Мальчик из Уржума. Клаша Сапожкова

— Ну и дом! У иного скворца скворечник лучше. Из-под пола дует, стены осели, двери скособочились. Окна силком открывать приходится: все рамы порассохлись. Одна слава, что дом!

Выслушал Перевозчиков бабушку, почесал подбородок.

— Ну ладно, старая. Придет комиссия, посмотрит твой дом. Но ведь ты, кажись, кроме всего прочего, николаевская солдатка, пенсию за мужа получаешь.

— Вот, батюшка, от этой самой пенсии я и прошу внуков в приют устроить. До того эта пенсия «велика», — заплакала бабушка Маланья и стала по пальцам считать, сколько в день на четырех человек от ее «большой» пенсии приходится.

Получилось по две копейки с грошиком на каждого человека.

— Ну ладно, Маланья Авдеевна, иди домой — похлопочу за твоих внуков, — пообещал Перевозчиков и велел бабушке Маланье заглянуть к нему через недельку.

Поблагодарила его бабушка, поклонилась в пояс и пошла домой. У ворот ее встретила Лидия Ивановна, жена Перевозчикова. Поговорила с ней и тоже пообещала похлопотать за внуков. Бабушка и ей в пояс поклонилась. Ребятам о приюте старуха пока еще ничего не говорила.

Жалела их, уж очень тосковали ребята после смерти матери. Особенно скучал Сережа. Увидит материнскую шаль на гвоздике и расплачется. Наденет бабушка старую выцветшую кофту Кузьмовны, Сережа посмотрит и сразу вспомнит, как мать в этой самой кофте ходила с ним в лавку Шамова и купила ему как-то розовый мятный пряник. А иной раз позабудет, что у него мать умерла. Заиграется на дворе, захочется ему есть, вбежит в сени, раскроет дверь нараспашку и крикнет:

— Мама! Мам!..

И остановится на полуслове. Вспомнит, что нет у него больше матери. Постоит один в темных сенях и пойдет тихонько обратно во двор. Несколько раз начинала бабушка с ребятами разговор о том, что не прокормить ей, старой, троих внучат. Ведь ей, может, помереть скоро придется, а они когда еще на ноги станут.

Ребята слушали и не знали, куда она клонит. А старуха думала про приют и все ждала, что-то скажет ей чиновник Перевозчиков. Долгой показалась ей эта педеля. Но вот наступил срок. Опять пришла старая к Перевозчикову, а он говорит: «Зайди-ка еще через недельку». Три раза бегала бабушка к чиновнику и только на четвертый ответ получила.

— Ну, поздравляю, Маланья Авдеевна. Одного можно в приют устроить, — сказал Перевозчиков.

— Как одного? Я, батюшка, за троих просила.

— Нельзя всех в приют принять. Возраст не подходит, — стал объяснять Перевозчиков. — Сколько лет старшей?

— Анюте-то? Одиннадцать будет.

— Многовато.

— А Лизоньке пять годков исполнилось. Тоже не подходит?

— Это маловато.

— Сереже семь стукнуло.

— Ну вот эти годы самые подходящие для приюта. Сережу и веди.

«Чего ж тут рассуждать, надо сразу соглашаться», — подумала бабушка и стала благодарить Перевозчикова.

Придя домой, рассказала она об этом Устинье Степановне.

— Ну что ж, — ответила та, — для мальчика, пожалуй, и лучше, что он в приют попадет. Ему образование, ремесло обязательно нужно. А в приюте, говорят, мальчиков сапожному ремеслу и переплетному учат да еще корзины и шляпы из соломы плести.

«И верно, — подумала бабушка, — вырастет Сережа, будет у него свой кусок хлеба, а с ремеслом человек никогда не пропадет. Будет Сережа сапожником и, может, до такого мастерства дойдет, что станет господские башмаки шить с высокими каблуками. За такие башмаки уржумские богачи с Большой улицы дорого платят».

Глава VI

В ПРИЮТ

И вот позвала бабушка Сережу со двора, где он с ребятами играл.

Начала с ним разговор издалека. Вспомнила про свою молодость, когда еще без. очков нитку в самую тонкую иголку вдевала и лучше всех песни в деревне пела. А сарафана праздничного у ней не было. В бедности жили — тоже сиротой выросла.

Слушает Сережа бабушку, а сам с ноги на ногу переступает — хочется ему на двор к ребятам убежать, да нельзя. Бабушка все говорит и говорит.

Про сарафан кончила рассказывать, про теленка начала, какой у них в деревне занятный теленок был, весь рыжий, а на лбу и на груди по белому пятнышку. Заслушался Сережа, а бабушка вдруг и говорит:

— Завтра мы с тобой в приют пойдем.

— Не хочу в приют.

— Что ты, Сереженька, как это — «не хочу»? Что мы будем делать, на что жить станем? А в приюте тебе хорошо будет. Мальчиков в приюте много.

— Не пойду! Не хочу! — закричал Сережа да как затопает ногами, как заплачет. Затрясся весь…

Начала его бабушка уговаривать. Да разве уговоришь! Боится Сережа приюта. Он хоть сам в приюте не был, да они с Санькой не раз видели приютских. Их каждое воскресенье утром водят к обедне в острожную церковь.

