С праздником, восьмая Марта!

А он мне опять:

— Не боись, козырный, прямо к парадняку подам!

Тут я его задумку просекаю. Хочет он на форсаже тормознуть, развернуться и прямо на развороте рядом со "Спейсобусом" встать.

— Давай, корефан, — говорю одобрительно. — Покажи им, кто в воздухе господствует, несмотря на временные экономические трудности.

А внизу обстановка продолжает радикально изменяться. Оркестра и след простыл, по трапу в "Спейсобус" три неуклюжие фигурки в скафандрах карабкаются, а от здания космопорта, сделанного в виде перевернутого блюдца на длинной тонкой ножке, пожарные машины мчатся.

Пилот в раж вошел, глаза горят.

— Та-та-та-та-та-та-та…

Я ему с беспокойством напоминаю:

— Не пора, угорелый?

— Ах, да, чуть не забыл, — отвечает и на педаль давит.

Тут глаза у него сереют и голос садится.

— Тормоза… — шепчет. — Тормоза…

Я в зеркало заднего вида глянул: все три тормозных парашюта со стропов оборвались и накрыли вертолеты торжественной встречи, которые поближе подлетели, чтобы разруху заснять.

А летун уже в полной прострации руками по кабине шарит и натурально дезертировать пытается.

— Катапульта… Катапульта где?

И дергает, гад, ручку, и не ту, урод, дергает, потому что остается на месте, а в кабине вой стоит, и горит красное табло: "Внимание! Экстренное аварийное торможение!" И таким макаром, в вое, в дыму и в пламени стукаемся о землю, из-под брюха молния сверкает, подпрыгиваем, снова стукаемся и замираем в метре от "Спейсобуса".

Минут пять посидели, покурили, потом на полосу спрыгнули. Следом два профессора выползли, за штаны держатся. Видно, они маневра не поняли. Профессор по марсологии что-то летуну сказать хочет, но язык его пока что не слушается.

Дым тем временем клочьями расходится, и прямо из-под земли три чудака, все в саже, вылезают, к нам несутся, орут что-то.

— Давай-ка, — говорю третьему профессору, — кончай дергаться и переводи, выдвиженец, отрабатывай халяву.

А тому еще хуже становится.

Вижу: ситуация натурально критическая, и трое копченых уже в упор орут об опасности. И до того проникаюсь ответственностью, что вдруг чувствую: начинаю понимать переднего.

— Нэ чикайте ни трохи, хлопци, а тикайте швыдче до "Спэйсобусу". Омэриканьские космонавьти вже к екстренному стрибку готовяться, и двэри зараз зачиняються.

И на таком ломанном, но вполне доходчивом английском торопливо трещит о происходящих неприятностях.

Сообщили им в Подземный Центр Безопасности, что самолет в воздухе потерял управление и на космодром падает. Только все эти наземные службы перепутали. Не самолет, а три вертолета торжественной встречи по халатности столкнулись в воздухе и рухнули прямо на президентский кортеж, направлявшийся к месту церемонии. Ну, они в Подземцентре обучены, с такой аварией первой категории справились бы запросто, но получили новое сообщение об аварии четвертой категории. Неизвестно откуда прилетевшая ракета пробила защитную оболочку склада стратегического топлива и взорвалась. Направили они к складу мобильный магнитно-пучковой прерыватель горения, но больше ничего предпринять не успели — прорвался вдруг сквозь верхние перекрытия шквал огня непонятного происхождения и в минуту уничтожил Подземный Центр Безопасности. Из всего высококвалифицированного персонала только трое в живых осталось. Но, слава Салу, магнитно-пучковой прерыватель с пожаром на складе справился, президента в "Скорой" в здание космопорта везут, ситуация под контролем, причины аварии выясняются.

