отважно размахивал тяжелой саблей или копьем. Александр Никитич включил подростка в состав своей боярской свиты и даже иногда брал во дворец на парадные приемы и пиры. Там тот мог видеть и царя Федора, и самых знатных князей и бояр. Стоя за спиной у своего хозяина, юный честолюбец мечтал сам сидеть на почетном месте и получать из рук царя за свои подвиги лучшие блюда и кубки с вином.

Однако через некоторое время оказалось, что военная карьера для Юрия закрыта. Препятствием для этого оказались, на первый взгляд, малозначимые вещи: малый рост и неказистая внешность. Конечно, если бы Юрий был знатным князем, например Шуйским, то никто особо не стал бы замечать, что он невысок, коренаст, с руками разной длины, рыжими, торчащими в разные стороны волосами и бородавчатым лицом. Но Александр Никитич, сам красивый и статный молодой мужчина, хотел, чтобы и его свита состояла из таких же молодцов. Все это и было сообщено Юрию. Добрый Александр Никитич не хотел его прогонять и предложил должность помощника казначея. Но канцелярская работа не прельщала того, кто мечтал стать отважным воякой. Не хотел он быть и дьяком, хотя грамотность и умение красиво писать давали ему возможность сделать на этом поприще неплохую карьеру. Разочаровавшись в мирской жизни, Юрий по совету родственников решил принять постриг. В 14 лет он вновь вернулся в родной Галич, потом отправился в Хлынов, где игумен местного Успенского монастыря Григорий подробно рассказал ему о монашеской жизни. Конечно, пылкому отроку не хотелось навсегда запирать себя в монастырской келье, но другого выхода для себя он не видел. Собственные внешние уродства казались ему столь ужасными, что лучше всего их было спрятать под черным монашеским одеянием.

Точных сведений о том, где конкретно принял Юрий постриг и стал монахом Григорием, нет. Одни источники сообщают, что он постригся уже в Хлынове, другие пишут, что он сделал это в Спасо-Ефимиевском монастыре в Суздале по совету архимандрита Левкия, третьи указывают пустынь Спаса на реке Куксе у Суздаля, четвертые — Железноборовский Предтеченский Яковлевский монастырь в Костромской области. Поэтому напрашивается предположение, что наш герой постригся в каком-то небольшом монастыре, но жизнь в нем показалась очень скучной, и для разнообразия он стал переходить из одной обители в другую, нигде долго не задерживаясь.

Через некоторое время, приблизительно в 1595 году, Григорий оказался в кремлевском Чудовом монастыре, считавшимся наиболее элитным. В нем постригались самые знатные и богатые люди. Попасть в эту обитель молодому монаху помог дед Замятия, который, видимо, дал хороший вклад, поэтому и был причислен к элитной братии.

Оказавшись вновь в столице, Григорий решил, что пора заняться своей духовной карьерой. В богатой монастырской библиотеке он нашел много любопытных книг не только духовного содержания, но и по истории России и других стран. Интерес молодого монаха к книгам был замечен настоятелем, архимандритом Пафнутием. Он стал поручать ему переписку ветхих экземпляров. Потом оказалось, что Григорий способен сам сочинять духовные произведения: каноны, похвальные слова в честь святых. Среди монахов очень ценилось умение владеть пером. О новом книжнике стало известно самому патриарху Иову. Он вызвал Григория к себе и поручил написать похвальные слова в честь московских митрополитов Петра, Алексея и Ионы. С этим заданием молодой монах успешно справился — его сочинения понравились Иову. В награду он произвел Григория в дьяконы и назначил своим келейником. Духовная карьера началась совсем неплохо.

Тем временем в стране происходили важные перемены. В 1598 году умер царь Федор Иванович, не оставивший наследника. Самыми близкими его кровными родственниками были братья Романовы, прежние благодетели Григория. Но получить престол они не могли, потому что ключевые позиции в правительстве занимали родственницы царицы-вдовы Годуновы. В итоге новым царем был избран Борис Федорович Годунов. Григорию казалось, что все эти перемены никак не могут его касаться. Патриарх Иов, оказав новому царю важную услугу при избрании, остался в фаворе. Значит, и его окружение могло рассчитывать на процветание в будущем. Но беда уже подстерегала нашего героя.

Бегство в Литву

Наступил 1600 год. Для многих русских людей он оказался на редкость неудачным. Во-первых, крайне испортилась погода. Весна долго не наступала. Шли холодные дожди. Пахать раскисшую землю было практически невозможно. Те, кто умудрился закопать семена, напрасно ждали урожая. Из-за холода зерно не вызрело, овощи были мелкими и гнилыми. На пороге лютой зимы многие оказались с полупустыми закромами.

В довершение этих бед нрав выборного царя Бориса начал резко меняться в худшую сторону. Приступы подагры сделали его раздражительном и подозрительным. По совету одного из своих родственников, Семена Никитича Годунова, Борис решил узаконить систему доносов. Отныне тот, кто сообщал в Челобитный приказ о тайных кознях против государя, получал щедрую награду. Особенно прославился один из слуг князя Шестунова. Подав донос на своего господина, он получил дворянство и земельные пожалования. Его примеру стали следовать многие холопы, недолюбливавшие своих господ. Наконец очередь дошла и до дружных братьев Романовых, к которым царь относился с особым подозрением, видя в них главных соперников. Подкупленный С. Н. Годуновым казначей А. Н. Романова Второй Бартенев подал челобитную о том, что его господин собирается вместе с братьями извести царя Бориса, чтобы самим занять престол. Для реализации своих черных замыслов они якобы приобрели ядовитые корешки и спрятали их среди самых ценных вещей. Эта челобитная вызвала в приказе настоящий переполох. В дом Александра Никитича тут же был отправлен окольничий М. М. Салтыков с обыском. Естественно, что подброшенные корешки были найдены. Обвиняемых схватили и бросили в тюрьму. Делу был придан статус особой государственной важности. Под следствием оказались не только сами Романовы: Федор, Александр, Михаил, Василий и Иван, — но и их многочисленные родственники: Сицкие, Черкасские, Репнины, Карповы, Шестовы, — а также все их слуги.

Расследование продолжалось несколько месяцев — с ноября 1600 года по лето 1601. Всех признали виновными и достаточно сурово наказали. Старшего, Федора Никитича, постригли в монахи вместе с женой. Их малолетних детей сослали с тетками на Белоозеро и поместили в тюрьме. Александра Никитича отправили на Север и там тайно умертвили. В земляной темнице в невыносимых условиях вскоре скончался и Михаил Никитич. Чуть дольше прожил Василий Никитич, получивший гангрену на ногах от кандалов. Князь И. В. Сицкий замерз по пути к месту ссылки. Князь Б. К. Черкасский умер от язв на ногах, возникших из-за простуды и плохого питания. Недолго прожили в ссылке и жены князей. Все эти вести о гибели родовитых людей в тяжелых условиях ссылки неприятно будоражили московское общество. Каждый задавал себе вопрос: кто будет следующей жертвой произвола и жестокосердия выборного царя, клявшегося во время венчания никого не казнить в течение 5 лет.

Григорий, сохранявший добрые отношения со слугами князя Б. К. Черкасского и А. Н. Романова, был хорошо осведомлен о несчастье своих прежних хозяев. Он узнал, что наиболее близкие к ним холопы подвергались жестоким пыткам, некоторые даже погибли в застенках. Оставшихся в живых и выпущенных на свободу из-за отсутствия доказательств вины было категорически запрещено было брать на новую службу. Их ждала голодная смерть. Но многие бывшие слуги Романовых не желали сдаваться. Они бежали на юг к донским и запорожским казакам, затаив по отношению к царю Борису злобу и жажду мести.

Первое время Григорию казалось, что следователи вряд ли докопаются до его прежних связей с Романовыми и Черкасскими. Но вскоре оказалось, что его быстрая духовная карьера не всем по нутру. Особенно невзлюбил его ростовский митрополит Иона. Он даже попытался убедить патриарха Иова в том, что сочинения молодого дьякона не слишком духовны и содержат еретические отклонения. До Ионы, видимо, дошли слухи о прежней холопской службе Григория, и он обратился к государевым дьякам, в частности к Семейке Ефимьеву, с просьбой выяснить связи дьякона с опальными государственными преступниками. Но дьяк оказался достаточно порядочным человеком. С расследованием он спешить не стал. Григорию же посоветовал поскорее покинуть опасную столицу, поскольку давно был с ним знаком и испытывал симпатию к образованному чудовскому монаху, снискавшему славу на книжном поприще.

