Чекист. Тайная дипломатия — 2

— Ну, Серега неплохо, Толик похуже, но у них деньги всегда куда-то в трубу вылетают. Тратят, не пойми на что. Вон, рыжий как-то неплохие деньжата получил, месяц бы по кабакам шлялся, так он целый воз цветов накупил, по Тверской прошелся, всех проституток одарил. А еще, представь — эти два гаврика зимой девочку наняли, чтобы она им постель согревала. Так эта дурища неделю к ним приходила, грела, деньги брала, а потом обиделась — мол, как только согрею, они меня выгоняют, а сами спать ложатся. И чего лежала?

— Ладно, так и быть, если для поэтов, то помогу. Тысяч пятьсот дам, но не больше. Я тут у тебя браунинг видел.

— Да ты чего, Аксенов, смеешься? — подскочил со стула Блюмкин, вздыбившись, словно жеребец на Аничковом мосту, слегка испугав официанта, притащившего мне горячий чай. — Пистолет у меня, это же мое второе сердце. А как я без сердца жить стану?

— Нет, без сердца вам Яков Григорьевич жить никак нельзя, — согласился я, отхлебнув чай. Настоящий.

— Опять издеваешься? — подозрительно покосился на меня Блюмкин. — Нет, товарищ Аксенов, пистолет я меньше, чем за двадцать лимонов не отдам, да и то, потому что ты человек стоящий. Кому другому я бы его и за сорок не отдал.

Не сказать, что Яков оценил оружие дорого. Или у него еще ствол есть? Если зайти на Лубянку, потрясти «заначки», то можно и браунинг купить. Или проще зайти к оружейнику, но стоит ли?

— А баш на баш, да еще двести тысяч сверху, без отдачи?

— А что дашь? — заинтересовался Яков.

— Кольт, — лаконично отозвался я.

— Английский заказ? — с жадностью поинтересовался Блюмкин. Ишь, даже глаза загорелись. Зря я ему деньги пообещал, можно и так выменять.

— А какой же еще? — пожал я плечами. — Не револьвер же.

— Я с такой пушкой на Мирбаха ходил, — мечтательно вздохнул Блюмкин. — Эх, как вспомню, как этот граф от меня удирал, а я ему в спину один патрон засадил, потом второй.

— А ухайдакали вы его гранатой, — усмехнулся я и не преминул уколоть убийцу. — Еще слышал, что на самом-то деле его Андреев убил, а не ты.

— Да что Андреев? — наморщил мясистый нос Яков, словно съел дольку лимона. — Колька Андреев у меня на подхвате был, портфель нес, в котором бумаги лежали, а убивал Мирбаха я.

Я не стал спорить. Николай Андреев, второй участник убийства немецкого посла не то уже умер, не то вот-вот должен умереть от тифа и сказать слово в свою защиту не сможет.

— Он у тебя при себе?

Блюмкин пристально принялся рассматривать меня и мои карманы. Верно, искал, который оттопыривается, но не углядел.

— При себе, — кивнул я и предложил. —Только, давай выйдем отсюда, чтобы пушками на виду не трясти, людей не пугать.

Может, кольт для кого-то и лучше, но мне браунинг все равно роднее. И надо какого-нибудь сапожника отыскать, чтобы стачал кобуру скрытого ношения. И как я раньше о ней не подумал?

— Слушай, давай все-таки пятьсот тысяч, — сузил глаза Блюмкин.

— Шиш, — отозвался я. — За такой обмен вы мне платить должны, а не я.Ну да ладно, я нынче добрый.

Глава девятая. Квартирный вопрос

Поиск товарища Трилиссера я представлял несколько по-другому. Думал, что созвонюсь с утра с Академией Генерального штаба РККА, попрошу пригласить означенного товарища к телефону, договорюсь о встрече. Но оказалось, что занятия у курсантов начинаются в восемнадцать тридцать, а заканчиваются в двадцать два ноль-ноль. Интересно, почему такой странный график и чем занимаются преподаватели и курсанты в остальное время дня? Ну да ладно. Может, слушатели Академии заняты на охране общественного порядка, или еще что-то. И так же, свободно, по телефону, мне сообщили, что курсант Трилиссер в настоящее время пребывает в общежитии, подробно разъяснили, как туда проехать. М-да, почему я не японский шпион? Но все равно, спасибо за информацию, а теперь брать ноги в руки (вернее, седлать служебный автомобиль) и отправляться на поиски.

