С праздником, восьмая Марта!

Мы такой перемене натурально удивляемся и бегом, как ужаленные мустанги, мчимся к выходу.

У крыльца правительственный "ВазоЗапор" мотором фырчит, дверцы распахнуты. Второй Фельдмаршал последним внутрь заскочил, водилу разбудил и командует:

— Давай, сынок, пулей в Совет Министров! Американцы через два часа на космодром выезжают.

И вот мы уже в Совете Министров, и опять бегом по коридорам, но тут фельдмаршалов и маршалов нет, двери сами вовремя открываются и закрываются. Только у последней двери два прапора первого ранга стоят, и один из них с улыбочкой, небрежно, пальчиком профессора по марсологии манит.

— Эй, рожа, — говорит, — пушку отдай.

Профессор по марсологии натурально удивляется, гудит:

— Какая пушка, ты чо, братила?

А тот ему в упор и заявляет:

— Твой братила в овраге торопливо дохлую лошадь доедает. И ты, ублюдок, поторопись, ты не в Мавзолее у Самоделкина. Тут хата серьезная.

Улыбаться перестал и коленом дернул.

Профессор пополам сложился, но ствол достал. Протягивает, кланяется — так отдать хочется. А крапчатый снова развеселился, пушку взял, по плечу его потрепал и локтем, как бы невзначай — бац! — по челюсти.

Ну, я карманы заранее вывернул, подхожу, а он чуть не умирает со смеху:

— Да тебя за версту видно, что пустой! Проходи, придурок!

И локтем — бац! — по зубам. И культурного профессора тоже. А вот Второго Фельдмаршала бить не стал. Только фуражку на пол смахнул и погоны с мясом выдрал.

В кабинете журналистов полно, вспышками щелкают и все по глазам норовят попасть. За длинным столом министры заседают, Премьер во главе, все с иголочки, побриты, надушены — как в кино про крестьян. Стоял бы, любовался да за страну радовался.

Премьер рукой мне запросто машет, как старому знакомому, на кресло рядом с собой показывает.

— А вот, — говорит, — господа министры, и наши герои. Вот это — начальник экспедиции, профессор, специалист по космической логике, сюда прошу, по правую руку. А это вот — профессор по селенологии и марсологии, слева садитесь. Ну, и вы, профессор по культурным контактам, там же пристраивайтесь.

Я стол обошел, у Премьера за спиной протискиваюсь и поправочку ввожу:

— Я, между прочим, с сегодняшнего дня еще и Главный Фельдмаршал Покорения Марса.

— Фельдмаршалы, — отвечает Премьер, — там, в резиденции Президента остались. А у нас тут начальники и подчиненные.

И на министров с улыбкой смотрит, а те тоже улыбаются и кивают понимающе.

Ну, я вижу: мужики деловые, на рожон лезть не стал. Сажусь рядом с Премьером, стол его рабочий с любопытством рассматриваю, потому что этот стол по ящику не показывают.

Стол как стол. Ручка с золотым пером, блокнот с золотыми листами. Фотография стоит: жена Премьера и три его взрослых доченьки, в пух и прах разодеты, Алмазным Фондом увешаны и сладенько так фотографу лыбятся. Рядом еще одна фотография, размером побольше, и рамка побогаче. На ней красуля никак не одетая на носочках тянется, руки за голову закинула. Тоже улыбается, и от улыбки ее мороз по коже дерет, и вся она такая, что рядом с ней первая фотография черно-белой кажется. Наверное, певичка или артисточка, потому что чем-то лицо знакомое…

Тут Премьер мои размышления деликатно прерывает, по столу стучит и покашливает.

— Что ж, начнем, господа. Времени у нас в обрез — американцы очень просили к старту не опаздывать. Девять раз просили. А наши герои и так у Президента задержались с напутствием.

И опять кивки и улыбочки вдоль стола катятся, но Премьер что-то свою гримасу хмурит досадливо, как в ожидании неприятностей.

— А что это, — спрашивает, — министр культуры до сих пор не присаживается?

Действительно, стоит министр культуры в дверях рядом со Вторым Фельдмаршалом, глазки узит и на вопрос молчит непочтительно. А журналисты все, как один, камеры выключают, уши затыкают и к стене отворачиваются.

Премьер только руками развел:

— Ничего страшного в том, что ваше кресло профессор по культурным контактам занял. На свободное место пока усаживайтесь — вон там, рядом с министром внутренних дел.