Наш герой понял, что ему не миновать опалы и ссылки в отдаленный монастырь, если он не предпримет шагов к своему спасению. Стояла холодная и голодная зима 1601/02 года. Неурожаи продолжались. Попытки царя Бориса уменьшить людские страдания приводили к отрицательному результату. Объявленная раздача казенных денег привела к тому, что в столицу устремились тысячи бедняков из окрестных сел и деревень. Но, получив копейки, на которые ничего нельзя было купить, они умирали прямо на московских улицах. В этой ситуации царь был заинтересован в том, чтобы население столицы уменьшалось, и не препятствовал тем, кто добровольно хотел ее покинуть. Григорий знал, что путешествовать в одиночку по зимним дорогам опасно и подозрительно, поэтому стал искать себе товарищей. Как-то раз, в понедельник второй недели Великого поста, на Варварском крестце он заметил незнакомого монаха, явно страдавшего от голода и холода. Григорий подошел к нему и вступил в беседу. Оказалось, что незнакомец был монахом Варлаамом из подмосковного Пафнутьево-Боровского монастыря. В обители было плохо с пропитанием, и Варлаам приехал в столицу за милостыней. Григорий, показав на толпы нищих, быстро убедил нового товарища в том, что в Москве вряд ли можно что-нибудь добыть. Спастись от голодной смерти можно было только на юге, например в черниговском монастыре, где последствия неурожаев не были столь сокрушительными. От себя он добавил, что стремится не к сытной жизни, славе или богатству, а лишь желает спасти свою бессмертную душу в каком-нибудь отдаленном монастыре, поскольку в Чудо-вом монастыре он оказался в чести у самого патриарха, «вошел в великую славу» и даже стал посещать царскую думу, где оказался в гуще земных проблем. Немало нашлось у него и завистников.

Варлаам в ответ сказал, что согласен отправиться на юг, но не в черниговский монастырь, который, по слухам, слишком беден и убог. «Что ж, — пошел навстречу Григорий, — давай пойдем в самый знаменитый монастырь — Киево-Печерский. Там многие старцы спасли свои души. Потом, поживя в Киеве, пойдем во святой город Иерусалим, поклонимся гробу Господню».

Эта перспектива показалась очень заманчивой, но осторожный Варлаам заметил, что Печерский монастырь за рубежом, в другом государстве — в Литве, и без разрешения туда ехать нельзя. Григорий беспечно ответил, что после подписания перемирия между царем и польским королем все изменилось, застав нет, и можно ехать куда хочешь. Варлаам больше возражать не стал и поклялся новому другу, что не подведет его и уже завтра станет верным спутником. Договорились встретиться в Иконном ряду и тут же отправиться в дальнюю дорогу. В тот же день вечером Григорий нашел еще одного спутника. Им стал его давнишний приятель чернец Мисаил. Когда-то он звался Михаилом Повадиным и служил у князя И. И. Шуйского. Но голод и эпидемии в столице заставили и его двинуться в путь, в более благодатные места.

На следующий день три монаха наняли подводу и вместе с другими беженцами тронулись в путь. Их отъезд ни у кого не вызвал подозрения. В то время по дорогам скитались толпы искателей лучшей доли. Без препятствий и приключений богомольцы добрались сначала до Волхова, потом — до Карачева и, наконец, до Новгорода-Северского. Там они поселились в Преображенском монастыре и начали выяснять возможность перехода границы. Вскоре один из бывших монахов согласился стать их провожатым до Киева.

19 апреля, в самый разгар весны, путешественники пешком отправились к Стародубу. Около Лоева замка перешли границу и через некоторое время добрались до Любека. Следующим пунктом был Киев. Печерский архимандрит Елисей принял русских монахов, но посоветовал им поискать покровительства у киевского наместника князя Василия Острожского. Он был православным человеком и оказывал помощь своим заезжим единоверцам. Пришлось Григорию, Варлааму и Мисаилу ехать в Острог. Князь Василий действительно принял гостей радушно и пообещал устроить их в Дермантский монастырь. Однако любознательный Григорий вскоре узнал, что в Литве царит веротерпимость и ему вовсе необязательно быть навечно православным монахом. Можно было поступить в услужение к какому-нибудь влиятельному пану или даже начать обучаться в духовном училище. Родственник князя Василия Януш Острожский посоветовал чудовскому монаху переехать в Гощу и продолжить обучение в училище для протестантов. При расставании владелец Острожского замка подарил своим гостям богослужебную книгу, выпущенную в его типографии. На ней была сделана такая дарственная надпись: «14 августа 1602 года эту книгу дал нам, Григорию с братиею Варлаамом и Мисаилом, пресветлый князь Острожский». Позднее неизвестной рукой к имени Григория было подписано «царевичу Московскому».

Надпись на подаренной книге свидетельствовала о том, что в начале своего пребывания в Литве Григорий Отрепьев не называл себя именем Дмитрия. Для всех он был одним из трех русских монахов, искавших прибежища за границей. Возможно, что в то время он даже и не подозревал, что может стать претендентом на московский трон. С присущей ему любознательностью он лишь стремился овладеть новыми для себя знаниями и найти достойное применение своим способностям. Вполне вероятно, что в Литве Григорий встретил прежних знакомцев — боевых холопов бояр Романовых, поступивших на службу к польским панам. Вместе они начали обдумывать план мщения царю Борису, превратившему их в изгоев, лишенных отчего дома. Каковы были планы изгнанников, точно не известно. Несомненно, что они рассматривали разные варианты. Но самый лучший состоял в том, что у Бориса должен появиться соперник — законный природный наследник престола, которого тот пытался в детстве убить. (Слухи о том, что Мария Нагая обвиняла Б. Ф. Годунова в убийстве ее сына, были известны всем.) Им, естественно, должен был стать царевич Дмитрий, якобы подмененный в детстве и спасшийся от наемных убийц. Но кто мог взять на себя роль главного борца с царем Борисом, то есть царевича Дмитрия? Им мог быть только отчаянный храбрец, готовый ради идеи, общего дела в случае неудачи сложить голову. Григорий Отрепьев решил, что с этой ролью он может справиться. Итак, на общем собрании русских изгоев было решено, что беглый чудовский монах превратится в чудом спасшегося царевича Дмитрия и начнет борьбу с Борисом Годуновым за московский трон. Остальные тут же поклялись быть верны общему делу и всячески друг другу помогать.

«Я — царевич Дмитрий»

Крайне честолюбивый, безрассудно отважный и достаточно хорошо образованный, Григорий Отрепьев неплохо соответствовал роли царевича Дмитрия. Возможно, у него даже было какое-то внешнее сходство с царским сыном: рыжеватые волосы, смугловатая кожа и невысокий рост. Правда, никто не мог знать, как бы выглядел настоящий Дмитрий в зрелом возрасте — в момент гибели ему было неполных девять лет. Поэтому в угоду самозванцу любой мог подтвердить, что именно он и есть истинный сын царя Ивана Грозного.

В Гоще Григорий скинул с себя монашеское платье и как мирянин стал изучать науки и польский язык. Его поведение возмутило прежнего товарища, Варлаама. Монах обратился к Константину Острожскому с просьбой наказать расстригу и вновь вернуть в монашеское звание. Но православный князь был вынужден сказать, что Литва — вольная страна: все веруют, во что хотят. Даже его собственный сын изменил православию и переметнулся к католикам. В польских источниках отмечено, что зиму 1602/03 года Григорий провел в Гоще, но после Пасхи куда-то пропал. Думается, именно в это время он разрабатывал план превращения в царевича Дмитрия вместе со своими сторонниками из числа прежних слуг Романовых. Возможно, к этому делу были привлечены и находящиеся в России опальные Нагие и Романовы. Ведь без поддержки бывшей царицы Марии Нагой, матери царевича Дмитрия, затевать самозванческую авантюру было слишком рискованным делом. Известно, что у Григория именно в это время появился дорогой нательный крест, который должен был доказывать его царское происхождение. Возможно, он был прислан ему мнимой матерью в подтверждение того, что она собирается его поддерживать. Григорий и его сторонники прекрасно понимали, что в одиночку им не раскрутить столь опасное и рискованное дело. Следовало заручиться поддержкой самых широких польских кругов. В противном случае новоявленный Дмитрий мог быть схвачен по приказу польского короля и выдан царю Борису. Ведь между соседними странами был заключен мирный договор на 22 года, и разрывать его ради безвестного бродяги Сигизмунду было невыгодно.