К счастью, долго искать не пришлось. За каменным зданием учебного корпуса скрывалось еще одно — двухэтажное деревянное. Ни часового при входе, ни хотя бы дневального внутри я не узрел, зато над дверью красовалась вывеска, повествующая, что здесь располагается «Образцовое общежитие красных командиров». Нет, ну почему я не диверсант? Заложить тут килограмм десять взрывчатки, никто не заметит. И как левые эсеры до сих пор о том не пронюхали?

В длинной, словно пенал, комнате, рассчитанной человек на двадцать, я обнаружил двух человек в гимнастерках. Первый — совсем молодой, может, ровесник, а может чуть старше, сидел за круглым столом и занимался весьма важным делом — решал какую-то арифметическую задачу. Время от времени парень поднимал глаза и с тоской вопрошал:

— Меер Абрамович, так имей же совесть — подскажи!

Тот, к кому он обращался — мужчина лет под сорок, в очках, с усиками щеточкой, отвечал, сидевший напротив, ехидно посматривая поверх газеты:

— Кирилл, я тебе уже два раза подсказывал, своя голова есть — думай. Если тебя спросят, на меня не кивнешь. И вообще — мы такие задачи вчера два часа решали.

Я с некоторым страхом и возросшим уважением посмотрел на потенциального сотрудника. Ишь, в арифметике разбирается. И вместо того, чтобы вместе с газетой улечься поверх кровати, чинно сидит за столом. Аккуратист, однако.

— Вы к кому, товарищ? — строго поинтересовался мужчина в очках, переводя взор на меня.

— Если вы товарищ Трилиссер, тогда к вам, — ответил я, доставая из кармана удостоверение. Как и положено, предъявил документ в развернутом виде, не давая в руки.

— Ого, важная персона, — хмыкнул Меер Абрамович. — А по какому вопросу?

Я посмотрел на парня, сидевшего за столом, давая понять, что разговор будет конфиденциальный и Трилиссер меня прекрасно понял. Понял это и парень, возопивший:

— Меер Абрамович, да будь же ты человеком, подскажи! А не то уйдешь, а мне завтра «неуд» влепят из-за тебя.

— Товарищ Мерецков, я вам уже два раз говорил, что красному командиру голова дана для того, чтобы он ею думал, — строго сказал Трилиссер, пропуская меня вперед.

Мерецков? Вот те на. А я-то думал, что у будущего маршала проблем с математикой не было. Хотя, все мы люди.

Мы вышли на улицу. Меер Абрамович, неспешно закуривая, хмыкнул:

— Ну вот, сподобился познакомиться с легендарным Аксеновым.

Легендарным? Уж кто бы об этом говорил, а не легенда внешней разведки. Не удержавшись, спросил:

— А с чего вдруг я стал легендой?

— Брат рассказывал, — ответил Трилиссер. Увидев мое изумление, пояснил. — Мой родной брат — он сейчас в десятой дивизии служит, в девятнадцатом работал в Череповецкой губернии. Так там на заседании губисполкома решали вопрос о торжественном захоронении героя революции и гражданской войны, а если, дескать, не удастся отыскать тело, то установить на площади Жертв революции ваш кенотаф.

Странно, что ни Есин, во время нашей встречи в Москве, ни земляки, с которыми я встречался недавно, даже не заикались об увековечении моей памяти. Вот было бы забавно, если бы по приезду в Череповец я обнаружил памятник самому себе. Я поежился. Может, кому-нибудь и приятно, а как по мне, так ну его нафиг.

— Как я понимаю, начальник ИНО ВЧК явился ко мне не просто так?

— Разумеется, — кивнул я. — Хотя, с вами полезно пообщаться в любом случае.

— А зачем?

— Ну, хотя бы для того, чтобы перенять ваш опыт, — прищурился я. — Например, как вы умудрялись распознавать филеров среди эмиграции?

Я думал, что сейчас Трилиссер начнет в удивлении таращить глаза, допытываться, откуда мне известны эти сведения, но вместо этого он только покачал головой и вздохнул:

— Эх, Наталья Андреевна, Наталья Андреевна. Вроде бы, не болтливая женщина, а на тебе.

— А при чем здесь Наталья Андреевна? — напрягся я.

Кажется, мой тон не слишком понравился Трилиссеру. Или удивил.

— А разве о моей деятельности в эмиграции вы узнали не от своей супруги?

