Пастушка Анка

Дед Сом пошёл провожать Юрия.

Вода в омуте опять расступилась, Юрий вместе с Лягушкой вышел на берег и сел в лодку. Только он взялся за вёсла, как над ним пролетел Жаворонок и прощебетал:

— Поспеши, мать твоя умирает!

БОЙ С КОРОЛЁМ СНЕСИГОЛОВОЙ

В тот самый час, когда Юрий спрятал на груди жемчужину-слезу, птицы разнесли весть о ней по всей стране.

Прослышал о ней и король Снесиголова. Схватил он свисток и засвистел во всю мочь.

— Немедля в путь! — зарычал он, когда сбежались его последние слуги. — Разбейтесь пополам. Одни пусть едут по правому берегу, другие — по левому. Догоните Юрия! Он едет на лодке, на груди у него драгоценнейшая жемчужина! Без неё лучше не возвращайтесь.

Разбойники вскочили на лошадей и быстрее ветра помчались по обоим берегам реки.

А Юрий грёб и грёб. Лягушка сидела у него на плече и указывала на пороги и мели. Вдруг Юрий услышал сзади шум и обернулся.

— Стой! Сдавайся, не то мы изрубим тебя на куски! — закричали разбойники и выхватили из ножен сабли.

Испугался Юрий. Не одолеть ему такую силищу с одной острогой.

И тут на помощь ему пришла Лягушка. Взяла она золотую чешуйку и положила её на дно лодки. И сразу из неё стали расти дукаты. И становилось их всё больше и больше. Вот они заполнили всю лодку.

— Брось им горсть дукатов! — сказала Лягушка.

Юрий взял горсть монет и бросил их на левый берег. Потом взял ещё горсть и бросил на правый берег. Разбойники попрыгали с лошадей и как безумные кинулись к дукатам. И такая тут пошла потасовка, что никакими словами не опишешь.

— Брось ещё! — сказала Лягушка.

Юрий только успевал швырять во все стороны дукаты. И чем больше он их швырял, тем сильнее слуги лупили друг друга. На земле уже лежало несколько мертвецов. Когда Юрий бросил последний дукат, слуги так передрались, что в живых остался только один. И такой его забрал страх, что он мигом вскочил на коня и умчался восвояси.

Снесиголова стоял на холме, поджидая своих слуг с волшебной жемчужиной. И вдруг подъезжает к нему единственный всадник, да и тот весь в синяках и кровоподтёках. Спрыгнул он с лошади, бухнулся королю в ноги и рассказал всё без утайки. Обозлился король, выхватил из ножен меч и отсек ему голову. Потом выпустил из псарни своих злющих-презлющих псов и погнал их к реке.

А Юрий грёб и грёб. И не жаль ему было дукатов — главное, сберёг он жемчужину, лежавшую у него на груди. Он уж проехал полпути и хотел немного отдохнуть, но тут пролетела над ним Синичка и прощебетала:

— Скорей, Юрий, твоя мать умирает!

Юрий собрал последние силы и опять налёг на вёсла. Вдруг сзади послышался сильный шум. Юрий оглянулся и увидел подбегавших к воде огромных псов. Бегут они, земля дрожит, из очей пламя пышет, из ноздрей дым валит. Вот-вот вплавь доберутся до лодки и разорвут его на части.

— Брось им печёнку Судака! — крикнула Лягушка. — Она ядовитая.

Юрий достал из торбы печёнку, отломил от неё кусок и бросил на берег. Собака, возле которой он упал, проглотила его и тут же околела. Другие подскочили к издохшей, но едва вонзили в неё свои клыки, как тут же протянули все четыре лапы. Остальные по очереди подбегали к воде, но Юрий бросал им ядовитую печёнку, и они дохли одна за другой. Только одна собака не притронулась к печёнке; повернулась она и умчалась назад, к своему хозяину.

Увидел Снесиголова собаку — в глазах испуг, ноги дрожат, хвост поджат, — схватил пистолет и застрелил её. А потом прыгнул в свой чёлн и стрелой поплыл вдогонку за Юрием.