Очень вероятно, что главными помощниками Григория стали иезуиты, сразу же заинтересовавшиеся православным дьяконом, склонным к перемене веры и нарушению монашеского обета. Для них авантюра с «царевичем Дмитрием» давала возможность внести смуту в православную страну и ослабить ее. К тому же католики могли надеяться что за материальную и моральную поддержку самозванец в случае успеха хорошо отблагодарит помощников — позволит беспрепятственно распространять «латынство» в России. Иезуиты были вхожи и в королевские покои, и в замки самых знатных польских панов. К их мнению и советам прислушивались многие. Поэтому создать благодатную почву для появления «Дмитрия» им оказалось несложно.

В источниках существует несколько версий превращения Григория в царевича Дмитрия. По одной, будучи слугой князя А. Вишневецкого, он тяжело заболел и во время исповеди признался православному священнику в том, что является царским сыном. После выздоровления Григория священник все рассказал князю. По другой — во время прислуживания князю Адаму Вишневецкому в бане Григорий заявил, что не заслуживает неуважительного отношения, поскольку принадлежит к царскому роду. Князь Адам оказался удивительно легковерным. Он сразу же согласился считать своего неказистого русского слугу царевичем, переодел в роскошные одежды и начал представлять остальной польской знати «чудом спасшимся сыном царя Ивана Грозного». Несомненно, что Вишневецкий был заранее подготовлен иезуитами, поэтому лишних вопросов своему гостю не задавал и во всем стремился ему помочь.

В версиях превращения нашего героя в царевича удивляет только одно: почему высокообразованный Григорий был всего лишь простым слугой у князя, а не его почетным гостем, как, к примеру, бежавшие в Литву в середине XVI века троицкий игумен Артемий и монах Феодосий Косой? Поселившись при дворе знатных панов, они имели возможность заниматься литературным трудом и проповеднической деятельностью. Григорий же, по утверждению иезуйтов, сначала служил на кухне пана Гойского (это после обучения в протестантской школе!), а потом подавал платье князю Вишневецкому. Эта явная неправдоподобность свидетельствует о том, что версии были всего лишь выдумкой для простых людей, любящих сказки про гонимых и страдающих в нищете царевичах и принцах.

Под стать версиям превращения был и рассказ Григория «о своем спасении» от рук наемных убийц. Некий воспитатель по фамилии Щелкалов, предполагая, что Борис Годунов постарается убить царевича, чтобы расчистить себе путь к престолу, подменил его в раннем детстве. Для этого он положил в колыбельку другого ребенка. Даже родная мать не заметила подмены и обращалась с подкидышем как с родным сыном. Дмитрию же пришлось жить при монастыре под чужим именем. После смерти своего покровителя он был вынужден бежать в Речь Посполиту. В этом рассказе совершенно неправдоподобной представляется замена одного ребенка другим. Мать, кормилица, мамка и нянька сразу бы заметили, что вместо Дмитрия в колыбельке оказался другой мальчик. Кроме того, известные думские дьяки Андрей Щелкалов и Василий Щелкалов не были воспитателями царевича. Оба были видными государственными деятелями и занимались дипломатией и служебными назначениями дворян. Первый умер в 1597 году, второй — в 1611. При угличском удельном дворе никто из них не бывал.

Но польская знать не стала вдаваться в эти детали и подробности и охотно принимала «царевича» в своих замках. Более того, нашлись лица, которые утверждали, что видели царевича в детстве и могут засвидетельствовать, что бывший слуга князя Вишневецкого — точная его копия (как будто сходство ребенка со взрослым мужчиной так уж очевидно). Одним из первых свидетелей стал некий Петровский, слуга канцлера Льва Сапеги. Хотя тот был беглым москвичом, но вряд ли имел возможность видеть настоящего царевича Дмитрия даже во младенческом возрасте. Однако и его никто не стал допрашивать с пристрастием. Всем хотелось верить в истинность Дмитрия и помогать ему: кто по доброте душевной, а кто и с определенным умыслом — поправить свое материальное положение в случае его успеха.

Особенно усердствовал воевода Самбора Юрий Мнишек. Он был обвинен в растрате казенных средств, которые получал как управитель королевскими землями. За это грозила тюрьма, а на его иждивении были довольно молодая вторая жена и дочь Марина. Младшую, Урсулу, удалось выдать замуж за престарелого князя Константина Вишневецкого. Та же судьба ждала и Марину, которой было только 16 лет. «Царевич Дмитрий» был приглашен в Самборский замок и вскоре превратился в преданного воздыхателя воеводской дочери. Отец всячески поощрял влюбленного юношу, полагая, что лучшего зятя ему не найти.

А. С. Пушкин в трагедии «Борис Годунов» исключительно точно описал взаимоотношения между Мариной Мнишек и Григорием Отрепьевым. Вполне возможно, что самозванец открылся своей возлюбленной, но та предпочла сразу же забыть правду в надежде стать русской царицей. В курсе авантюры был, скорее всего, и Юрий Мнишек, но его интересовала не истина, а возможность поправить свое финансовое положение. Овладев сердцем Григория, властная Марина захотела получить и его душу. Для этого он должен был окончательно отречься от православной веры и стать католиком. Вряд ли самозванец долго колебался. Жажда приключений была в нем сильнее каких-либо внутренних убеждений. Но афишировать свою нетвердость в вере он не стал, поэтому тайно отправился в францисканский монастырь и там принял католичество. Папский нунций А. Рангони даже посоветовал Григорию вступить в переписку с папой римским и попросить у Ватикана денег для организации похода на Москву. Тот так и сделал и вскоре получил из Рима благоприятный ответ. Теперь необходимо было вовлечь в затею короля Сигизмунда III. Поскольку тот был ревностным католиком, то и это удалось сделать быстро.

В начале 1604 года Григорий с Юрием Мнишеком прибыли в Краков. Первым делом они посетили нунция Рангони. Тот встретил их ласково, но во время доверительной беседы твердо заявил, что король признает права царевича на престол лишь в том случае, если тот навсегда откажется от греческой веры и дает клятву верности римской церкви. Для Григория подобная «мелочь» препятствием быть не могла. В следующее воскресенье, 17 апреля, самозванец публично дал клятву, что будет верным сыном апостольского престола, и об этом дал собственно ручную запись. После этого Рангони причастил его и миропомазал. Затем один из иезуитов исповедовал нового католика. Неизвестно только, посвятил ли тот его в свою тайну или все обряды остались чистой профанацией.

23 апреля состоялась аудиенция у короля Сигизмунда. Можно предположить, что внешность гостя несколько разочаровала многоопытного монарха. «Царевич Дмитрий» был очень невзрачен: невысокий, крепко сбитый, с круглым некрасивым лицом, темно-голубыми, мрачноватыми и слегка запавшими глазами, жесткими рыжеватыми волосами. Ничего величественного и благородного во всем его облике не было, поэтому признать в нем царственного отпрыска было крайне сложно. Правда Григорий старался держаться молодцом, был боек и разговорчив. По всему было видно, что от своей цели он не откажется и ради нее пойдет на все. Сигизмунд решил, что официально помогать «Дмитрию» он не будет, но предложит денежное содержание (40 000 злотых) и позволит панам добровольно присоединяться к войску «царевича». В будущем, в случае провала затеи, это давало возможность избежать открытого конфликта с царем Борисом, а в случае успеха позволяло надеяться на благодарность претендента на московский трон. Следует отметить, что далеко не все польские вельможи поверили в истинность «царевича». Замойский, С. Жолкевский, В. Острожский и С. Зборовский были категорически против какой-либо помощи ему. Поэтому Сигизмунд поручил вести дела «царевича» самому Юрию Мнишеку: нанимать для него войско, оплачивать расходы, следить за перепиской.