Тут министр культуры свое культурное лицо абсолютно теряет, разражается страшным хрипом и при этом, как огнетушитель, пеной изо рта во все стороны брызгает:

— Шты-ы-ы-ы?!! Да штыбы я, министр в законе, рядом со ссученным сел?! Порву-у-у!!!

И рвет, как и обещал, натурально рвет пополам на груди пиджак с рубашкой. А на груди у него очень даже художественно море синее выколото, а из моря пять нефтяных вышек торчат.

И министр внутренних дел за словом в карман не лезет, а лезет в носок и тянет из него трехгранный штык с наборной ручкой.

— Ну, все, — кричит, — попишу в натуре! Мочи, братва, беспредельщика!

Все министры вскакивают, бутылки с "Боржопи" хватают, о край стола бьют. А Премьер — тот спокойно сидит, только голос чуток повысил:

— Господа министры, напоминаю вам о регламенте.

Министры — народ дисциплинированный. Как про регламент вспомнили, сразу успокоились. И министр внутренних дел тоже на место сел, штык платком протер, на стол бросил. Пробурчал министру культуры:

— После сходняка за базар ответишь!

Усмехнулся Премьер добродушно и снисходительно.

— Да хватит вам, мужики. Давайте, к делу.

Но министр культуры к делу переходить не хочет, на визг срывается:

— Шты-ы-ы-ы?!! Ты кого, Плешивый, мужиком назвал?! Да я за это кресло пять ходок в промышленность делал, штыбы в нем какой-то фрайер сидел?!

Тут Премьер наклоняется, на малиновую кнопочку жмет и говорит в стол:

— Пригласите специалистов по регламенту.

А специалисты уже тут как тут. В дверь вразвалочку заходят, хватают Второго Фельдмаршала, на пол швыряют, и ну его сапогами месить! Министр культуры, как малиновые береты увидел, пену с лица и со стены стер, стал пиджак застегивать, но — нет, не помогло. Сдал Премьер зачинщиков, натурально сдал.

— Это министр культуры регламент нарушил. А министр внутренних дел на Совет холодное оружие пронес.

— Не моя, бугор, заточка, — очень искренне бубнит министр внутренних дел. — Под столом валялась — какая-то падла подбросила.

А крапчатые уже министра культуры плющат, на мелочи не отвлекаются. Потом все же один подошел, штык забрал, министру внутренних дел нос расквасил. И еще вдоль стены с журналистами прошелся.

— Ну, продолжим, господа, — говорит Премьер. — Как вы уже знаете, американцы включили в состав экспедиции на Марс российский экипаж в рамках научно-культурного обмена. В этом, кстати, большая личная заслуга министра культуры, принимавшего активное участие в телефонных переговорах. Через два года американские космонавты так же будут допущены к российской программе освоения системы Альфы Центавра.

И снова все министры кроме министра культуры ехидно улыбаются и кивают.

— И хотя окончательное решение вопроса было умышленно затянуто, нам удалось в кратчайший срок подобрать уникальных специалистов в области космических исследований, свободно владеющих английским языком, коммуникабельных и некурящих, то есть, мы выполнили все условия американской стороны. Тестирование нашего экипажа американцы провести не успевают из-за дефицита времени, компетенция каждого космонавта подтвердится в ходе полета. В этом плане американцы нам полностью доверяют. Остается небольшая формальность: утвердить кандидатуры тайным голосованием. Кто — за?

Камеры зажужжали, вспышки засверкали, министры на кнопки жмут, на табло результаты появляются. А Премьер на табло и не оборачивается, в свой настольный компьютер заглядывает и опять морщится:

— А что, министр культуры воздерживается или против, может быть?

Журналисты и камеры побросать не успели, закряхтел министр культуры, заворочался.

— Министр культуры всегда "за", бугор, сам знаешь…

И окровавленную руку с пола тянет.

Короче, подходит к концу заседание.

Премьер с прессой тепло попрощался: извините, мол, регламент, господа. Крапчатые влетели, прессу на пендалях в коридор вынесли.

Премьер нас обошел. С профессором по марсологии пошептался, культурному профессору отеческого подзатыльника дал за то, что он все заседание дергался, а мне в руку маленький приборчик сунул величиной со спичечный коробок.

— Это, — говорит, — последнее достижение нашей промышленности. Других достижений уже не будет. В инструкции все сказано, профессор.

Потом ко Второму Фельдмаршалу обращается, но совсем без отеческой теплоты:

— На аэродром, живо! И если они через полчаса не будут в воздухе — ответишь! Не головой, а сам знаешь чем. Всему Совету Министров и ответишь.

