Пастушка Анка

И с сыром — то же. Исчезает, лишь только тень моя на него упадёт. Чем же я виноват? Почему он не бежит от меня, как мышь, а сам ко мне в рот лезет? Вот я, например, не кидаюсь же в пасть злодея и блохолова Жучи. И пожалуйста: по сей день шкуру сберёг в целости и сохранности.

Однако куда всё-таки везёт меня мой дед?.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Мельница, на которую и солнце не глядит. От куриной печёнки до слоновьей печени. Запахи незнакомой корчмы

— Да, деваться некуда. Убить его, озорника, и дело с концом! Ворюга паршивый! Ведь до того обленился, что мыши из его усов косички заплетают, а он — хоть бы что!

Но как ни ругался дед, а всё жаль ему было усатого мурлыку, единственного своего дружка на одинокой и пустой мельнице.

Тришина водяная мельница стояла далеко от села, как раз у входа в ущелье, такое тесное и мрачное, что сюда солнце даже в полдень не заглядывало. Так что и деду и коту приходилось определять время по самым точным в мире часам — как живот подскажет, что обедать пора, так Триша и говорит:

— Тоша, давай обедать. Солнце, наверно, уже за гору перевалило.

Крестьяне, если у них спрашивали, как пройти на мельницу, отвечали обычно так:

— А, мельница дяди Триши?! Это там, где черти ночуют, где ещё не рассвело, а уже смеркается, там, где дорога заблудилась и в ущелье за мельницей без следа пропала. Идите по следу собачьего князя Жучи — как раз туда и попадёте.

И правда, крестьяне ходят на мельницу редко. Зато собачий князь наведывается туда каждодневно, чтобы устроить засаду на кота Тошу. Пёс точит на него зубы из-за какой-то печёнки — то ли куриной, то ли телячьей.

За давностью никто уже не помнит, какая она была, но обида не забывается! Сначала Жуча утверждал, что печёнка была куриная, на другой год он заявил, будто она — свиная, на третий — печёнка стала уже телячьей, на четвёртый — превратилась в воловью.

А если ссора не прекратится, то в один прекрасный день мы, наверно, увидим, как за Тошей несётся Жуча и вопит:

«Отдай, ворюга, слоновью печень!»

Да, одиноко жилось дедушке Трише, и неудивительно, что очень он любил кота, единственного своего друга-приятеля. Легко ли это — взять да и бросить его в реку!

— Ржа ржавая! — снова заскрипел дед, обращаясь к мешку. — Из-за твоего кошачьего бесстыдства остаюсь я на всём белом свете один-одинёшенек. Но не миновать тебе омута, за тем и еду!

— Почему ж ты не утопил меня возле мельницы? — грустно осведомился из мешка кот. — Бултых — и нет Тоши!

— А потому, что очень буду я тосковать, глядя каждый день на твою могилу.

— А зачем гоняешь из-за меня осла? Закинул бы мешок за спину и шагал бы.

— Эх, Тоша! Да ведь за тобой столько водится всякого воровства, разбоев и жульничества, что даже возом не вывезешь. Я и так мелкие твои грехи дома оставил, чтобы осла не перегружать.

Неизвестно, сколько бы ещё времени вёл дед свою беседу, но вдруг из мешка раздался кошачий вопль:

— Стой! Запах чую! Волшебный запах жареной рыбы!

— А на меня вроде винным духом пахнуло, — откликнулся дед. Наверно, корчма близко.

— А до меня будто аромат горного сена долетел, — вставил слово осёл. — Значит, при корчме и конюшня имеется!

— Ну, герои, вперёд! — лихо скомандовал дед Триша.

— Передние и задние ноги, бегом марш! — проревел осёл.

— Мешок, не мешкай! — фыркнул кот.

И повозка с дедом и мешком, подняв облако пыли, скрылась за поворотом.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Странная корчма. Три осла без одного. Охота за луной. «Мешок, брось меня в воду!» Только кот разберёт, кто корчмарь, а кто дед Триша. Мешок пропал!

Повозка лихо подкатила к старой корчме, над входом которой были намалёваны два осла, а под ними большими буквами было выведено:

КОРЧМА «У ТРЁХ ОСЛОВ».

Завидев вывеску, дед вытаращил глаза:

— Это как же?! Написано: «У трёх ослов», а нарисованы только два. Где же третий?

— Заходи, будешь третий, — пробурчал себе под нос корчмарь Винко и тут же любезно проговорил: — Третьего осла я за вином послал. Сейчас вернётся.

Дед положил своему ослу охапку сена и, оставив мешок в повозке, вошёл в корчму.

— Вот выпью малость, разгоню печаль, а тогда и брошу поганца в реку…

Уселся старый мельник за стол, и принялись они с хозяином за водку. Славная была попойка! Так нагрузились, что обоим вдруг почудилось, будто луна с неба им подмигивает. Выскочили дед и корчмарь во двор и ну кричать что было мочи:

— Эй, ты! Спускайся к нам, мы и тебя угостим!

Но луна лишь лукаво ухмыльнулась в ответ.