После аудиенции у короля положение самозванца упрочилось. Теперь он уже был официально признанным наследником московского трона и мог предложить свою руку и сердце возлюбленной Марине. Гордая полячка с благосклонностью приняла предложение жениха, но заявила, что свадьба может состояться только тогда, когда «Дмитрий» вернет себе «отчий» трон. Хитроумный Юрий тут же составил текст брачного договора и предложил будущему зятю его подписать. Условия его были такими. 1. После воцарения жених должен был послать в Самбор 1 000 000 польских злотых для уплаты долгов и организации поездки Марины в Москву. Кроме того, он должен был прислать невесте подарки: бриллианты, дорогую посуду из царской казны. 2. После свадьбы Марина должна была получить во владение Новгород и Псков со всеми землями и доходами. В этих городах она имела бы право строить костелы, открывать латинские школы и заводить свои порядки. 3. Будущая царица имела право сохранять свою веру и иметь при своем дворе католических священников. 4. Если «Дмитрий» не вернет себе престол, то Марина может вновь считать себя свободной от всяких обещаний.

Влюбленный самозванец не стал препираться с будущими родственниками и 25 мая 1604 года подписал договор, в котором учитывались интересы только Марины, ведь без помощи поляков он и мечтать не мог о царской короне. Через некоторое время Юрий сообразил, что от брака дочери сам он ничего не выгадает. Поэтому уже 12 июня он потребовал, чтобы самозванец дал письменное обязательство передать в его владение земли бывших княжеств Северского и части Смоленского. На остальную его часть претендовал король Сигизмунд. Лжедмитрий скупиться не стал — он обещал отдать то, что никогда ему не принадлежало.

С этого времени началась активная подготовка к походу на Москву. Юрий стал активно вербовать всех желающих в войско будущего зятя, Григорий окончательно освоился с ролью царевича и важно принимал «ходоков» от запорожских и донских казаков. Среди них было много тех, кто во время голода бежал на юг и был готов вновь вернуться на родину. Наиболее доверительные отношения сложились у самозванца с боевым атаманом Корелой. Последний обладал хорошим военным опытом, поэтому был назначен главой казачьих отрядов. Кроме того, было решено разослать по приграничным русским городам грамоты, в которых рассказывалось о чудесном спасении последнего сына Ивана Грозного и о «винах» царя Бориса, пытавшегося убить законного наследника престола. Одну из грамот было решено адресовать лично Годунову. В ней от имени Лжедмитрия писалось следующее: «Жаль нам, что ты душу свою, по образу Божию сотворенную, так осквернил и в упорстве своем гибель ей готовишь: разве не знаешь, что ты смертный человек? Надобно было тебе, Борйс, удовольствоваться тем, что Господь Бог дал, но ты, в противность воли Божией, будучи нашим подданным, украл у нас государство с дьявольской помощию». Далее в ней перечислялись вины Годунова: воспользовался тем, что царь Федор больше интересовался небесным, и лишил жизни могущественнейших князей Ивана и Андрея Шуйских, ослепил царя Симеона, сослал в монастырь митрополита Дионисия; отправил в Углич наемных убийц (дьяка Михаила Битяговского и 12 спальников во главе с Никитой Качаловым); спровоцировал нападение на Москву крымского хана и умышленно с ним не сражался, чтобы дать тому уйти; нанял зажигальщиков, чтобы поджечь столицу; подкупил убогих и хромых, чтобы они избрали его царем; репрессировал Романовых, Черкасских и Шуйских. В заключение самозванец писал так: «Опомнись и злостию своей не побуждай нас к большему гневу. Отдай нам наше, и мы тебе, для Бога, отпустим все твои вины и место тебе спокойное найдем». В грамоте упоминались имена и фамилии хорошо всем известных представителей знати, поэтому для малосведущих людей ее содержание казалось правдой. На самом деле все «вины» были откровенным вымыслом, потому что при царе Федоре Б. Ф. Годунов не обладал такой властью, чтобы расправляться с видными родами или ссылать митрополита (они были наказаны самим царем Федором за выступление против царицы Ирины). Хорошо известны и обстоятельства обороны столицы от Казы-Гирея в 1591 году, когда основное царское войско стояло в Новгороде и защищать город могли только пограничные полки. В поджоге Москвы официально были обвинены сторонники Нагих. Сильно преувеличенным было и число спальников, якобы отправленных в Углич. Это свидетельство о том, что автор грамоты не знал об устройстве удельного двора в Угличе.

В Москве уже давно ходили слухи о появлении в Польше самозванного «царевича Дмитрия». Но Борис поначалу не придавал им особого значения. Только когда заволновались казаки и жители юго-западных окраин, было решено провести расследование.

Ищейки патриарха Иова вскоре дознались, кто надел на себя маску «изгнанного царевича». Выяснили даже имена спутников Гришки Отрепьева: Варлаама Яцкого, Мисаила Повадина, чернеца Венедикта и какого-то иконника Степана. Их начали разыскивать, чтобы получить показания против самозванца. Это заставило польских сторонников Лжедмитрия принять ответные меры — находящиеся в Польше чернецы были посажены в тюрьму. Тогда Иов направил грамоту польскому духовенству о том, что выдающий себя за царевича человек является монахом-расстригой Гришкой Отрепьевым, поэтому ему нельзя верить. Аналогичная грамота была отправлена и королю Сигизмунду. Но обе они остались без ответа. В Польше никто не хотел знать истину.

Царь Борис попытался было изобличить Григория с помощью его дяди Смирного Отрепьева. Но того к «царевичу» не допустили. Ни с чем он был вынужден вернуться в Москву. Все это начало пугать мнительного Бориса Годунова. По его приказу в Москву тайно привезли мать царевича Дмитрия Марфу. Вместе с женой он устроил ей допрос, но ничего не добился. Хитрая монахиня-царица упорно повторяла, что точно не знает, жив ее сын или нет, поскольку некие знатные люди, которых уже нет в живых, сообщали о его возможном спасении. Естественно, что ни Борис, ни Мария не желали услышать столь неопределенный ответ. В сердцах царица даже решила изувечить свою предшественницу. Со свечой в руке она попыталась выжечь глаза Марфе. С трудом Борис остановил жену. После этого монахиню вновь отправили в ссылку, но уже поближе к столице.

Слухи о царевиче стали активно распространяться по всей стране. Они докатились даже до отдаленного Антониево-Сийского монастыря, где томился Федор Никитич Романов, в монашестве Филарет. Он сразу понял, что авантюра была затеяна кем-то из его бывших слуг. В случае успеха «Дмитрия» его положение могло счастливо перемениться. Царский пристав вскоре был вынужден написать, что ссыльный боярин вновь повеселел, стал вспоминать свою прежнюю жизнь, охоту, развлечения и говорить окружающим, что они вскоре увидят, каким он станет. В ответ Борису оставалось только еще больше ужесточить контроль за опальным.

Некоторые городовые воеводы пытались оказать царю Борису услугу и самостоятельно выступали с разоблачением самозванца. Но в итоге попадали впросак. Так, черниговский воевода М. Ф. Кашин отправил в Польшу грамоту, в которой написал, что настоящий царевич Дмитрий сам зарезался в Угличе лет 16 назад, то есть в 1588 году. Самозванец же является чудовским монахом, бежавшим в Польшу в 1593 году. Поляки тут же заметили хронологические ошибки и лишь посмеялись над «разоблачениями» воеводы.

Тем временем Лжедмитрий превратился в настоящего полководца: лихо скакал на коне, умело обращался с самым разнообразным оружием, освоил азы военной тактики и стратегии. Правда, его армия состояла всего из 2000 шляхтичей и нескольких казачьих отрядов. Надежда была только на смелость и решительность. Гришке терять было нечего, а приобрести можно было целое царство, и он был готов яростно броситься в бой с любым противником. Личное бесстрашие и отвага очень ценились всеми воинскими людьми, поэтому по сравнению с царем Борисом у самозванца были большие преимущества. Своей неказистой внешности он постепенно придал более внушительный вид: старался появляться в публичных местах только на коне, носил высокие шапки, блестящие латы, которые хорошо обтягивали его крепкий торс. Рыжие волосы Гришка коротко стриг и прятал под меховой опушкой, бороду же и усы пришлось сбрить, чтобы прежние знакомцы не опознали в нем чудовского дьякона. Наконец осенью 1604 года стало ясно, что пора двигаться в путь к заветной цели.

Поход на Москву

По воспоминаниям современников, в 1604 году начались странные явления. В небе по ночам появлялись огромные огненные столбы, как бы сражавшиеся друг с другом; луна двоилась, солнце троилось. Смерчи сносили кресты с церквей, животные и звери вели себя необычно: волки и собаки набрасывались на сородичей, а лисы появлялись на улицах городов. Летом показалась яркая комета с огненным хвостом. Испуганный Борис тут же попросил привезти астролога из Ливонии, чтобы тот истолковал небесное явление. Ответ старца оказался неутешительным: следовало беречь границы от чужеземных гостей. Об этом царь знал и без астролога.