А Юрий уже к дому приближался. Ещё полдня пути — и мать будет здорова! Совсем он выбился из сил и опять пристать хотел к берегу и отдохнуть, но тут пролетела над ним Зорянка и прокричала:

— Поспеши, твоя мать умирает!

Опять Юрий изо всех сил налёг на вёсла. Вдруг сзади послышался окрик, очень похожий на завывание ветра. Юрий обернулся и увидел догонявший его чёлн. В челне стоял король Снесиголова, размахивал мечом и рычал так, что деревья на берегу дрожали от его рыка.

— Отдай мне жемчужину, и я подарю тебе жизнь! — кричал король.

Юрий положил вёсла в лодку и взял острогу. Но Снесиголова силён и могуч. Одной рукой вырывает он дерево вместе с корнями. И был он уже совсем близко от Юрия. Ещё немного — и между ними закипит смертный бой.

Побледнел Юрий и в отчаянии взглянул на Лягушку. Она посмотрела в воду и сказала:

— Гляди, дед Сом спешит нам на помощь!

И впрямь, вода вдруг забулькала, вспенилась, и тысячи рыб запрудили реку. Чёлн короля остановился — теперь он не мог двигаться ни вперёд, ни назад. Снесиголова в страхе заметался по челну. Юрий взмахнул острогой и запустил её в короля. Острое железо со свистом разрезало воздух и вонзилось королю прямо в сердце. Брызнула из него чёрная кровь, живая стена раздалась, и Снесиголова рухнул в воду.

Дед Сом подплыл к лодке. Юрий поблагодарил его, и Сом опять отправился в свой омут, крикнув на прощание:

— А теперь скорей к матери!

ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА

Юрий грёб и грёб. Наконец завидел он вдалеке свой дом и ещё сильней налёг на вёсла. Вскоре он пристал к берегу и со всех ног бросился к дому.

— Матушка, я вернулся! — закричал он, вбегая в комнату.

Мать приподнялась на постели и протянула к нему руки. Юрий упал перед ней на колени, вынул из-за пазухи жемчужину, и сразу по комнате разлилось чудесное сияние. Мать глубоко вздохнула и заговорила тихим, усталым голосом:

— Сынок, ты спас мне жизнь! Этот свет возвращает мне радость. Сейчас я немножко подремлю, а когда проснусь, то буду опять здорова.

Мать откинулась на подушки и заснула крепким сном.

Юрий положил жемчужину ей на грудь и вдруг услышал над самым ухом какие-то всхлипывания. Он огляделся по сторонам и увидел на своём плече Лягушку.

— Не горюй, милая моя Лягушечка, — сказал Юрий. — Ты будешь жить у меня, как царица. Забудешь про своё болото.

Юрий нашёл большую банку, сорвал на реке кувшинку, из лесу принёс немного моха и соорудил для своей Лягушки прекрасное жилище. Он даже вырезал из щепки маленькую лестничку, чтоб Лягушка могла подниматься наверх, когда ей надоест сидеть в воде.

Но Лягушка была по-прежнему печальна. Видать, вся жизнь её пройдёт в этой стеклянной банке. Разве об этом она мечтала? Ведь всего несколько слов могут расколдовать её. Но Юрий их не произносит. Думает только о матери. Сидит у её постели и смотрит, как свежеет её лицо и как уменьшается жемчужина на её груди. А когда мать вновь открыла глаза, от жемчужины совсем ничего не осталось.

— Матушка, жемчужины больше нет! — горестно воскликнул Юрий.

— И не должно быть, — сказала мать, обнимая сына. — Ведь это была жемчужина-слеза. Вот она и перелилась в сердца всех матерей, вернув им слёзы, которые они выплакали по своим детям. Посмотри, сынок, что это там за окном?

С улицы послышалось громкое пение. Юрий выглянул в окошко и увидел, как к их дому приближаются матери, которые отрезали свои волосы, и все те, кто отдал последнюю серебряную монету. Все в праздничной одежде, а с ними расколдованные юноши и девушки во главе с Тине и Дане. И Яка Натянимех тут со своими храбрецами и с неразлучной своей гармошкой.

Мать взяла Юрия за руку и вывела из дома.

— Слава юнаку, освободившему нас! — кричали все, кто был здесь.