— Наглость какая! — рассердились старики. — А не за лезть ли нам на небо, не отлупить ли её как следует?

Притащили они длинную лестницу, приставили её к большому ореховому дереву, из-за макушки которого выглядывало светлое лицо луны.

— Подержи-ка землю, чтоб она не качалась, — попросил корчмаря пьяный Триша, — а я мигом залезу на дерево и схвачу эту проказницу!

Взобрался дед на орешину и ахнул:

— Что же это, брат?! Вторая луна из реки глядит!

— А третья в корчму забралась, я её через окно вижу! — закричал корчмарь, показывая на лунное отражение в оконном стекле. — Слезай, дружище, скорей, не то она всю водку выпьет!

Старики влетели в корчму, но луны и след простыл. Бросились они к реке, что текла возле самого двора, но луна уже успела спрятаться за гору, и её не было видно ни в реке, ни в небе.

— Нету! Все три сбежали! — вздохнул дед Триша. — Пойдём назад в корчму. Засвети-ка лампу, надо ещё выпить.

И долго бы они ещё выпивали, если бы дед Триша вдруг не вспомнил:

— Постой, брат, я ведь должен бросить в воду мешок с котом. Или это мешок собирался меня бросить? Вот так раз! Совсем забыл, кто кого бросать должен…

Дед, пошатываясь, заковылял к повозке, взвалил мешок на спину, спустился к берегу и горестно возопил:

— Мешок, брось меня в воду! Тоша, старый дружище, брось меня!

Но ни мешок, ни кот не пошевелились.

— Значит, пощадил меня Тоша, — рассудил дед. — Ну, раз так, то и я обещаю никогда больше не красть твоё сало, а теперь пойду выпью!

— Ура! Твоя правда, брат наш! — закричали ему ослы с вывески.

К полуночи корчмарь и дед так напились, что позабыли, кто из них корчмарь, а кто дед Триша.

— Я-то корчмарь, а ты, наверно, мельник, — твердил дед.

— А может, мы оба — мельники? — сомневался корчмарь.

— Давай спросим кота, — предложил Триша. — Он скорей разберётся.

Оба направились к берегу, где дед оставил свой мешок, но… Вот так чудо! Мешок пропал!

— Вот мы и попались! — запричитал дед. — Кто нам теперь скажет, который из нас — корчмарь, а который — дед Триша, старый мельник?

ГЛАВА ПЯТАЯ

Поиски. Что сказал Сом. Полная подвода полных мешков. Две меры проса за три королевства. Водочный дождь. Объявление и обращение

Чуть свет отправился дед Триша на поиски своего кота. Брёл он вниз по течению реки, заглядывал в каждый омут и жалостным голосом расспрашивал рыбок, не встречали ли они в воде мешок с котом. Но рыбки мудро помалкивали, поблёскивая на солнце своими серебряными одеждами. Старый усатый Сом высунулся из воды и, выслушав дедов вопрос, отрицательно повёл хвостом. На его безголосом рыбьем языке это означало примерно следующее:

«Ах, дед, дед, неужели ты думаешь, что я, сам Сом, настолько глуп, что стану связываться с каким-то котом в мешке! Был бы порядочный кот — тогда ещё ладно. Но ведь этот твой Тоша сущий висельник! Ведь он что делает? Влезет на вербу, пялит свои бесстыжие глаза на рыбу и… облизывается!»

— Нет его, значит, в воде, — горестно вздохнул дед Триша. — Бедный я, несчастный! А может, он на земле где-нибудь?..

Дед спрашивал каждого встречного, не видел ли кто кота в мешке. Но ему не везло. Одни шарахались от него в сторону: «Не спятил ли старик?» Другие отвечали, что, мол, случалось им видеть котов, однако без мешка, и мешки тоже попадались им на пути, но все были либо с мукой, либо с зерном, либо с шерстью. А ещё бывало шило в мешке. Но ведь шила, как известно, в мешке не утаишь.

— Наверно, его птицы украли, если нет его ни в воде, ни на земле, — сокрушался дед Триша. — Может, на дереве где-нибудь застрял, а то, чего доброго, и вообще повис в воздухе!

Легкомысленные воробьи божились, что в жизни не видели кота в мешке. Ну, а если бы увидели, то, конечно, показали бы ему, почём мера пшена и почём фунт лиха.

— Это и без вас известно, — отвечал дед. — Мера пшена стоит восемь динаров, фунт лиха с приплатой не берут, а вот кота моего Тошу я и за три королевства не отдам!

— За жулика кота три королевства! — загалдели воробьи. — Да за такую цену можно получить не меньше двух мер пшена да ещё конопли в придачу!

Простодушные воробьи всё же утешили деда. «Жив, жив!» — прощебетали они. А вечером каждый наставлял своих птенцов:

— Дети, глядите в оба! Как только заметите, что на дерево мешок лезет, удирайте без оглядки. Этот мешок не простой — в нём кот Тоша!

Дед Триша возвратился в корчму хмур, невесел, нос повесил, с руками пустыми — все ему постыли; ноги сбивши — горя не избывши, устал без толку — тоска, да и только!

— Что делать, приятель? Нету кота!