В середине августа Лжедмитрий выступил в поход. Под его началом было не больше 2000 всадников. Ближе к границе обещали присоединиться запорожцы и донцы. Князь К. Острожский, боясь, что армия царевича начнет грабить своих, проводил ее до самой границы, до Днепра. Это заставляло двигаться быстро, без длительных привалов и остановок.

В октябре Лжедмитрий вступил на русскую землю. В первом же приграничном городе Моравске его ждала удача. Увидев перед собой польскую конницу и не имея собственных сил для обороны, жители поспешили присягнуть «истинному сыну Ивана Грозного». Соседний Чернигов попытался было организовать оборону. Воевода И. А. Татев не желал сдаваться. Однако жители узнали о сдаче Моравска и решили последовать его примеру. Они связали царских воевод и вступили в переговоры с посланцами Лжедмитрия.

В итоге город присягнул «царевичу», и его жители даже получили часть своего имущества, захваченного казаками на посаде во время осады.

Вести об успехах «Дмитрия» быстро распространились по северским городам. Путивль, Рыльск, Севск, Кромы и другие не захотели с ним сражаться и отправили посланцев с крестоцеловальными записями. Тут только царь Борис окончательно очнулся от спячки и направил на Северщину верных и опытных воевод. Но было уже поздно. Н. Р. Трубецкому и П. Ф. Басманову удалось закрепиться только в Новгороде-Северском. Когда Лжедмитрий приблизился к городу, они оказали ему отчаянное сопротивление. Для поляков это стало полной неожиданностью. Они не имели привычки брать города-крепости и начали укорять своего полководца в том, что тот поставил перед ними непосильную задачу. Многие шляхтичи даже стали подумывать о том, чтобы вернуться домой. Обнадеживало лишь то, что на помощь осажденным никто не шел и что все больше и больше городов присягали «царевичу».

Мужественная оборона Новгорода-Северского остановила победоносный ход самозванца. Царю Борису удалось собрать достаточно большое войско и выставить его против своего врага и соперника. Во главе него был назначен опытный полководец Ф. И. Мстиславский. Несмотря на численный перевес, царские воеводы действовали как-то вяло и нерешительно. Некоторые даже поговаривали про себя, что против природного государя у них даже рука не поднимается. Лжедмитрий же, напротив, был до дерзости смел и отважен. Воодушевляя свое «рыцарство», на лихом коне он был готов броситься в бой против наступающих многочисленных полков. В итоге состоявшаяся 21 декабря 1604 года битва под Новгородом-Северским была проиграна войском Бориса. Главный полководец Мстиславский был сбит с коня и весь изранен. Остальные дрогнули и с большими потерями отступили. На поле боя осталось более 4000 убитых.

Очевидцы рассказывали, что после победы Лжедмитрий, гордо объезжая поле боя, увидел тысячи трупов русских воинов и горько заплакал. Может быть, на какой-то миг в нем проснулась совесть, и он пожалел о том, что затеял авантюрную борьбу за русскую корону? Получалось, что ради его непомерного честолюбия и странной прихоти гибли ни в чем неповинные люди. Но отступать было уже поздно. Вытерев слезы, Григорий стал думать о том, что ему делать дальше. Вскоре оказалось, что поляки уже устали сражаться и желают получить щедрое жалованье за свою доблесть. Деньги можно было получить, ограбив местное население. Но делать этого ни в коем случае было нельзя. У русских людей тут же пропала бы вера в доброго и справедливого «царя Дмитрия». Самозванец попытался было получить помощь у Юрия Мнишека, но оказалось, что тот собрался домой под предлогом того, что ему нужно принять участие в сейме. Он лишь посоветовал выплатить жалованье наиболее отважным воинам, чтобы вместе с ними остались и другие. Лжедмитрий последовал совету, но оказался в еще худшем положении. Не получившие денег воины начали буйствовать и грозить ему самому расправой. Во время стычки с него стащили соболью шубу и намяли бока. А один из шляхтичей даже пожелал «царскому сыну» поскорее оказаться посаженным на кол. (Поляки, видимо, не верили в его истинность.) Кончилось дело тем, что около лжецаревича осталось только 1500 поляков и небольшое количество русских сторонников. Для 50 000 царского войска смять их не представляло труда. Но воеводы бездействовали, ожидая указов из Москвы. Они даже побоялись известить Бориса о проигранной битве и тяжелом ранении Мстиславского. Несомненно, что в их рядах уже тогда начала зреть измена. Несколько улучшили положение самозванца запорожские казаки. Почти 12 000 их прибыло в Севск, где была устроена ставка. Считая свои силы достаточными, Лжедмитрий решил первым напасть на царское войско, расположившееся в Добрыничах. К этому времени царь Борис захотел провести перегруппировку главных воевод. П. Ф. Басманов был отозван в Москву для щедрого награждения, а в помощь Мстиславскому был отправлен опытный военачальник В. И. Шуйский. Хотя последний не питал к царю Борису Годунову симпатий, но в истинность царевича не верил, поскольку лично участвовал и в разбирательстве угличской трагедии, и в похоронах настоящего Дмитрия.

21 января 1605 года Лжедмитрий начал атаку на Добрыничи. Он полагал, что внезапность и смелость нападения вновь принесут ему удачу. Однако просчитался. Первыми, по его плану, должны были напасть казаки и смять передовой полк. Поначалу все складывалось по задуманному. Казаки прорвались сквозь русские полки и, когда за ними устремились поляки, вдруг оказалось, что казаки повернули назад и в ужасе начали давить своих же. Дело было в том, что за передовым полком была спрятана артиллерия. Она ударила по казакам и обратила их в бегство. Напрасно Лжедмитрий пытался образумить своих воинов, напрасно просил их остановиться. Разгром был полным. Сам полководец едва спасся. Один конь под ним был убит, второй — ранен. Пришлось бросить даже любимое позолоченное копье, украшенное тремя белыми перьями (в числе трофеев оно было отправлено в Москву). В этом сражении самозванец потерял всю свою пехоту, 15 знамен и штандартов, 30 пушек и пять или шесть тысяч убитыми. Знамена, трубы и барабаны с триумфом отправили в Москву. Всех его сторонников, взятых в плен, тут же повесили.

Лжедмитрий смог найти убежище только в Путивле, где местные воеводы очень к нему благоволили. Однако без армии дальнейшая борьба с Б. Ф. Годуновым казалась бессмысленной, и Гришка стал подумывать о том, чтобы бежать в Польшу. Однако вскоре он узнал, что среди возможных подданных у него много сторонников и складывать оружие вовсе не стоит. По совету путивльского воеводы В. М. Мосальского-Рубца и дьяка Б. И. Сутупова началось формирование русского окружения самозванца. У него появились Боярская дума, двор, приказы. Первым боярином стал сам князь Мосальский, дьяк Сутупов — печатником, дворецким — дворянин А. В. Измайлов. Новые назначения подстегнули остальных представителей знати к тому, чтобы задуматься о перемене господина. По всему было видно, что служить Дмитрию выгоднее. Он никого не наказывал, был щедр на награды и пожалования, любил не чванливых князей и бояр, а воинских людей. К тому же сам был доблестным воякой. Это особенно импонировало молодым дворянам, не имевшим шансов выдвинуться при старом царе Борисе Годунове. К тому же из Путивля приходили слухи, что «царевич» — истинно православный человек. По его приказу из Курска доставили чудотворную икону Богоматери, которую встретили с большим почетом и установили в его покоях. С этого времени Курская Богоматерь стала для самозванца самой почитаемой иконой. Каждое утро он истово молился перед ней и не расставался с образом всю оставшуюся жизнь. Даже в кремлевском дворце эта икона занимала самое почетное место.

Вскоре в Путивль пришла весть о том, что «Дмитрию» желают служить жители Царева-Борисова, Белгорода, Оскола, Валуйки, Комарицкой волости. При новом дворе оказались Б. М. Лыков, Б. П. Татев, Д. В. Туренин, Ф. И. Шереметев, князья Барятинские и ряд других воевод.