3

Так что, до военного аэродрома мы минут за двадцать домчались. И никого не задавили — вот что значит столичная организация. Пока мы в Совете Министров сидели, на улицы десять поливалок выпустили. Они все это время вдоль маршрута следования из пулеметов поливали. Ну, еще кое-где бульдозерами углы спрямили и в Кремлевской стене пролом сделали, чтобы не объезжать.

На аэродроме "ВазоМиг" турбинами воет, прогревается, вокруг крапчатые тремя кольцами стоят.

Я уже ногу на ступеньку занес, как вдруг Второй Фельдмаршал меня за эту ногу хватает.

— Подожди, сынок, — шепчет, — к тебе приехали. Только поскорее, умоляю тебя, как фельдмаршал фельдмаршала. Слыхал, небось, про мою ответственность?

А по полю прямо к самолету тачка медленно накатывается, и не какой-нибудь там "ВазоЗапор", а настоящий лимузин прошлого века постройки. Таких, говорят, всего два в мире осталось: один — у нашего Премьера, другой — у какого-то шейха за рубежом, но тому наши разведчики постоянно шины колют, чтобы не ездил. Крапчатые тянутся, честь отдают, и ругаться все, как один, прекратили — значит, не Премьер, а кто-то еще покруче.

А лимузин все приближается, почти в живот мне въехал, остановился. Второй Фельдмаршал на коленях к дверце ползет, открывает, и выходит — ОНА. Та самая телка с фотографии у Премьера на столе, в шубе из не поймешь какого крокодила, только в натуре она в сто раз шикарнее. Второй Фельдмаршал ей туфли целует, крапчатые его за ноги оттаскивают, а она на них — ноль внимания. И прямо на меня глядит, и улыбается, и по улыбке ее не за пять метров — за версту чувствуется, что шуба эта — единственное белье, которое она когда-либо носила. И ко мне идет медленно, лениво, расслабленно, натурально крадется, стерва, коварной походкой свежетрахнутой тигрицы и сияет вся, как родного брата увидела.

Тут у меня колени подкосились, руки задрожали, а она уже меня за шею обняла, целует, смеется.

— Ну, что, — спрашивает, — братик, узнал?

— Узнал, — говорю. — Маринка, сеструха, неужто ты, шалава? То-то мне фотка знакомой показалась! Да сразу не вспомнил — я ж тебя голую последний раз лет двенадцать назад видел, когда в ванной купал. Еще до альтернативной службы. Ты уже тогда, сучка, все акробатикой занималась да на шпагаты садилась, помнишь?

Второй Фельдмаршал хихикнул чего-то, а Маринка как разревется. Ну, я ее тоже обнял неловко, от Второго Фельдмаршала и от крапчатых отворачиваю, по волосам глажу.

Она слезы вытирает и спрашивает:

— А что это там булькает?

Я из-за шубы выглядываю, а там все первое кольцо оцепления у лимузина собралось, тоже ревут, слезы по щекам ручьями струятся.

— Это, — говорю, — крапчатые Второго Фельдмаршала топчут. Чтоб не хихикал, падла! И, вообще, они его не любят за то, что он Медведей рвет… Ну, как ты, сеструха? Я же с тех пор, как на альтернативную службу попал, про тебя ничего и не слышал больше. Вернулся, а тебя уже и след простыл. Ну, а я через Распределитель Ресурсов в другой город уехал, сантехником в институте запахивал. Сегодня вот с утра на профессора сдал, а к обеду в Главные Фельдмаршалы Покорения Марса продвинулся. Твои хлопоты?