Тут пилот бочком-бочком, шасть в кабину, назад сдал, развернулся, и — по газам! Ну, и мы в "Спейсобус" заскочили. Я напоследок хотел летуну помахать, выглянул. А он при разгоне колесом в яму попал, споткнулся, вторую ракету выпустил, и не куда-нибудь, а прямехонько в пучковой прерыватель горения. Больше он разгоняться не стал — нашел, наверное, аварийный взлет. Пока взлетал, трех уцелевших из Центра в пепел опустил, и мне морду опалило. Да видно, израсходовал последний керосин, клюнул носом и к топливному складу направился.

Тут и дверь захлопнулась, и бежим мы звенящими и мигающими переходами, куда стрелочки показывают. До Центрального поста добрались, американцы уже там сидят, кнопки давят, "Спейсобус" трястись начал вроде третьего профессора. Смотрим: еще три кресла свободные есть, только на них чьи-то скафандры аккуратно разложены. Мы их, конечно, на пол — не стоять же на ногах во время экстренного старта. В кресла падаем и — взлетаем, гад буду, натурально отрываемся от Земли-матушки, а-а-а!

Нет, это, кажется, не я ору. Это профессор по венерологии с марсологией в эйфорию впал и чугунной мордой компьютер перед собой крушит. Американцы не реагируют, глаза закрыли, морды под скафандрами бледные. Пали, недоделки, жертвами ускорения! А я и ничего, нормально, происходящим живо интересуюсь, башкой кручу, только щеки по плечам хлопают.

Вдруг внизу как рванет! "Спейсобус" тряхнуло, да так сильно, как будто пендаля с оттяжкой дали.

Профессор по марсологии сразу очухался, оборзел и кричит американской стороне:

— Эй, водила, газку подкинь! Слышь, чайник? Нас, в натуре, "Скорая" и две пожарки догоняют.

— А американский президент из "Скорой" не выглядывал? — спрашиваю.

— Не выглядывал, — цедит он сквозь зубы презрительно, вроде, как я у него про президентскую задницу спросил.

Ну, я за ихнего президента порадовался. Значит, успели бедолагу в космопорт доставить. Мужик-то он, видать, неплохой, с понятием: как о полете разнюхал — сразу Маринке позвонил. А насчет скорости Кувалдолог прав: добавить не мешало бы. А то вон даже бетонная летающая тарелка, хоть и кувырком летит, а нас, как стоячих, делает.

Вообще-то, я себе отлет не так представлял. Думал, ихний президент всем руки пожмет, календарики с голыми девками подарит. Кордебалет вприсядку спляшет, оркестр наш новый гимн: "Протопи ты мне баньку по-белому" завернет. Было бы о чем рассказать потом институтскому плотнику. Ну, да ладно… Главное — летим, значит, завтра не надо на работу идти. Отдохну, как следует, после сегодняшней беготни и нервотрепки…

Тут я совсем уж успокоился, скафандр с пола поднял, укрылся и задремал.

4

Проснулся я оттого, что нехороший сон увидел: будто у меня ноги из головы растут. Глаза открыл, голову ощупал, нет, вроде бы, все на месте, а вот американцы почему-то вниз головами по потолку ходят.

Что за ерунда, думаю, и тут врубаюсь, что ходят они нормально, там же, где мебель стоит, а меня с двумя профессорами на потолок закинули. Неприкрытая, в натуре, дискриминация.

Других недружественных актов они пока не предпринимают: ходят, в приборах ковыряются, уже и скафандры поснимали, и один из них, между прочим, баба. Натуральная баба, вот она морду задрала, и морда ничего такая: не рябая, не квашенная. На меня смотрит, улыбается, говорит что-то и на свой ботинок показывает. А ботинок огромный, она в нем, как фикус в кадке, растет.

— Пинать будут, отморозки, — шепчет за спиной профессор по марсологии, а другой профессор молчит, но привычно дрыгается.

Тут и два других американца откуда-то снизу груду ботинок выгребают, тяжеленных таких же, и начинают ими размахивать.

— Нет, — говорю, — будут обувью с потолка сшибать, волки позорные. За то, что мы им торжественный старт сорвали.

