Мальчик из Уржума. Клаша Сапожкова

На следующее утро Анюта проснулась раньше, чем обычно. Она свесилась с полатей, поглядела вниз — и замерла. Внизу около кровати матери суетились бабушка и Устинья Степановна. За их спинами матери не было видно, но по тому, как вздыхала бабушка, а Устинья Степановна закрывала мать простыней, Анюта поняла, что случилось что-то страшное.

На столе горела маленькая лампочка, за окном была еще ночь.

— Вот и отстрадалась наша Катерипушка! — сказала бабушка и концом головного платка вытерла слезы.

Два дня в дом Костриковых ходили соседи прощаться с Катериной Кузьминичной. А на третий к воротам подъехали простые деревянные сани, запряженные мохноногой лошаденкой, и Кузьмовну повезли на кладбище.

День был морозный и ветреный. За гробом шли бабушка Маланья с внуками и Устинья Степановна со своими ребятами. Идти было трудно — намело много снега. Ребята по колено увязали в сугробах. На полдороге бабушка Маланья посадила Лизу и Сергея в сани рядом с гробом.

На кладбище было тихо. Стояли застывшие белые деревья, на крестах и палисадниках шапками лежал снег. Узкие кладбищенские дорожки затерялись среди сугробов. Похоронили Кузьмовну в дальнем конце — у старой ограды.

Не успели забросать могилу землей, как вдруг повалил густой снег и через минуту покрыл белым покровом могилу матери.

Глава III

СЕРЕЖИНА БАБУШКА

Сережина бабушка, Маланья Авдеевна, родилась в деревне Глазовского уезда. Тут она и замуж вышла, по жить ей с мужем не пришлось. Сережиного деда, Ивана Пантелеевича, взяли смолоду в солдаты и угнали на Кавказ. Было это при царе Николае Первом. В то время по царскому закону в солдатах служили целых двадцать пять лет.

Уходил на службу молодой парень, а возвращался он домой стариком. Да хорошо еще, если возвращался.

Бабушка Маланья Авдеевна так и не дождалась своего мужа. Он прослужил шесть лет, заболел лихорадкой и умер на Кавказе в военном госпитале. Пришлось Маланье с маленьким сыном у людей в няньках служить — сначала в деревне, потом в городе. Питомцы разные ей попадались — и ласковые, и упрямые, и послушные, и озорные. Няньке тут выбирать не приходится, ее дело — забавлять барчонка и ухаживать за пим, как господа прикажут. А случалось, что и не за одним, а за целым выводком ходить надо было.

Начнут господские дети в стадо играть: кто мычит, кто хрюкает, кто блеет. А няньку заставляют собакой быть. Ползает бабушка Маланья на четвереньках по комнате и лает. Отказаться никак нельзя. Дети в слезы. Сейчас же к матери с жалобой:

— Няня играть с нами не хочет!

А барыня с выговором:

— Какая же ты нянька, если детей забавлять не умеешь? Придется тебе расчет дать!

Пока Маланья Авдеевна еще молодой была, ей это с полгоря было. И на четвереньках, бывало, бегает, и мячик с крыши или из канавы достает. Но под старость трудно уж ей было не то что в канаву, а и под стол вместе с детьми залезать, когда барчата в казаки-разбойники или в прятки играли… Однажды заставили они бабку Маланью сесть верхом на перила лестницы да и съехать вниз. Долго отказывалась бабушка от этой поездки, — дети и слушать ее не хотели. Маленький барчонок уже плакать начал и ногами стучать.

— Ну, воля ваша, — сказала бабушка, села на перила и поехала.

Ничего, жива осталась, а только ладони в кровь ободрала. Три дня у нее руки, точно култышки, обвязаны были.

На первом месте, у барина Антушевского, прожила бабушка Маланья тринадцать лет. И вдруг барина по службе из Глазовского уезда в город Уржум перевели. Стали господа няньку уговаривать:

— Поедем с нами. Как приедем в Уржум, найдем мы себе другую няню, а тебя обратно на родину отправим. Войди, Маланья, в наше положение.

Ну и послушалась бабушка Маланья, вошла в положение, поехала с господами в Уржум, а они, вместо благодарности, обидели ее. Был раньше такой порядок: как наймется кто к господам в услужение, у него сейчас же паспорт отбирают. А без паспорта никуда не сунешься.

Приехала бабушка с господами в Уржум, прожила там три месяца и стала к себе на родину собираться.

— Ищите себе, барыня, новую няньку. Я домой поеду.

А барыня и слушать не желает и паспорта не отдает. Что тут делать? Куда жаловаться пойдешь?..