Измену многих воевод было легко объяснить. В. М. Мосальский вряд ли забыл свою недавнюю ссылку в Сибирь, дьяк Б. И. Сутупов в переходе на сторону Лжедмитрия увидел шанс выдвинуться, князья Барятинские побывали в Сургуте и Березове, Ф. И. Шереметев — в Тобольске, в Пелыме совсем недавно служили В. Г. Долгорукий и Г. Г. Пушкин. В. В. Голицын и его брат Иван, хотя и были знатными князьями, с трудом поднимались по лестнице чинов, к тому же их родственник А. И. Голицын в 1603 году попал в опалу и был пострижен в монахи Иосифо-Волоколамского монастыря, а брат, А. В. Голицын, был отправлен в Тобольск на смену Шереметеву. В. К. Черкасский вряд ли был благодарен царю Борису за то, что тот уморил в ссылке его родственника Б. К. Черкасского. Словом, у очень многих представителей знати были причины испытывать ненависть к Годунову и желать ему поражения.

В некоторых городах возникла новая инициатива — жители собирали деньги и формировали отряды помощи «прирожденному государю». Они были готовы отправиться в Путивль, но даже это не потребовалось. Царская армия бездействовала и разваливалась на глазах. Б. Ф. Годунов попробовал было захватить хотя бы Кромы. Туда был направлен полк под командованием Ф. И. Шереметева с несколькими орудиями для обстрела города. Но на помощь осажденным пришли казаки во главе с атаманом Корелой и умело организовали оборону. Шереметев, недавно вернувшийся из сибирской ссылки, особо не старался и не усердствовал. Тогда к Кромам подошла вся армия и попыталась выбить горстку казаков из крепости. Но и это не удалось. Началась слякотная весна. Войско оказалось в болотистой местности под открытым небом. Многие начали болеть. Наиболее отчаянные самовольно бежали домой.

В Москве царь Борис был не в силах что-либо изменить. В ярости он попытался было карательными мерами пресечь крамолу в Комарицкой волости, но это лишь усилило популярность Лжедмитрия среди простого населения. Постоянно ухудшающаяся ситуация настолько повлияла на здоровье царя, что 13 апреля 1605 года он умер от апоплексического удара. Для Лжедмитрия это означало полную победу. Новое московское правительство царицы Марии Григорьевны и царевича Федора Борисовича оказалось слабым и неспособным что-либо изменить. Вместо того чтобы усилить армию, стоявшую под Кромами, оно ее ослабило, отозвав в столицу главных воевод: Ф. И. Мстиславского, В. И. Шуйского и его брата Дмитрия. Новые назначения оказались на редкость неудачными, поскольку вызвали массовое местничество среди всех воевод. В него включились даже родственники Годуновых З. Сабуров и А. Телятевский, не понимая, что «рубят сук, на котором сидят». Каждый считал, что его должность слишком низка и умаляет родовую честь, поэтому отказывался служить, требовал боярского суда и более высокого для себя назначения.

Лжедмитрий был хорошо осведомлен о ситуации в царской армии и стал принимать меры к ее окончательному разложению. Опытные лазутчики передавали воеводам «прелестные» грамоты, в которых «царевич» обращался к ним со «всей ласкою и любезностью», убеждал в своей истинности и обещал не наказывать за службу «узурпатору Борису», поскольку она была невольной. Простым воинам он писал так: «Поставьте меня перед Мстиславским и моей матерью, которая, как я знаю, жива, но терпит великое бедствие под властью Годуновых, и коли они скажут, что я не истинный Дмитрий, то изрубите меня на тысячи кусков». При этом он хорошо знал, что ни Мстиславского, находящегося в Москве, ни Марфу Нагую те спросить не смогут. В итоге некоторые воеводы даже вступили с Лжедмитрием в переписку, а рядовые воины начали мечтать о том, чтобы тот поскорее взошел на престол.

Ослабляя царскую армию, самозванец в то же время укреплял свои позиции в Кромах. Казакам удавалось подвозить осажденным продовольствие и боеприпасы. Хотя крепость была разрушена до основания, вырыли земляные укрепления. Бесстрашный Корела постоянно устраивал внезапные вылазки и, метко стреляя, наносил противнику ощутимый урон. Кроме того, по его приказу на горе устраивались под звуки труб и барабанов шумные застолья, вызывавшие зависть у стоявших в болоте русских воинов.

Нареченный царь Федор Борисович отправил в армию новгородского митрополита Исидора, чтобы привести воинов к присяге. Но его приезд послужил для них сигналом к тому, чтобы окончательно перейти на сторону Лжедмитрия. На 7 мая главные воеводы назначили наступление на Кромы, но это было сделано лишь для того, чтобы внести сумятицу и неразбериху в войско. П. Ф. Басманов, В. В. Голицын и его брат Иван заранее сговорились с кромчанами о том, что перейдут на их сторону и свяжут всех сторонников Годуновых. Утром от русского лагеря в сторону Кром поскакал всадник на вороном коне. Он подъехал к крепости и подал условный сигнал. Тогда из ворот выехали казаки и с остервенением напали на лагерь царской армии. А в это время их сторонники начали поджигать свои же палатки и укрепления. Это произвело настоящую панику. Часть воинов бросилась к мосту через кромский ров, где стоял священник с крестом для приведения всех желающих к присяге «Дмитрию». Часть побежала прочь, надеясь добраться либо до своего дома, либо до Москвы, часть пыталась оказать сопротивление врагу. Но они тут же были либо убиты, либо схвачены.

Перешедшие на сторону самозванца воеводы тут же отправили в Путивль И. В. Голицына с известием о том, что готовы ему служить и что у Годуновых нет больше армии. Лжецарь щедро наградил сеунчика (гонца с радостной вестью) и отправил под Кромы своего кравчего Б. М. Лыкова с посланием. В нем говорилось, что «законный наследник престола» объявляет всем свою милость, готов жаловать и впредь и повелевает каждому либо вернуться домой, либо остаться в войске до тех пор, пока «он сам не въедет в столицу». Многие дворяне, измученные долгой войной, тут же отправились к своим семьям, полагая, что вопрос о новом царе уже решен. Через некоторое время Лжедмитрий решился самолично прибыть под Кромы, правда, в окружении наиболее преданных полков. Там он распорядился отправить большую часть прежних царских воинов под Тулу и Калугу. Им следовало расчистить путь к Москве. Около Серпухова состоялось сражение с последними сторонниками Годуновых. Это были лишь пешие стрельцы, и дворянской коннице не представляло большого труда их смять. После этого путь к столице оказался открытым. Но Лжедмитрий уже не хотел рисковать, предпочитая доверить расправу над своими противниками новым сторонникам. Сам он расположился в Туле, где начал принимать гонцов из городов, кающихся царских воевод и заниматься рассылкой грамот о своих победах. Они должны были окончательно уверить всех русских людей в том, что он царский сын.

Москвичи тем временем пребывали в страхе и волнении. Никто не помышлял о защите нареченного царя Федора Борисовича. Да и сам он бездействовал, находясь в непонятном оцепенении. Даже его многочисленные родственники не думали о том, чтобы либо организовать оборону Кремля, либо куда-нибудь бежать. Большинство собиралось ехать в Тулу на поклон к самозванцу.

1 июня утром в город смело въехали два гонца от «царя Дмитрия». Отвагу им придавала не только уверенность в том, что многие горожане их поддержат, но и то, что за ними следовала разгоряченная толпа жителей Красного села. На Лобном месте они остановились и заявили, что уполномочены прочесть «царскую грамоту». Многие москвичи узнали гонцов — это были местные дворяне Гаврила Пушкин и Наум Плещеев. Вскоре огромная толпа смолкла и приготовилась слушать грамоту. В ней писалось следующее:

«Мы, Дмитрий, Божиею милостию царь и великий князь всея Руси, блаженной памяти покойного царя Ивана Васильевича истинный сын, находившийся по великой измене Годуновых столь долгое время в бедственном изгнании, как это всякому хорошо ведомо, желает всем московитам счастья и здоровья. Это уже двадцатое письмо, что я пишу к вам, но вы все еще остаетесь упорными и мятежными, также вы умертвили всех моих гонцов, не пожелав их выслушать, также не веря моим многократным правдивым уверениям, с которыми я столь часто обращался ко всем вам. Однако я верил и понимал, что то происходит не от вас, а от изменника Бориса и всех Годуновых, Вельяминовых, Сабуровых, всех изменников Московского царства, притеснявших вас до сего дня; и мои письма, как я разумею, также задержаны ими, и по их повелению умерщвлены гонцы. Того ради я прощаю вам все, что вы сделали против меня, ибо я не кровожаден, как тот, кого вы так долго признавали царем, как можно было хорошо приметить по моим несчастным подданным, коих я всегда берег, как зеницу ока моего, а по его повелению предавали жалкой смерти, вешали, душили и продавали диким татарам. От того вы могли легко приметить, что он не был вашим законным защитником и неправедно завладел царством. Но все это вам прощаю опять. Схватите ныне всех Годуновых с их приверженцами как моих изменников и держите их в заточении до моего прибытия в Москву, дабы я мог каждого наказать, как он того заслужил, но больше пусть никто в Москве не шевелит пальцем, но хранит все, и да будет над вами милость Господня».