— Мои, — отвечает Маринка, — чьи же еще? А я, пока ты на альтернативке был, с юношеской сборной в Париж поехала да там и осталась. Меня в Академию Парижской Богоматери пригласили, ну, в ту, самую элитную, слышал, наверное? Весь мир объездила. А год назад домой потянуло, по тебе соскучилась. Да разве у нас сразу найдешь? Я про полет этот первая узнала — мне американский президент позвонил, похвастался. Хотела сразу насчет тебя сказать, но передумала. Они же там чокнутые: на Марс только лучшие из лучших, и никакого блата. Наши-то к этому проще относятся. Так я сначала Самоделкина с Плешивым потрясла, чтобы места забронировали, а потом Безопасность на твои поиски бросила. Американцы, когда поняли, чего от них хотят, обрадовались, нашим кредит пятьдесят миллиардов отвалили и на совместный экипаж сразу согласились. А эти кредит хапнули и заявляют, что, ладно, так уж и быть, сами летите. Ну, я им там разгон в Кремле устроила! Всем Советом Министров извиняться ходили, а министра культуры побили за что-то… А тут и американская общественность взволновалась, за совместный экипаж митингуют. Они же полет на Альфу Центавра за чистую монету приняли, как дети, в самом деле! Спонсоров и рекламу распределили, конкурс " Мисс Риджил Центаурус" провели. Меня в жюри приглашали, да мне же некогда! Там основные претендентки из Невады были, а победила из Техаса. Между прочим, внучка национального героя, а отец ее, генерал Крутой Уокер-младший, миротворческими силами во время Пятилетней Атомной Войны командовал. Мне по Интернету фотографию прислали. Ничего девица, интересная, только глаз слишком много, и хобот длинноват… В общем, вопрос только вчера вечером решился. Твоя кандидатура, сам понимаешь, прошла без обсуждения.

— Ну, ты даешь, сеструха! — говорю я восхищенно. — А вон тот профессор, не знаешь, откуда?

— Этот дебил мордатый, что ли? — смеется Маринка, как колокольчиком звенит. — Да это Плешивого троюродный племянник. Он на Красной Площади барахолку держит и кафе "Вокруг Мертвого Дедушки". А вот третий, может, и профессор, действительно. Его Шестая Палата Поддумы выдвинула, а потом и Дума, и Верховное Вече поддержали. Я точно не интересовалась — зачем мне? Я только для тебя старалась.

— Ну, ты даешь, сеструха! — снова повторяю я, как натурально уехавший крышей попугай, хотя и чувствую, что базар мой — не тот, и других слов ждет от меня Маринка, сестренка моя ненаглядная.

— Изменилась-то ты как…

— И ты изменился, — грустно-грустно говорит Маринка. — Я хоть и маленькая была, а помню, как тебя в нашей школе за стихи хвалили и за математику. И меня ты раньше Ультрамариночкой звал, а не сеструхой и не шалавой. Где ж это тебя так, братик?

— Где-где, — говорю. — Там же, где и всех. В альтернативной колонии для призывного возраста. Хорошо еще, что не в армию угодил. Да и вообще, по жизни… Ну, что, мы рванули что ли? Американцы ждут…

А она стоит, молчит, в шубу кутается и гипнотизирует меня своими ультрамариновыми глазищами. И я хрипло и заковыристо выталкиваю деревянным языком:

— Спасибо тебе… сеструшка…

Тут Маринка обрадовалась, как будто я ее по-французски послал, прижалась ко мне, шепчет на ухо:

— Лети, братик. Может, хоть на Марсе людей встретишь.

И поворачивается Маринка, и идет обратно к лимузину, а вокруг все вытягиваются, и даже Второй Фельдмаршал, которого крапчатые успели лимузином вручную переехать, корчась, пытается отдать честь.

***

Очухался я от невеселых мыслей, только когда "ВазоМиг" в пике свалился.

— Ну, как, — спрашиваю, — успеваем, пиковый?

— Не боись, козырный, — отвечает пилот, — успеем. Минут пять потеряли всего. Я — то сначала по старой памяти на Флориду рванул. Лет десять не летал — керосина не было, таксером халтурил. А американцы, оказывается, новый космодром в Калифорнии отгрохали. Тринадцатое чудо света, не хухры-мухры, врубаешься? Второй Фельдмаршал, гриб склерозный, не предупредил! Хорошо, какой-то стручок из НАСА на связь вышел, надоумил. Мне торжественную встречу готовят, а вам — проводы. Три вертолета с журналистами подняли, не хухры-мухры! Ну, я им покажу класс, лохам!

Я вниз гляжу и вижу: точно, стоит на широченной взлетной полосе "Спейсобус", весь ленточками обвязан, цветами усыпан. Оркестр в мундирах у трапа, головы подняли, на нас смотрят — все натурально, без туфты и лицемерия. А сбоку полоса поменьше, и на ней надписи по-русски мигают-переливаются. С одной стороны: "Добро пожаловать!", с другой: "Сегодня Марс, а завтра — Риджил, в натуре Центаурус!"

Только что-то вот музыканты из оркестра начинают пригибаться, головы дудками закрывать и разбегаются в разные стороны, как тараканы.

— Прицел поправь, — говорю, — кореш. Не на ту полосу падаем.