А американцы что-то нам вкручивают, но что — я понять не могу, как ни напрягаюсь. Наверное, потому что острой опасности не чувствую.

Они изумленно переглядываются, и вдруг эта тетка ботинки хватает, нагибается, на носке своего ботинка шарик трогает и так это плавно к нам воспаряет, и ботинки протягивает. А у них на носках точно такие же шарики заделаны!

Тут я все усек, не надо и профессором быть. Ботинки напялил, на шарик нажал, и — камнем вниз, мордой об пол. Следом коллеги рухнули, причем, марсо-венеролог очередной прибор размозжил.

Но американцы ущерба как бы не замечают, на счетчик и на хор профессора не ставят, наоборот, помогают подняться, в кресла усаживают и сами напротив садятся. И старший их, тот, что у пульта во время экстренного старта в обмороке лежал, начинает манипулировать клавишами.

Из стола компьютеры выдвигаются, из кресел наушники выстреливаются, прямо как в Президентской резиденции. Культурный профессор на всякий случай съежился, удочкой прикинулся, да и профессор по марсологии тоже притих.

— Судить, что ли, будут? — шепчет. — Давай, защищай, братила, ты по-ихнему ботаешь. На летуна вали — все равно в бегах, так пусть за паровоза идет. А мы под дуриков закосим — отмажемся.

— Да поздно, — говорю. — Уже вышку дали. Сейчас десять тысяч вольт врубят.

И, действительно, врубают. Экраны вспыхивают, в ушах щелкает, профессор по марсологии в кресле корчиться начинает, за ним и другой профессор переламывается. Американцы испуганно вскакивают, а я их жестами успокаиваю: мол, все окей, братилы, спасибо за шоу — сейчас пройдет. Ну, пошутил неудачно, бывает, в натуре.

Вскоре профессора очухались, и я опять машу: поехали.

И зашуршал, зашептал в наушниках женский голос, такой мягкий и вкрадчивый, что даже блатной профессор свою «кувалду» калить перестал, челюсть отвесил и слюни пустил.

— Добро пожаловать на борт "Спейсобуса", дорогие друзья. Вас приветствует американский экипаж и обучающий компьютер известной японской фирмы "Поскоку-Постоку". Учитывая трудности, возникающие из-за динамичного изменения американского английского языка, наша фирма по заказу НАСА специально к полету на Марс в трехдневный срок разработала программу "Общение". Программа обеспечивает синхронный перевод с английского на русский язык и наоборот в виде текста на экране и звуке приятного голоса в наушниках. После взаимного представления программа ознакомит вас с устройством космического корабля и американской концепцией изучения Марса. Задавая вопрос, пожалуйста, смотрите прямо на экран. Читая ответ, пожалуйста, смотрите прямо на экран. Закончив общение, нажмите кнопку "Повер". Произношу по русским буквам: ЭР, О, ЭМ перевернутое с ног на голову, Е, Я перевернутое слева направо. Благодарю вас.

Тут и кончила. А профессор по марсологии, не вытирая слюней, в экран масляными глазками уставился, спрашивает:

— А бабу эту как звать?

Американка натурально краснеет, на товарищей косится и обиженно отвечает:

— Я не баба совсем — мне еще тридцати нет. Просто выгляжу плохо после стартовых перегрузок.

И демонстративно прерывает общение, встает и сваливает.

В американских рядах растерянность, видно, что они такого демарша не ожидали. Что сказать — не знают, а соврать налету не могут, смотрят ей вслед с укором и только покашливают.

Но все же командир их улыбку клеит и к компьютеру поворачивается.