Махнула рукой бабушка Маланья, поплакала, погоревала и осталась навсегда в Уржуме.

От Антушевского перешла к другим господам служить, а когда совсем старой стала, поступила к акцизному чиновнику Перевозчикову.

«Послужу годков пять, а там авось чиновник пожалеет и за верную службу пристроит меня в богадельню, успокою там свои старые кости», — думала бабушка.

Но вышло все по-иному.

Глава IV

СИРОТЫ

Подходил к концу пятый год нянькиной службы у чиновника Перевозчикова. Уже чиновник насчет бабки Маланьи прошение в богадельню подал. Уже бабка подарила чиновниковой кухарке свою цветастую шаль с бахромой, — куда, мол, такая шаль в богадельне!

А тут вдруг умерла от чахотки сноха Маланьи, Кузьмовна, оставив круглыми сиротами троих ребят. Пришлось бабушке своих родных внучат на старости лет нянчить. А было ей тогда восемьдесят два года.

Взяла бабушка расчет и вместо богадельни переселилась на Полстоваловскую улицу. Перенесла туда свой зеленый сундучок, где лежало ее добро, накопленное за многолетнюю службу: три платья, фланелевая кофта, платок кашемировый, прюпелевые башмаки да белья несколько штук.

Началась у бабушки новая жизнь. Внуки маленькие были, и дела с ними хватало. И обед сварить надо, и ребят обшить, и за водой на речку сбегать. Нелегко было старухе с хозяйством справляться.

Стала бабушка себе помощницу готовить: Анюту к работе приучать. Анюте всего десять лет было. Бабушка ее то в лавку пошлет за хлебом или керосином, то пол мыть заставит, то белье полоскать. Старалась Анюта, как могла, угодить бабушке. Иной раз и Сережа ей помогал. Станет Анюта картошку чистить, а он тут как тут: «Давай почищу». Но не успеет и одну картошку очистить, как бабушка отбирала у него нож.

— Картошку нужно чистить с умом. Кожицу тонюсенько срезать, а ты вон сколько добра испортил. Так и в рот ничего не останется, — говорила бабушка.

Сережа неохотно отдавал ножик и сейчас же находил себе другое дело. Начинал косарем колоть лучинки на самовар, а то отправлялся с Анютой на речку полоскать белье. Анюта тащила корзину с бельем, а он шел рядом и держался за край корзины.

На реке Анюта пробиралась по камешкам туда, где вода была чище и глубже, а Сережа оставался на берегу. Он собирал ракушки, строил из песка запруду и посматривал на Анюту.

— Не потони, Нютка! — кричал он сердито, когда сестра слишком низко наклонялась над водой.

Однажды Сережа не выдержал и по камешкам отправился к Анюте. Она обернулась:

— Ты зачем здесь?

— Я тебя буду за юбку держать, чтобы не потонула.

И, стоя на соседнем камне, Сережа крепко держал сестру за подол до тех пор, пока она не выполоскала все белье.

Бабушка Маланья вставала на рассвете, как только петухи пропоют, и долго молилась перед иконой. Пока ребята спали, она доила козу Шимку, приносила воду с реки, топила печку, а там, глядишь, просыпались и ребята.

Начинались беготня и шум. Сережа гонялся за Лизой, Лиза пищала и пряталась за бабушкиной юбкой.

Бабушка ставила на стол чугун горячей картошки. Ребята подбегали к столу, усаживались на табуретки и тянулись к чугуну. Каждому хотелось схватить картофелину покрупнее.

— Тише вы, разбойники! — кричала бабушка. — С голодного острова, что ли? Чего хватаете? От горячей пищи кишки сохнут.

Пока внуки сидели за столом, она все их наставляла и учила:

— Раз вы сироты, так и жить вам надо по-сиротски. Баклуши не бить, старшим угождать, к работе привыкать.

Была она старушка маленькая, толстая. Седые, мягкие, как пух, волосы заплетала в две косы и закрывала черной чехлушечкой. Любила бабушка нюхать табак. Говорила, что табак хорошо действует на зрение: «Как понюхаю, так в глазах и посветлеет».

Табакерка была у нее черная, с крышкой, на которой была нарисована нарядная барыня в шляпке с голубым бантом и с букетом цветов в руках. Эту табакерку подарили ей господа на именины. Одевалась бабушка аккуратно. Поверх длинной широкой юбки и кофты носила темный, в горошинку, ситцевый фартук. И ребят к аккуратности приучала:

— Спать ложишься, так одёжу на место клади, чтобы утром спросонья не искать. Дыру заметишь, сразу зашей, чтобы еще больше не разорвалось. Что откуда возьмешь, обратно на место положь.