Так-так… До меня вдруг дошло, что Трилиссер, о чьей работе за границей среди большевиков-эмигрантов по выявлению кротов и стукачей я читал в его же биографии, мог пересекаться с дочерью графа Комаровского. А ведь он мог знать Наташку еще по Первой русской революции, когда моя невестушка, будучи сопливой гимназисткой, таскала листовки. Но это все ладно, объяснимо. А вот как человек, долгое время просидевший на Дальнем Востоке знает о семейном положении члена коллегии ВЧК? Странно.

— Меер Абрамович, вы меня просто пугаете, — деланно изумился я. — У вас что, свои осведомители на Лубянке? — махнув рукой, сказал. — Впрочем, какая разница? Но если вы действительно хорошо знакомы с моей женой, то должны знать, что она не из болтливых. Поверьте, есть и другие источники.

— Верю, — не стал спорить Трилиссер. — Действительно, Наталью Андреевну трудно заподозрить в чем-то таком, несоответствующем… Да и какой смысл ей про меня рассказывать?

Разговор вокруг да около уже начал меня утомлять, и я спросил напрямую:

— Меер Абрамович, а как бы вы посмотрели на свой переход в иностранный отдел ВЧК?

— Отрицательно, — неожиданно заявил Трилиссер.

— В смысле, отрицательно? — опешил я. Еще бы не опешить. Я же читал, что Трилиссер, появившийся в Москве на Десятом съезде РКП (б), принял предложение Дзержинского о работе в ВЧК. Чего это он? Или его не устраивает приглашение от члена коллегии? Дескать — подавай-те мне товарища Дзержинского.

— Понимаете, я в Москве так, проездом, — пожал плечами Трилиссер, доставая из дешевого портсигара новую папиросу. — Участвовал в работе съезда от нашей партийной ячейки. Собираюсь немного подучится, а потом обратно. Военное образование никому не вредило, особенно, если учесть, что у меня только реальное училище закончено.

Куда и зачем ему обратно, старый конспиратор не сказал. А я бы и не должен знать, что он является представителем ДВР в Амурской области. А может товарищ Трилиссер лелеет надежду стать главой Дальневосточной республики? Хм… Меер Абрамович человек неглупый и должен понимать, что ДВР не сегодня, так завтра войдет в состав Советской России и он из самостоятельной фигуры превратится в простого партийного функционера.

— А не мелковат для вас фронт работ? Понимаю, ваша республика очень важна для всего нашего дела, но я бы вам предложил что-то поинтереснее.

— И что вы мне сможете предложить? Должность резидента в Шанхае? — усмехнулся Трилиссер. — Разумеется, если ЦК прикажет — пойду и в резиденты, но хотелось бы чего-то побольше.

Ишь, а ему надо, чтобы ЦК приказывало.

— Использовать такую фигуру как вы, в качестве резидента — нерационально, — хмыкнул я. — А вам бы я предложил должность сотрудника Иностранного отдела ВЧК, но не простого, а руководящего. Вы станете искать людей, годящихся для агентурной работы. Сказал бы, что готов прямо сейчас взять вас на должность своего заместителя — так вы не поверите.

— Хм… — протянул Трилиссер. — А ведь похоже, что вы не шутите. И даже не пытаетесь мне врать. Если бы сказали — беру на должность заместителя человека, которого вообще не знаю, точно, не поверил бы. На эту должность меня может поставить лишь Председатель ВЧК. Но все равно, странно.

Да уж, есть такая тонкость. Заместителя я сам по себе подобрать не могу, а вынужден утверждать сие и с председателем, и с коллегией.

— А что именно вам кажется странным?

— Во-первых, — начал перечислять Трилиссер, — вы меня не знаете. Допускаю, что вы могли получить сведения обо мне из наркоминдела, или от кого-то из знакомых ВЧК, но этого маловато, чтобы брать на службу. Во-вторых, я наслышан, что молодой начальник иностранного отдела не любит работать с Коминтерном.

Вот тебе раз. А что, Меер Абрамович тоже коминтерновец? А вот не помню, чтобы в биографии Трилиссера упоминался Коммунистический интернационал. Скорее всего, упоминался, но я отчего-то выпустил этот факт из виду. И что теперь? Нет, ради того, чтобы заполучить к себе Трилиссера, я готов потерпеть и его принадлежность к руководству Интернационала. Потерплю, но зато буду иметь прочный тыл, не стану переживать — как там в Москве и, как у меня дела на Восточном рубеже? И есть готовый проректор в будущую Международную театральную академию. А со временем, глядишь, и вообще займусь чисто оперативной работой, уступив должность начальника отдела человеку, который и должен был возглавить ИНО. Восстановлю, так сказать, историческую справедливость.