Прочитанная грамота произвела на москвичей большое впечатление. Они поняли, что «царь Дмитрий» не гневается на них, готов любить и миловать, но для этого следовало сделать небольшой пустяк — арестовать всех Годуновых и их сторонников. Поэтому сначала все пали ниц и воздали хвалу «царю и великому князю всея Руси Дмитрию Ивановичу», а потом с шумом и криком бросились в Кремль. Там они схватили царя Федора, его сестру и мать и на водовозной телеге отвезли на старый боярский двор. Одновременно были посажены под стражу все их многочисленные родственники, при этом дома и дворы их были ограблены до последней нитки и гвоздя. Только на следующий день бояре смогли взять управление городом в свои руки. Некоторые из них тут же отправились бить челом новому царю в Тулу, чтобы получить прощение и сохранить свое положение. Другие принялись рассылать по всей стране грамоты о том, что Бог даровал истинного государя и что все население должно дать ему клятву верно и преданно служить. Духовенство обязано было по всем церквям молиться за здравие «царя Дмитрия Ивановича».

Наконец-то самозванец смог упиться своим триумфом. В его лагерь под Тулой каждый день прибывали самые знатные люди государства с выражением преданности и приносили дорогие подарки. Из царской казны привезли много денег, богатую одежду, роскошную карету, превосходных лошадей, а также все, что было необходимо для его торжественного взъезда в столицу. Но он не мог чувствовать себя спокойно, пока были живы царь Федор Борисович и царица Мария Григорьевна. Поэтому в Москву были отправлены те, кто желал особо выслужиться перед новым государем. В. В. Голицыну, В. М. Мосальскому и А. Шерефединову был дан тайный приказ — умертвить пленников. 7 июня Федор и его мать были убиты. Красавицу Ксению оставили на утеху лжецарю, поскольку она никакой опасности для него не могла представлять — на Руси не было практики избрания на престол женщин.

Теперь можно было идти к заветной цели без всяких помех. Вся страна была готова служить новому государю. Подданные толпой хлынули к Туле, чтобы увидеть «своего героя» и попросить у него милости. Он никому не отказывал и даже вступал в беседы, рассказывая о своих злоключениях по вине Годуновых. От этого многие воспылали к нему еще большей симпатией. Правда, находились и такие, которые в глубине души сомневались в истинности «Дмитрия», а некоторые хорошо знали, что он обманщик. Особенно опасен был патриарх Иов, некогда пригревший около себя Гришку. Поэтому он был заранее схвачен и с позором отправлен в Старицу. Там иерарх вскоре ослеп, возможно, не без помощи сторонников самозванца, чтобы никогда не иметь возможности разоблачить обманщика.

Разослали по тюрьмам и родственников Бориса. Некоторые вскоре погибли от голода, другие оказались на поселении в Сибири. Гроб с телом бывшего царя с позором выкинули из Архангельского собора и закопали в убогом Варсонофиевском монастыре. Там же захоронили Федора с Марией Григорьевной. Официально объявили, что они отравились ядом и как самоубийцы не заслуживают почетных похорон.

После этого Лжедмитрий двинулся к Москве, 19 июня достиг пригорода. На следующий день был назначен торжественный въезд. Для него самозванец облачился в царские одежды, надел на голову золотую корону, в руку взял скипетр. Не менее богато был украшен и его аргамак. Вокруг него образовалась свита из поляков и казаков. Боярам было позволено ехать сзади. В столице все улицы, по которым должен был проехать «царь», запрудил народ. Все были в лучших одеждах и плакали от радости. Некоторые наиболее смелые горожане влезали на крыши, стены и ворота, чтобы все лучше видеть. На въезде к храму Василия Блаженного, носившего в то время название Иерусалим (около него устраивали шествие патриарха на «ослята», имитирующее въезд Иисуса Христа в Иерусалим), Лжедмитрий остановился, быстро снял царский венец, слегка кивнул и тут же надел убор. Этого требовал обычай, но показывать рыжую шевелюру было опасно. Потом он окинул взором стены Кремля, Красную площадь и притворно заплакал, истово благодаря Бога за то, что продлил его жизнь и позволил вновь увидеть Москву и своих подданных. Все присутствующие от умиления тоже начали горько рыдать. Вскоре из ворот Кремля вышли представители духовенства с иконой Владимирской Богоматери, крестами и хоругвями. Лжедмитрию пришлось слезть с коня и поцеловать святыню. Однако сделал он это настолько неумело, что некоторые духовные лица тут же усомнились в том, что он истинный царский сын, а некоторые даже узнали в нем дьякона Григория Отрепьева. Поняв, что может быть разоблачен, на следующий день самозванец приказал бросить в темницы старых знакомцев и там их умертвить.

Тем временем церемония въезда «Дмитрия» в Кремль продолжилась. Зазвенели колокола, и торжественная процессия двинулась дальше. Около дворца все начали кричать: «Да здравствует наш царь Дмитрий Иванович, государь всея Руси!» Самозванец же, по обычаю, стал обходить главные соборы: Успенский, Архангельский, Благовещенский. Всюду он молился и воздавал хвалу Господу за возвращение «отчего» престола. Наконец он вошел в Грановитую палату, где был устроен грандиозный пир. Правда, бояре тут же отметили, что вокруг Кремля была установлена стража, состоящая из казаков и иностранных наемников. Все они были вооружены пищалями, саблями и другим оружием. Многим не понравилось то, что во время посещения «царем» соборов поляки, сидя на лошадях, трубили в трубы и били в барабаны. Это нарушало святость обряда и отвлекало от благочестивого настроя. Вся дворцовая прислуга была тут же заменена. Лишились своих должностей и некоторые дьяки, жильцы, стольники и т. д. Впрочем, это не вызвало особого удивления, поскольку так происходило всегда при смене государя.

Новым патриархом стал грек Игнатий, до этого возглавлявший Рязанскую архиепископию и первым из иерархов прибывший к самозванцу. Он не имел тесных связей с русским духовенством, отличался веротерпимостью и не слишком благочестивым поведением. Именно такой пастырь и был нужен самозванцу, планировавшему провести в церкви большие реформы.

На престоле

Прежде всего Лжедмитрий решил отблагодарить тех, кто помог ему сесть на престол. Денежные награды получили казаки и поляки, большие суммы и подарки были отправлены в Самбор. Однако далеко не все почувствовали себя довольными. Некоторые ожидали от лжецаря большей щедрости, особенно шляхтичи. Затем началось формирование правительства. Отныне Боярская дума стала называться Советом светских лиц. Ведущее место в нем занял князь Ф. И. Мстиславский, считавшийся царским родственником (его отец был троюродным племянником Ивана IV). За ним шли князья В.И. и Д. И. Шуйские. Далее — князь И. В. Воротынский. При царе Борисе он занимал одно из последних мест, самозванец же возвысил его, видимо, оценив то, что тот первым из знати прибыл в Тулу.

Новым лицом среди бояр стал М. Ф. Нагой, брат Марфы Нагой. Самозванец вызволил из ссылки своего мнимого дядю и сделал конюшим. За ним оказался князь Н. Р. Трубецкой, далее другие Нагие: Андрей, Михаил, Афанасий, Александр. Чин дворецкого получил В. Мосальский, не имевший никаких шансов стать боярином при царе Борисе. Получили боярство и младший брат Шуйских Иван Иванович, и еще один Нагой — Григорий Федорович.