Очень сердилась бабушка, когда кто-нибудь из ребят разбивал по неосторожности тарелку или чашку:

— Наживать не умеете, только всё портите и ломаете! А «купил» в доме-то нет. Раззоридомки!..

Однажды, вскоре после смерти матери, произошел случай, который надолго остался в памяти ребят. Как-то вечером сидели они на печке и ели кашу. Перед ними на низенькой скамеечке стояла глиняная чашка. Вдруг Сережа нечаянно толкнул скамейку, чашка упала и раскололась.

— А я бабушке скажу, — прошептала маленькая Лиза.

Она любила докладывать бабушке про всякую мелочь— только и бегала за ней весь день и надоедала: «Бабушка, а Сережа твою иголку пополам сломал! Бабушка, а Анюта Шимкино молоко расплескала!»

Когда чашка разбилась, все ребята перетрусили.

Сережа повертел черепки в руках и сказал:

— Чашку можно воском склеить.

Он слез с печи, достал из-за иконы свечку, зажег ее и слепил воском расколотую чашку.

— Дай я тихонечко на полу поставлю. Может, бабушка и не заметит, — сказала Анюта.

— Я сам поставлю, — ответил Сережа и, пододвинув табуретку, влез на нее и потянулся к полке. Дотянулся до полки и прислонил чашку разбитым краем к стенке.

Утром, когда бабушка хотела достать чашку с полки, на голову ей так и посыпались черепки. А один большой черепок остался у нее в руках.

— Это чья же работа? — сказала бабушка, показывая черепок.

Ребята молчали.

— Сейчас же признавайтесь, кто чашку разбил.

Лиза только хотела было нажаловаться, как вдруг Сережа сказал:

— Это я разбил…

— Ей-богу, бабушка, он, а не мы. Мы не разбивали, — закрестилась Лиза.

— Ах вы, разбойники, ах вы, разорители! — закричала бабушка и, чтобы никому не было обидно, выдрала всех троих.

Бабушка Маланья была иной раз не прочь и припугнуть ребят.

— Вот брошу вас и уеду куда глаза глядят. Живите одни как знаете, раз такие озорники и неслухи, — грозилась она.

Однажды, когда ребята опрокинули в сенях кувшин с квасом, бабушка отшлепала их и пошла нанимать лошадь, чтобы ехать в деревню Поповку. Целый день ребята просидели одни дома. Сережа несколько раз выбегал к воротам — поглядеть, не идет ли бабушка, но бабушка все не шла. Маленькая Лиза со страха начала реветь. Как же они теперь без бабушки жить будут? Откуда денег достать, чтобы хлеба купить? А ночью как одним спать? Страшно ведь!..

Только под вечер, когда стемнело, вернулась домой бабушка. Ребята поджидали ее во дворе около дома. В три голоса начали они упрашивать бабушку остаться с ними и не уезжать в Поповку.

Бабушка не сразу согласилась.

— Я уж и лошадь наняла у Ивана Павловича, только сундучок взять осталось. Ну, да так и быть, на этот раз останусь. Только смотрите — не озоруйте у меня!

Строгая была бабушка Маланья. Но, бывало, стоило ей начать рассказывать сказки, как ребята забывали обо всех ее строгостях и воркотне. Рассказывать бабушка была мастерица. Больше всего ребята любили сказку «Про сиротку». Сказка была такая.

«В некотором царстве да в некотором государстве жили-были муж с женой. И была у них дочка. Жили они припеваючи, да вдруг случилась беда: заболела и померла мать. Осталась дочка сироткой. Стали соседи отца уговаривать: женись, мол, да женись, одному мужику со всем в доме не управиться — и хозяйство, и дочка на руках. Подумал мужик, подумал и женился. Пришла мачеха в дом, а с ней вместе горе пришло. Ведьмой оказалась мачеха. Такая зловредная баба, с утра до вечера падчерицу корит. Все ей не так да не эдак. То бьет сиротку, то голодом морит. А та себе поплачет, поплачет втихомолку, а пожаловаться отцу не смеет.