Дане и Тине подбежали к матери. А прекрасные девушки осыпали Юрия цветами и венками. Яка Натянимех тоже подошёл к Юрию, молодецки хлопнул его по плечу и весело сказал:

— А теперь пора и свадьбу сыграть! Выбери себе невесту!

И тут вспомнил Юрий Францку, и сердце его заныло от тоски. Он пригласил всех в дом и принялся потчевать дорогих гостей. А Яка Натянимех заладил про свадьбу, не отступается.

— Он прав, сынок, — сказала мать. — Пора тебе выбрать жену.

Юрий посмотрел на девушек, но ни одна не нравилась ему так, как Францка. Пригорюнился он, погладил свои курчавые волосы, потом взглянул на Лягушку, которая сделала ему столько добра в тяжёлые дни, и сказал шутки ради:

— Вижу я, хочется вам на свадьбе погулять. Вот вам моя невеста!

И только произнёс он эти слова, как стеклянная банка треснула и разлетелась на мелкие осколки. А из осколков встала прекрасная девушка, милая и пригожая, словно весенняя заря. На лице смущение, глаза долу опущены.

Юрий закричал от счастья. Подвёл Францку к матери, и она обняла жениха и невесту. Яка Натянимех заиграл свою лучшую песню, и пошёл тут пир на весь мир.

Бранко Чопич

Приключения кота Тоши

Перевод с сербскохорватского Р. Кушнирова и Д. Мансфельда

ПРЕДИСЛОВИЕ

Приключения славного кота Тоши и его друзей — мышки-гадалки и пса Пёстрика, — вероятно, не были бы написаны, если бы не был найден Тошин дневник, валявшийся возле черешни, за конурой известного блохолова пса Жучи. На стволе черешни обнаружены следы острых когтей. Следует полагать, что потерявший бдительность Тоша подвергся внезапному нападению Жучи, вынужден был поспешно вскарабкаться на дерево и выронил свой дневник.

Дневник изрядно потрёпан. Очевидно, хозяин таскал его с собой повсюду: и когда продирался сквозь колючие заросли, и во время ночных прогулок по мокрой траве и по пыльным чердакам. К тому же дневник порядком засален и даже (какой, позор для кота!) изъеден мышами. А на последней странице тетради нацарапано крупным собачьим почерком:

«Этим дневником завладел и прочёл его пёс Жуча — страж дома и собачий князь. Вся эта писанина и кости обглоданной не стоит. Сущий кошачий чих! В муравейник — и сочинение и сочинителя!

Жуча,

Великий князь собачий,

Кавалер заячьей медали со скрещенными косточками».

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Загадочная повозка, ещё более загадочный мешок, и уж совсем загадочная возня в мешке. А мешок ли это? Мешок-господин? Мешок-свинья?? Мешок-разбойник??? Путешествие в тартарары.

Цок-цок, цок-цок-цок!.. — стучали по дороге четыре неподкованных копыта, насаженные на четыре тонкие ноги. Ноги несли на себе одного осла, а осёл тащил маленькую повозку, в которой ехал один сердитый дед и один завязанный мешок. Дед то и дело оборачивался к мешку и всё корил его за что-то. А мешок в ответ только молчал — может, оттого, что был завязан, а может, ему просто нечего было сказать.

Почему же это дед пустился в разговор с самым обыкновенным мешком? Не спятил ли он? Не пьян ли он? А ну-ка, прислушаемся.

— Эхе-хе, господин хороший, закатилось твоё солнышко! — ворчал дед, обращаясь к мешку.

А мешок-господин только заёрзал и будто плечами пожал: мол, что ж поделаешь, закатилось так закатилось.

Ага, мешок шевелится! Значит, в нём кто-то есть. И этот таинственный Кто-то, наверно, сейчас думает: «Сам знаю, что закатилось. Известное дело: какое солнце — в мешке?»

Повозка миновала старые вербы и катилась теперь по берегу речки.

— Да, быть тебе сейчас в воде, свинья ты этакая! — снова забормотал дед, оборачиваясь к мешку.

Мешок-свинья вздрогнул, будто от испуга, однако опять промолчал.