В придворной иерархии, вопреки ожиданиям, князья Голицыны оказались ниже, чем им хотелось бы. При Борисе они шли вслед за Шуйскими, а теперь пропускали вперед Воротынского, Нагих, Мосальского. Но их число в совете увеличилось: к Ивану Ивановичу и Василию Васильевичу добавились Иван Васильевич и Андрей Васильевич. П. Н. Шереметев из окольничих был переведен в бояре. Возвысился и П. Ф. Басманов, который в Думе Бориса был на предпоследнем месте. Князь В. К. Черкасский, не имевший особых заслуг перед самозванцем, оказался ниже прежнего своего положения. Ухудшилось положение и А. П. Куракина, бывшего раньше в Боярской думе седьмым. А вот Ф. И. Шереметев из воевод сразу был произведен в бояре. Это стало наградой за «нерадение» Годунову под Кромами и сдачу Орла. Аналогично возвысился князь Б. П. Татев, сдавший «царевичу» Царев-Борисов. Стал боярином и И. С. Куракин, воевода Тулы, правда, после этого он поехал воеводой в Смоленск. В Совет вошел и И. Н. Романов, которого самозванец также считал своим родственником, при Борисе он был в опале. Приблизительно на своих местах остались бояре Ф. И. Хворостинин и М. Г. Салтыков. И. Н. Одоевский-Большой из стольников был произведен в бояре, видимо, за свою знатность. Наконец-то боярином стал и бывший любимец Ивана Грозного Б. Я. Бельский. Борис его не жаловал и не раз отправлял в ссылку. Самозванцу он понравился тем, что публично признал его истинность и помогал Г. Пушкину и Н. Плещееву сагитировать москвичей на восстание против Годуновых.

Князю А. А. Телятевскому удалось на время остаться в Совете (для этого он с покаянием ездил в Тулу), но потом его отправили на воеводство в Чернигов. Удивительным оказалось возвышение М. Б. Сабурова, считавшегося родственником Годуновых. Он был воеводой Астрахани и долго отказывался признавать власть Лжедмитрия. Возможно, присвоением ему боярства самозванец хотел показать, что стремится быть объективным и награждает за воинскую доблесть. Новыми боярами стали С. А. Куракин, В. В. Кольцов-Мосальский, Д. Б. Приимков-Ростовский, Ф. Т. Долгорукий, М. В. Скопин-Шуйский. Последний получил к тому же должность великого мечника за свой высокий рост и дородство. Все эти лица либо были жертвами репрессий царя Бориса, либо успели выслужиться перед Лжедмитрием. Щедрыми наградами он как бы подтверждал свое царское происхождение.

В состав Совета не вошли некоторые бояре Бориса: С.В. и С. Н. Годуновы были брошены в тюрьму и там умерли, М. М. Годунов был отправлен воеводой в Тобольск, М. П. Катырев-Ростовский — в Новгород. Бывший любимец Годунова боярин М. Г. Салтыков поехал в Иван-город. П. И. Буйносов-Ростовский — в Ливны. В целом же число бояр увеличилось с 20 человек до 38. (Б. М. Лыков, хотя и имел большие заслуги перед самозванцем, но сначала получил только должность кравчего, боярином стал позднее.)

Много появилось и окольничих. Это звание получили находящийся в опале дьяк В. Я. Щелкалов, городовой воевода В. И. Кольцов-Мосальский, князь Г. Б. Долгорукий, воевода А. Ф. Жировой-Засекин, опальные И.П. и В. П. Головины, Г. П. Ромодановский, И. Ф. Колычев, И. И. Курлятев, стольник А. Р. Плещеев. Прежние окольничие из числа родственников и любимцев царя Бориса были отправлены либо в ссылку в Сибирь, либо на дальние воеводства.

Печатником и великим секретарем стал выслужившийся в Путивле Б. И. Сутупов, подскарбием надворным и секретарем — А. И. Власьев, сокольничим — Г. Г. Пушкин (это назначение стало наградой за организацию московского восстания против Годуновых). Думными дворянами стали: Я. К. Зюзин (ранее был стряпчим), В. Б. Сукин (сохранил свой чин, но потом был отправлен на дальнее воеводство), Г. И. Никулин (был головой), А. В. Измайлов (ранее был головой, в Путивле выслужился).

В целом Совет светских лиц стал намного больше, чем прежняя Боярская дума. Самозванец не только возвысил тех, кто помог ему воцариться, но также мнимых родственников и молодую поросль наиболее знатных родов. При этом в Совете не стало каких-либо доминирующих группировок, и контролировать его деятельность стало довольно сложно, но Лжедмитрий, видимо, не задумывался о том, как будет править со столь аморфным и раздутым органом.

Довольно скоро лжецарь избавился от некоторых несимпатичных лиц, отправив их на воеводство. В Казань получили назначение боярин С. А. Волошский и М. С. Туренин, в Тобольск — князь Р. Ф. Троекуров, где уже были Н. В. Годунов и А. И. Вельяминов. На Верхотурье оказался окольничий С. С. Годунов, в Пелыме — И. М. Годунов, в Туринске — И. Н. Годунов, в Берёзове — князь П. А. Черкасский, в Сургуте — князь И. Ф. Жировой-Засекин, в Таре — князь С. И. Гагарин. В поволжских городах место Нагих и Головиных заняли родственники царя Бориса: в Свияжске — окольничий Я. М. Годунов и думный дворянин В. Б. Сукин, в Ядрине — Н. Д. Вельяминов, в Чебоксарах — Г. И. Вельяминов, в Цивильске — А. И. Вельяминов, в Курмыше — Я. А. Вельяминов, Кузьмодемьянске — З. И. Сабуров (он был одним из главных местников в царской армии под Кромами), в Санчурске — Ф. Т. Вельяминов, в Царёве-Кокшайске — Т. Г. Вельяминов, на Тетюшах — А. П. Вельяминов, в Самаре — Б. А. Вельяминов. Подальше от двора были отосланы и видные воеводы Бориса: М. П. Катырев, М. Ф. Кашин, В.П, Морозов, Л. О. Щербатый, М. Г. Салтыков. В Астрахани оказался И. Д. Хворостинин, Ф. П. Барятинский — в Иван-городе, Б. М. Сабуров — в Цареве-Борисове.

По-новому стал называться и Освященный собор — Совет духовенства. Его возглавил патриарх Игнатий. Но пока Лжедмитрий не стал особо вмешиваться в духовные дела, боясь разочаровать православных верующих. Чтобы окончательно закрепиться на московском троне, самозванец начал спешную подготовку к венчанию на царство, хотя некоторые советовали отложить его до нового года, т. е. до 1 сентября.

Население страны продолжали приводить к присяге новому царю. Однако далеко не все верили в его истинность. Больше всех негодовал князь В. И. Шуйский, лично принимавший участие в похоронах настоящего царевича Дмитрия, погибшего в 1591 году в Угличе. Имея торговые связи с посадским населением Москвы, он начал убеждать всех в том, что престол захватил авантюрист и самозванец. Вероятно, князь действовал очень неосторожно, поэтому о его крамольных речах стало известно П. Ф. Басманову. Желая выслужиться, тот сразу донес о заговоре лжецарю. Для Гришки, уже вошедшего в роль государя, это известие стало полной неожиданностью. Он мог подозревать кого угодно в измене, но не Шуйских, которых поставил в своем правительстве на одно из самых видных мест. К тому же разоблачение со стороны столь знатных и всем известных бояр было для него опасным.

Но самозванец решил до конца играть роль доброго государя, поэтому поручил боярам самим разбираться с крамольниками. В итоге по решению суда Шуйский и его сторонники были схвачены, допрошены и признаны виновными по всем статьям. На 25 июня была назначена казнь. Хотя Лжедмитрий не включил себя в число судей, но в допросе обвиняемых все же принял участие й с большим искусством изобличил их во лжи и навете. Все присутствующие были изумлены логикой его ума.

Следует отметить, что дискутировать с теми, над кем уже занес топор палач, было не так уж сложно. Правда после всех разбирательств казнили только простолюдинов. В. И. Шуйский был помилован и вместе с братьями сослан в Галичскую волость. Лжедмитрий не захотел обагрять свои руки кровью одного из самых знатных князей. Это произвело бы самое отрицательное впечатление на русскую и польскую общественность. Источники, правда, утверждали, что это решение он принял не сам, а по совету не то поляков, не то русских бояр. Называли даже имя его мнимой матери Марфы Нагой, но ее в то время еще не было в столице. Возможно, позднее именно она уговорила «сына» поскорее помиловать знатных князей и вернуть их ко двору. (В ссылке Шуйские пробыли совсем недолго.)