Скоро родилась у мачехи своя дочка. Совсем житья не стало сиротке. Раз утром отец и говорит ей: «Собирайся, дочка, поедем в лес». Поехали они в лес. А в лесу отец и признался: «Велела мне мачеха тебя в лесу оставить, велела она тебе руки отрубить». Заплакала девочка, положила руки на пень. Отсек топором отец ей руки по локоть. Сел на лошадь да и ускакал. Ходит сиротка безрукая по лесу, плачет навзрыд. Тихо в лесу, только в ответ ей кукушка кричит: «Ку-ку, ку-ку». На ночь залезла девочка в дупло, чтобы медведь ее не съел, а утром опять побрела по лесу пристанище искать. Шла, шла и набрела на маленькую избушку в лесу, — видно, охотники тут когда-то жили. Осталась сиротка в этой избушке жить.

Идет год за годом, растет сиротка, как березка, в лесу. Красавица девушка стала, только безрукая.

И вот надумала девушка пойти в ту сторону, где больше солнце греет. Шла она, шла и увидела большой фруктовый сад. Видит — висят на дереве яблоки заморские. Невиданные птицы на деревьях поют. Хотела сиротка сорвать яблоко, а не может — рук нет, ртом тоже не достать — высоко. Стоит бедная, смотрит на яблоню. Вдруг слышит — сзади кто-то говорит: «Сорви, красавица, яблоко, сорви». Оглянулась она и обомлела. Стоит перед ней раскрасавец молодой. Одежда на нем золотая в брильянтовых камнях — как солнце горит.

Стала сиротка вытягивать вперед свои обрубочки. Глядит — выросли они, и стали на них расти пальцы. Сначала большой, потом указательный, потом средний, за ним безымянный, — одного мизинца не хватает, а под колец и мизинец вырос. На обеих руках по пяти пальцев выросло. Заплакала от радости сиротка. Подошел к ней красавец, сорвал ей яблоко белый налив и повел ее к себе во дворец.

С той поры стали они жить-поживать да добра наживать».

Ребята знали эту сказку наизусть, а все-таки любили ее слушать. А еще нравилась им бабушкина песня про добра молодца. Подперев щеку рукой, пела ее бабушка тоненьким жалобным голоском:

Разъезжает молодец на добром коне, Выпали у молодца вожжицы из рук. Спали у удалого перчаточки с рук. Знамо мне, удалому, в солдаты идти, Моей молодой жене солдаткой быть, Моим малым детушкам плакать-горевать…

Грустная была песня, а хорошая. Сережа слушал бы ее всю ночь напролет. Да бабушка засиживаться не любила. Керосин жалела жечь зря.

Глава V

НУЖДА

За покойного мужа-солдата бабушка получала пенсию — тридцать шесть рублей в год да рубль семьдесят копеек квартирных. В году двенадцать месяцев. Разделишь эти деньги на двенадцать, так на месяц только три рубля придется, а в месяце тридцать дней. Три рубля на тридцать разделишь, так только по гривеннику в день выходит.

Попробуй проживи на гривенник вчетвером, чтоб все были сыты, обуты и одеты.

У бабушки руки опускались — что тут делать, как быть? Не хватает ни на что ее солдатской пенсии. Придется, видно, надеть внукам через плечо холщовые сумы и послать побираться. Пойдут они по домам, станут под окошком, запоют в три голоса:

— Подайте милостыньку сироткам. Подайте корочку хлебца…

Иные хозяева нищих от окошка прогоняют. А то и злыми собаками припугнут.

Начала бабушка советоваться с людьми. Пошла к своей соседке, к Санькиной матери, Устинье Степановне.

— Как быть, Степановна? Пропадаем. Хлеба черного ребятам — и того вдосталь нет. Уж не долог мой век — помру. Пенсия в казну пойдет, а что с внуками будет?

Думали они, думали вместе и рассудили так: одно остается — пойти бабушке в приют, попросить, чтобы взяли туда ее внуков.

Но просить легко, а выпросить трудно.

Приют содержался на деньги купцов и чиновников. Было в приюте всего сорок мест. А бедняков, желающих отдать в приют своих ребят, в городе больше сотни насчитывалось. Без знакомого человека тут уж никак но обойдешься. И надумала бабушка Маланья сходить к своему прежнему хозяину, чиновнику Перевозчикову. У пего большое знакомство среди уржумского начальства было, и сам с женой часто в гости к председателю благотворительного общества хаживал — в карты играть.

Надела бабушка самую лучшую кофту, вытащила из зеленого сундука кашемировый платок: как-никак к господам идет — надо поприличнее одеться. Пришла она к чиновнику Перевозчикову, стала просить похлопотать за ее внуков, чтобы их в приют приняли.

— Откажут тебе, Маланья Авдеевна, — сказал Перевозчиков. — У тебя ведь собственный дом имеется. Домовладелицей считаешься.

Бабушка от обиды чуть не заплакала.