Дед поминутно слезал с повозки, таращил свои зелёные глаза на синие речные омуты, но, видно, ни один ему пока не понравился.

— Вон тот омут, пожалуй, мелковат, а здесь уж больно глубоко. Там небось рыбы, полным-полно — опять не годится, да дальше вроде верба некстати или ещё что-то… Эта к можно всю реку пройти, а дела не сделать…

Озабоченный дед снова лезет в повозку и едет дальше. А найдя новый омут, он опять обращается к мешку и жалостливо качает головой:

— Сам видишь — не то. Иначе был бы ты уже в воде. Ладно, поехали дальше. Разбойник ты — вот ты кто!

А мешок-разбойник всё помалкивает, а дед ему всё втолковывает:

— Эх, Тоша, Тоша, чёрная твоя шкура и душа твоя чёрная! Сколько мышей на мельнице, а ты сало сожрал!

В ответ на это мешок-Тоша покаянно замяукал.

Ну, теперь всё понятно. Завязанный мешок — это вовсе не господин, не свинья, не разбойник. И господин, и свинья, и разбойник — это всего-навсего кот, который сидит в завязанном мешке. И зовут этого кота Тоша. Так-то!

А мельник Триша едет всё дальше и дальше и никак не подыщет для проказника Тоши подходящего омута. Вот этот, к примеру, куда уж лучше! Но мельник, видно, думает, что для его кота и самый распрекрасный омут нехорош. Видно, любит он своего Тошу, и чем глубже перед ним омут, тем глубже становится его печаль.

ГЛАВА ВТОРАЯ

из которой ничего не видно, потому что дело происходит в мешке, но зато кое-что слышно. (Из дневника Тоши.)

Горе мне, чёрному, горе мне, несчастному! Схватил меня дед Триша, запрятал в мешок и везёт невесть куда. Уж конечно, такое путешествие добром не кончится. Влип! Погорел! Пропал! Ни за что ни про что шкуру сдерут. Да попади я сейчас в конуру моего злейшего врага блохолова Жучи, и то, наверно, веселей было бы.

Спрашивается, за что я угодил в этот мешок?

Право, я и сам не пойму. Вольготно мне жилось у хозяина моего, мельника Триши. Ловил я мышей, шатался в зарослях у реки, а то, бывало, заберусь на старую вербу и любуюсь рыбкой, что в омуте плещется. Мяу! Рыбу я люблю ужасно, но воды боюсь — ужас! А на сушу рыбу никак не выманишь. Чем только я её не соблазнял: и сало сулил, и колбасу, и такого наобещал, чего и у самого нет. А то ещё говорю: иди, мол, сюда, мне надо кое-что тебе на ушко шепнуть. Не клюнула. Даже отвечать не стала. Не верит. Пялит на меня свои круглые глаза и хвостом вертит. Эх, до чего ж она хороша!

«Как же ты всё-таки в мешок попал?» — снова спрашиваете вы.

Как да почему! Откуда я знаю? К примеру, пропадёт на мельнице что-нибудь съестное — дед сразу на меня думает. Мяу-мя-а-а-у! Дедушка, дорогой, ведь несправедливо это! Вор я, что ли? Это я-то! Да у меня и мысли такой не бывало — украсть. Иной раз только подойду к салу, усами его ощупаю — и хоп!. Нет его, будто и не было. И куда оно девалось, сам чёрт не разберёт! А дед Триша тут как тут:

«Иди-ка сюда, разбойник усатый. Где сало?»

«Мыши, — говорю, — стащили».

«Что ж ты его не отнял?»

«А я отнял. Вот оно, я его в живот упрятал», — отвечаю я, а дед меня же — берёзовой хворостиной: раз, раз!

И ведь ни за что ни про что. Откуда ж я могу знать, как это сало у меня в брюхе очутилось?

Или, например, поймал как-то дед Триша рыбку. Я только понюхать хотел, подошёл только. И вдруг — вот так чудо! — я бегу через двор, а рыба — у меня в зубах. Потом не успел я и глазом моргнуть, а рыбы уже нету. То ли съел я её, то ли ещё что, и сам не знаю, честное слово…