Идут они по двое, тихо-тихо, словно старички и старушки, даже спину по-стариковски гнут. Что девочки, что мальчики — все наголо острижены. У девочек длинные серые платья, а у мальчиков темные ситцевые рубахи и черные штаны. Позади тетенька всегда идет, — верно, начальница ихняя, строгая такая, в черной длинной юбке. На глазах очки в золотой оправе. Черный шнурок от очков за ухо заложен. Если день пасмурный, так начальница в руке зонтик с костяной ручкой держит.

Вот теперь и ему тоже придется ходить с приютскими. И мальчишки с Воскресенской улицы будут дразнить его из-за угла: «Сиротская вошь, куда ползешь?»

Уж из приюта не выпустят! Не побежишь с Санькой на Уржумку купаться. Не придется больше прятаться на старом сеновале и ловить у мельницы щуренков вместе с Санькой.

— Бабушка, миленькая, не отдавай в приют! Я работать буду. Рыбу стану ловить, на базаре продавать. А то пойду дрова пилить.

Бабушка даже заплакала, слушая его. А потом пришла Устинья Степановна и стала уговаривать бабушку отложить еще на один день отправку Сережи. Может быть, за день мальчишка успокоится и сам поймет, что ему нужно идти в приют.

— Придется, видно, еще на денек оставить, — согласилась бабушка.

Ночью, когда все заснули, Сережа на полатях долго просил сестру Анюту, чтобы она уговорила бабушку не отдавать его в приют. Только бы не отдавала, а уж он постарается много денег заработать. Можно будет каждый день варить щи, кашу, а черного хлеба будет столько, что даже не съесть. Ну, а если без приюта никак нельзя, так пусть отдают всех троих, а то почему это он один оказался дома лишний?

— Попросишь?

— Попрошу, — пообещала Анюта.

Просьбы Анюты не помогли.

Через день бабушка, не говоря ни слова, стала собирать Сережу в приют. В это утро к ним зашла Лидия Ивановна Перевозчикова. На Лидии Ивановне была белая батистовая кофточка в прошивках и шелковая черная юбка, которая шуршала на ходу. На серебряной цепочке раскачивалась желтая кожаная сумочка — ридикюль.

От Лидии Ивановны хорошо пахло духами, и сама она была ласковая и грустная.

— Я слышала, что ты, Сережа, боишься идти в приют? А там так хорошо! Ребяток много, тебе с ними будет весело. В приюте много игрушек есть, книжек. Отдельная кроватка у тебя будет, а потом ты в школу пойдешь.

Сережа слушал Лидию Ивановну и глядел исподлобья.

Она присела перед ним на корточки, провела по его стриженой голове рукой. Руки у нее были белые, мягкие, от них тоже пахло духами.

— А если тебе не понравится в приюте, ты можешь прийти обратно домой, — сказала Лидия Ивановна и слегка потрепала его по щеке. — Захочешь и уйдешь — вот и все!..

Эти слова Лидии Ивановны понравились Сереже больше всего.

Кроватка, игрушки, товарищи — все это хорошо, а дома жить все-таки лучше. Сережа повеселел.

Бабушка надела на него самую лучшую голубую ситцевую рубашку.

Он без слез простился с сестрами и Санькой. Чего горевать, если он, может быть, уже завтра домой придет!..

Они вышли из дому.

Слева пошла бабушка, держа Сережу за руку, справа — Лидия Ивановна. Она шуршала шелковой юбкой и размахивала ридикюльчиком.

У калитки дома долго стояли и глядели ему вслед Анюта, Лиза и Санька.

Глава VII

«ДОМ ПРИЗРЕНИЯ»

Приютский дом был последним домом на краю Воскресенской улицы. Серым забором он отгородился от остальных домов. Над воротами на большой ржавой вывеске было написано:

ДОМ ПРИЗРЕНИЯ

МАЛОЛЕТНИХ ДЕТЕЙ

Всю дорогу Сережа шел спокойно, по как только подошли к приютским воротам, он начал вырываться.

— Ну чего ты? Ведь мы только в гости идем! — сказала Лидия Ивановна.

Сережа успокоился, но боязливо покосился на приютские ворота. Его удивила и испугала большая вывеска. Вывески в Уржуме он видел только над бакалейными, винными лавками да еще над воротами белого дома, у которого стоял усатый часовой. Но в лавках торговали, в белом доме жили городовые с шашкой на боку. А здесь вывеска зачем?

Перед тем как войти в приютский двор, бабушка оглядела Сережу, одернула на нем рубашку и погладила голову. Губы у бабушки шевелились. Она шептала молитву.

Бабушка открыла калитку, и они вошли в приютский двор. Кособокая низенькая калитка, скрипя, захлопнулась за ними. И тут Сережа увидел страшный дом, который называется «приютом». Посредине длинного и просторного двора, заросшего травой, стояло двухэтажное угрюмое здание. Деревянные его стены потемнели от старости, окна были маленькие и тусклые. Красная железная крыша от солнца выгорела полосами. От ворот к дому шла аллейка низеньких, чахлых кустов акаций. Под окнами росли кусты сирени и три молодых тополя. На дворе было тихо, словно в этом доме никто и не жил. Ветер около крыльца раскачивал полотенца на веревке. Чтобы попасть в дом, нужно было подняться по старым ступенькам на узкое крыльцо с навесом, украшенным обломанными зубцами.