— По неуказанной причине руководство полетом торжественную церемонию экстренным стартом заменило. Так что, давайте, коллеги, наверстывать упущенное и знакомиться. Я — командир корабля, номер Первый. Справа от меня — бортинженер, доктор спектрографии, номер Пятый, а отсутствует сейчас доктор биологических структур, врач экспедиции, номер Восьмой. Это нам в Центре психологической адаптации посоветовали вместо имен номера использовать, чтобы во время длительного полета не возникало никаких личностных ассоциаций — только деловые. Мы взяли за основу результаты тестирования. Во время тестирования группы претендентов на место командира корабля я одержал победу в первом же туре, поэтому принял на себя обозначение: номер Первый. Доктор спектрографии победил в пятом, доктор биологических структур — в восьмом, соответственно. То есть, чем сильнее была конкуренция среди претендентов, тем выше номер. А теперь ваша очередь представиться, прошу вас, друзья.

Я перед тем, как достойно ответить, пять раз прочел, что он там начирикал, пока врубился. Рот открыл, да так и замер. Потому что входит номер Восьмой — глазки подведены, губки подкрашены, волосы вбок уложены, в платьице, можно сказать, вызывающем и в огромных ботах с шариками. Номер Первый и номер Пятый сидят, как ни в чем не бывало, ассоциаций у них не возникает, а у меня, чувствую, возникает, и главное, речь свою забыл начисто.

Но обошлось, обучающий компьютер помог — он слова с неправильным ударением вычеркивал, а вместо них вопросительные знаки ставил.

— У нас с нумерацией, американские кореша и подельщики, посложнее будет, потому что тестирование наше более сложное. Я, например, начальник экспедиции, Главный Фельдмаршал Покорения Марса, профессор по космической логике и космической политологии, все экзамены с первого раза прошел. И вот этот профессор — справа от меня, с тупой рожей — тоже, можно сказать, с первого, потому что, если задумаем на Марсе заимку ставить, на нем можно будет бревна возить. А вот этот — культурный профессор из Шестой палаты произошел, так, если хочет, пусть номером Шестым и останется.

Речь моя на номера Восьмого впечатление производит правильное — слушает она внимательно и смотрит с интересом. А может, это просто у нее на морде так нарисовано.

— А где вы проходили тренажерную подготовку, профессор? — спрашивает. — Стартовую перегрузку вы держали просто великолепно.

— Где-где, — говорю. — Там же, где и все — в альтернативной колонии. Есть у нас такая сеть тренажерных центров для призывного возраста.

А она мой ответ читает и так туманно, еле заметно экрану улыбается, что у меня в груди вдруг истерически екает.

Командир номер Первый, репу чешет и кряхтит задумчиво:

— Да, ситуация неординарная. Три номера Первых — это, конечно, неудобно. Может быть, вы по другим тестам под разными номерами проходили? По профессиональным, например…

— В нашем институте, — объясняю, — номеров не давали — это же не промышленная зона. Меня там, кстати, за профессиональное мастерство и быстроту анализа Вантуз На Все Руки звали. А завхоз высшее образование имел, из бывших, так он Супервантузом называл.

Номер Восьмой опять наклоняется и в экран дышит:

— А можно я… Можно, мы вас будем звать просто Супер, профессор?

— Зови, красавица, — говорю. — Супер так Супер.

Номер Восьмой снова краснеет, гордо выпрямляется и на номеров Первого и Пятого свысока поглядывает.

Профессор по марсологии тоже встревает в общение:

— А меня в братве Бычарой кличут. За мужественный… это… моральный облик и за этот… как его… охренительный полет мысли, во! А если какая падла будет тупой рожей обзываться или по номеру, то я….

Тут у него сплошные вопросительные знаки пошли.

Гляжу, а номер Восьмой в компьютер чуть ли не целиком всунулась и лыбится прямо с восхищением. Да что от нее, шалавы, еще ожидать? У них там в Америке известное воспитание: с самого детства сплошная порнуха да ширево.

И снова лезет в разговор, шлюха космическая, не дает командиру номеру Первому рта раскрыть.

— Прекрасное имя, профессор Би-Чара! Совсем не хуже, чем номер Первый. Вы согласны, коллеги?

Те, придурки, нет, чтобы ее строго одернуть — кивают, соглашаются.

Ну, а третий профессор так номером Шестым и остался.