— У нас с тобой, дружище, мозги нынче набекрень. Пока мы их на место не поставим, ничего путного не придумаем, — ответил хозяин «Трёх ослов».

Он вытащил откуда-то пыльный мешок и хватил им разок-другой себя и деда Тришу. И что ж? Вправились мозги!

— Придумал! — воскликнул корчмарь. — Надо объявление написать: мол, пропал кот в мешке. Ко мне людей много ходит. Может, кто-нибудь его и видел.

— А есть у тебя ещё какие-нибудь такие объявления?

— Ого, ещё сколько! Глянь-ка, под ними и стены невидно.

Корчма и вправду вся была облеплена разными объявлениями. В одном говорилось, что некий человек ищет свой разум, который он в водке утопил; в другом другой человек сообщал, что у него в корчме память отшибло и если кто-либо умеет эту память обратно пришибить, то — просьба помочь; третий предупреждал всех, чтоб не ступали на скользкую дорожку — можно оступиться; четвёртый разыскивал потерянную в пьянстве молодость, а ещё один, оказывается, оставил в корчме своё доброе имя и просил немедленно сообщить, если кто-нибудь таковое имя нашёл.

— Ладно, давай и мы напишем что-нибудь вроде этого, — сказал дед Триша.

— С удовольствием. Только плохой из меня писарь, — предупредил корчмарь.

Он принёс большущую чернильницу, белое гусиное перо, ворох бумаги, какая идёт на обёртку скобяного товара, и разложил всё это на широком трактирном столе. За этим столом люди выпили столько спиртного, что его, наверное, хватило бы на отличный водочный дождь для целого государства, да ещё остатком можно было бы целый месяц вертеть колесо Тришиной мельницы, а лишку было бы довольно, чтобы выкупаться старой свинье с её шестнадцатью поросятами. Понятно, что за таким столом трудно написать вполне трезвое объявление.

И вот сочинители, взяв себе в помощники полную бутылочку — ту самую, что придаёт мыслям плавность и текучесть, — икая, позёвывая, почёсывая поминутно затылки, стукая себя то и дело по лбу и пролив семь потов, составили наконец такой документ:

ОБЪЯВЛЕНИЕ И ОБРАЩЕНИЕ,

из которого каждый, кто его прочтёт, узнает то, что в нём написано, а, написано то, что далее следует, а далее следует то, что прочитать можно, и ни слова больше.

Составлено мельником дедом Тришей и корчмарём Винко Сливичем при содействии полной бутылки и гусиного пера.

В объявлении объявляем, а в обращении обращаем внимание на следующее:

Прошлой ночью, когда дед Триша ловил луну на дереве, у него пропали кот и мешок, причём мешок был надет на кота, а кот был в мешке. Кота легко опознать по тому, что он сидит в сером мешке и любит сало, сыр и рыбу, а, мешок отличается тем, что не любит ни сала, ни сыра, ни рыбы и сидит в нём кот. А если указанных примет и признаков недостаточно, то сообщаем ещё дополнительные:

КОТ ТОША в детстве был котёнком. Это знает даже кривая курица, пропавшая во время прошлогоднего наводнения. Прежде у него водились блохи, а может, и сейчас водятся. Когда был он дома, часто сидел у деда Триши на плече, а когда пропал — неизвестно, где сел. Спереди у него голова, а сзади хвост. Ноги довольно длинные: когда он стоит, все четыре достают до земли, однако, когда он ложится на спину, до неба всё же не дотягиваются.

СЕРЫЙ МЕШОК похож на другие мешки, и по этому признаку его легче всего опознать. Если его вывернуть наизнанку, то он будет похож на мешок, вывернутый наизнанку, а если его не выворачивать, то он будет в точности похож на самого себя. Когда он пуст, тогда в нём ничего нет. Ног у него отродясь не водилось, однако он всё-таки ушёл и пропал куда-то.

Кто их обоих разыщет, тот получит от деда Триши полную бутылку муки, а от корчмаря Винко — мешок водки.

Торопись, народ! Мука льётся, водка сыплется!

Написано на столе, а читать надо на стене.

Скорбящий дед Триша. Сочувствующий ему корчмарь Винко.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Мышь гуляет по моей спине. Налёт зайцев. Шаги неизвестного. Поднимаюсь в воздух. (Из дневника Тоши.)

Мой дед, кажется, вдребезги пьян. Взял мешок и меня вместе с ним, размахивает нами во все стороны и горланит:

— Брось меня, мешок, в воду!

Ага, теперь он оставил нас в покое. Тишина. Слышно только, как волна плещет и сверчок трещит. Значит, лежим мы с мешком у самой реки, и, видно, ночь наступила. Как бы нас не украли… Тсс!. Вроде трава шуршит. Кто-то идёт. Подходит к мешку… Останавливается.

— Здорово, сестрица! — слышу знакомый басовитый голос.

Ну конечно, это водяная крыса!

— Здорово, здорово! — пищит в ответ тоненький голосок.

Ага, это серая полевая мышь. Я и её знаю.

— Что нового, спрашиваешь? — говорит крыса.