Лидия Ивановна быстро пошла через двор к крыльцу. За ней шел Сережа, а сзади, придерживая обеими руками широкую длинную юбку, торопилась бабушка.

Перед тем как взойти на крыльцо, Сережа еще раз оглядел двор. «Наверное, приютских увели гулять», — подумал Сережа и вошел в сени.

В длинных узких сенях было прохладно, пахло повой мочалкой и жареным луком. На второй этаж нужно было подняться по узенькой лестнице с желтыми перилами. Старые ступени поскрипывали под ногами.

— Ну вот, мы и пришли, — сказала Лидия Ивановна улыбаясь и погладила по голове Сережу.

В маленькой комнате было темно и прохладно, как в погребе. В простенке между окнами стоял приземистый старый шкаф. Не успел Сережа оглядеться, как в комнату вошла высокая женщина в золотых очках — та самая, которая водила приютских в церковь.

Бабушка закланялась.

— Здравствуйте, Юлия Константиновна, — сказала Перевозчикова.

— Бумаги принесли? — спросила Юлия Константиновна, оглядывая Сережу серыми близорукими глазами.

Бабушка стала торопливо доставать бумаги из кармана своей синей широченной юбки. Руки у бабушки тряслись, и она никак не могла отстегнуть английскую булавку, которой был заколот карман. Наконец она вытащила маленький сверточек, завернутый в носовой платок. Развязав платок, она подала начальнице бумаги, а узелок с Сережиным бельем положила на табуретку.

— Фамилия как? — спросила Юлия Константиновна, держа близко перед собой развернутую плотную бумагу.

— Костриков Сергей, — поклонилась бабушка.

— Лет?

— Восемь. Он за десять дён до благовещенья родился.

— Хорошо, — шумно вздохнула начальница, словно пожалела, что Сережа родился за десять дней до благовещенья. Потом она достала из вязаной черной сумочки связку ключей и подошла к шкафу, похожему на домик.

Дверцы со скрипом открылись. Сережа вытянул шею и посмотрел, что там такое в этом большом шкафу, но на полках не было ничего особенного — только самые обыкновенные вещи. Тетради в синих обложках, карандаши, коробочки с перьями, высокая кипа белой бумаги. В глубине на полке прятались узкогорлые бутылки с чернилами и пузатая бутылка с клеем. Юлия Константиновна положила на верхнюю полку Сережины бумаги и снова заперла шкаф. Ключи, зазвенев, снова исчезли в черной вязаной сумке.

Сережа от испуга покраснел до слез и сильно дернул бабушку за юбку. Он только сейчас вспомнил, как бабушка рассказывала ему и сестрам про свою барыню-хозяйку, которая вот так же отобрала у нее паспорт, и из-за этого бабушке пришлось на всю жизнь остаться в Уржуме. Верно, и ему придется остаться навсегда в приюте. Бабушка, должно быть, отдала его паспорт в приют!

— Спасибо, Юлия Константиновна, спасибо, — закланялась бабушка.

У Сережи задрожали губы, он хотел было заплакать, но Юлия Константиновна подошла к нему, взяла его за руку и подвела к окну.

Сережа увидел, что во двор с улицы входят приютские. У всех круглые, как шар, головы. Из окна не разберешь, кто из них девочка, кто мальчик.

— Ну, пойдем, Серьга, к ребятишкам, — сказала Юлия Константиновна. Сереже это понравилось. Так называл его только Санька.

Он вышел в коридор за Юлией Константиновной.

Бабушка шла позади. Когда они спустились по лестнице, бабушка вдруг засуетилась и быстро, точно клюнула, поцеловала Сережу в макушку. Сережа вытер голову и обернулся, но бабушки уже не было. Она ушла через другую дверь.

— Пойдем, пойдем, — сказала Юлия Константиновна и вывела Сережу на крыльцо.

Приютские с криком носились по двору. Видимо, они только что вернулись с реки. У девочек в руках были цветы — кувшинки с длинными стеблями, а на бритых головах венки. Мальчики размахивали ивовыми прутьями.

— Дети! Вот вам еще новый товарищ.

Юлия Константиновна подтолкнула Сережу вперед и, быстро взбежав на крыльцо, исчезла в сенях.

К Сереже подошли две девочки. Они остановились перед ним и начали перешептываться. Одна из них, маленькая, остроносая и черненькая, похожая на грача, вдруг громко фыркнула и закрыла лицо фартуком. Сережа насупился и отвернулся в сторону. Кто-то ударил его по спине.

— Эй ты, головастый! Давай играть!

Перед Сережей стоял плотный мальчишка с короткой губой и открытыми розовыми деснами.

— А во что?

— В чикало-бегало. Меня Васькой зовут, а тебя как?

— Сергеем.