А у меня настроение натурально испорчено, на эту куклу размалеванную и смотреть тошно, и за устройством корабля слежу невнимательно. Да и Бычара с номером Шестым вскоре зевать начали. Номер Шестой хоть культурно ладошкой прикрывается, а Бычара так ахает, что печень вываливается. А когда американцы к научной программе перешли, тут уж мы, не сговариваясь, одновременно кнопку "Повер" нажали.

А те нисколечко не теряются, на обед приглашают. Хавка у них вся в ярких тюбиках, но на вкус позорная, наверное, номер Восьмой стряпала. И как выясняется, другой нету — привыкать придется. Ну, ничего, мы ко всему привыкшие, но проверить надо бы, не заныкана ли нормальная пайка у американцев по тумбочкам, потому что за общим столом жрут они совсем незначительно.

После обеда провожают нас в наш жилой отсек, переглядываются, хором говорят:

— До-бро-по-жа-лу-ста! — и деликатно линяют. Не иначе, как к своим тумбочкам.

Апартаменты, надо сказать, отгрохали нам не слабые. У каждого отдельная хата, койки одноярусные, экран во всю стену и, главное, отдельный санузел, но без вантуза.

Все три двери выходят в комнату отдыха. Комната сама круглая, но по творческому замыслу на две части разделяется. В одной — лес стоит тропический и озеро, так, что наши двери прямо в этом лесу находятся. В другой — мебель для отсидки: кресла, столики, аквариум без рыбок, зато с красочным подводным миром. И во всю стену — панель с изображением Космоса, а так как собрана она из дерева, то от Космоса родным теплом и даже березовым веником потягивает. На самом краю Космоса — Землица-матушка, а к ней портрет нашего Президента пришпилен.

Бычара сразу же за Президента ухватился, поднатужился и оторвал-таки вместе с Землей и половиной Галактики, в озеро забросил.

— Кремлевская братва, — объясняет, — пахана больше не уважает. Мне Плешивый шепнул сегодня. Утратил Самоделкин авторитет, в натуре.

Потом запускает лапы в свои широченные штаны и достает из одного кармана пригоршню тюбиков, из другого — литруху спирта.

— Давай, пацаны, за отъезд посидим.

Ну, оживились, водичкой из озера растоптали — сидим. Стакан сидим, другой, пасту на зуб давим, пузырь уменьшается пропорционально относительному времени, а уважительного базара как-то не получается. Бычара все про свои разборки хлещется, номер Шестой помалкивает, а мне тоскливо. То ли обучающий компьютер культурно подействовал, то ли еще что…

Когда Бычара, наконец, заткнулся и к озеру отлить пошел, говорю с обидой номеру Шестому:

— Водку-то жрать, я смотрю, ты горазд, профессор, а как английский переводить — так в ломку. И по остальным научно-культурным вопросам симулируешь. Мне что тут, одному за престиж государства уродоваться?

Он мне отвечает торопливым шепотом:

— Прости, друг, не профессор я никакой — по блату попал в экспедицию. А болезнь моя давно образовалась. Папаша дома пьяный уснул, да так крепко, что и не достучаться. Братья меня дождались и моей головой дверь выломали, потому что в тот день моя была очередь шапку носить. Папаша от грохота все же очухался и спросонья на работу кинулся — он в Кремле стеклодувом работал. А оказалось, вовремя — у Президента как раз глаза закончились. Папаша сразу Героя получил, для братьев по ордену выхлопотал и пристроил их за находчивость: кого в Поддуму, кого в Думу, а кого и в Верховное Вече на ключевые посты. А я, вроде как, припадочный стал, ну, папаша и меня всунул в аппарат министра культуры, чтобы не так заметно. А братаны вот на Марс отправили, чтобы я им на совести не мелькал. Я тебе, друг, сразу признаться хотел, да Бычару побаиваюсь. Ты не говори ему, а?

Протараторил и один глаз в череп закатывать начал, а другим на меня просительно смотрит.