— Вообще-то, как член партии большевиков, я сам имею некое отношение к Коминтерну. К тому же, я женат на сотруднице Коминтерна, — напомнил я Трилиссеру. — И это нам не мешает жить вместе, даже помогать друг другу. Другой вопрос, что мы с Натальей Андреевной не вмешиваемся в сугубо служебные вопросы. Кто вам мешает оставаться в Коминтерне, и одновременно работать в иностранном отделе ВЧК? Кстати, я собираюсь поручить вам работу именно на Востоке. Единственная просьба — если по заданию исполкома вы станете готовить где-нибудь революцию — в Индии, или в Персии, то ставьте в известность меня.

— Это только в том случае, если исполнительный комитет не потребует от меня соблюдения полной секретности, — ответил Трилиссер.

А ведь он соглашается! Подозреваю, что Мееру Абрамовичу и самому хочется поработать на более высоком уровне, нежели Амурская область и даже Дальневосточная республика. И то, что цену человек себе набивает — вполне нормально. Он же не рядовой сотрудник какого-нибудь подпольного ревкома, а вполне себе крупная фигура. Но почему же он изначально не соглашался? Возможно, полагал, что я провожу в отношении его какую-то хитрую разработку.

Кажется, впору сказать — лёд тронулся, но не хотелось. Вот, потому я и не люблю эту параллельную структуру — Коммунистический интернационал, потому что он заставляет сотрудников иметь тайны от собственного начальства. И ведь не заставишь Меера Абрамовича покинуть руководящий пост в КИМ, потому как его туда партия большевиков направила, а не собрание трудового коллектива.

— Как я понимаю, вы не возражаете против перевода в Иностранный отдел? — деловито уточнил я.

— Если я стану заниматься именно тем делом, о котором вы говорите, тогда согласен, — кивнул Трилиссер.

— Отлично, — обрадовался я. — Тогда я жду от вас заявления, а потом уже все прочие бюрократические тонкости. — Заметив, что Меер Абрамович не решается о чем-то спросить, поинтересовался: — Что-то еще?

— Видите ли, если я останусь в Москве, то мне придется забрать сюда и свою семью. А у меня жена, сын.

Чуть было не спросил — а в чем же проблемы, забирайте, но тут до меня дошло. Трилиссер сейчас живет в общежитии Академии, но не тащить же в нее семью. Конечно, вопрос с жильем для будущего заместителя я решу, но не сейчас. Помнится, как с огромным трудом устраивал своих «архангелов», а Книгочеева с супругой запихал в какую-то дыру. И в Моссовет мне покамест идти не стоит. Хотя…

— Меер Абрамович, а вас устроит на первых порах отдельная комната в гостинице «Метрополь»? — поинтересовался я и уточнил. — Правда, уборная и душ общие, в конце коридора, но в комнате можно поставить примус.

Про себя подумал, что одной семье иметь сразу два номера — барство. Тем паче, что комендант Второго Дома Советов уже на меня косится, но высказать вслух претензии не решается. Надо только ордер на комнату переписать на Трилиссера с семьей, и дело в шляпе. Но на будущее нужно думать если не об отдельном доме для сотрудников внешней разведки, то хотя бы о семейном общежитии.

Глава десятая. Москва — третий Рим

К появлению на службе товарища Дзержинского у меня скопилось уже приличное количество бумаг, требующих подписи Председателя ВЧК. Но когда я явился на прием, в кабинете начальника сидел мой заместитель Бокий. Интересно, что он здесь делает и почему я об этом не знаю? Губы Глеба Ивановича сжаты, уши оттопырены больше, чем обычно, а взгляд… Ну очень неприятный у него взгляд. Мне взгляд моего заместителя всегда напоминал взгляд змеи. Впрочем, вполне возможно, что я себя просто накручиваю. Как-никак, змей — символ мудрости. Подавив в себе зуд накатившегося начальственного недовольства, поприветствовал Председателя ВЧК:

— Здравия желаю, товарищ Дзержинский. — Перевел взор на заместителя, кивнул: — И вы, товарищ Бокий, тоже здравствуйте.

— Владимир Иванович, приветствую вас, — кивнул в ответ товарищ Дзержинский, одновременно приветствуя, предлагая садиться, а заодно и приступая к делу. — Товарищ Бокий просится в Гималаи. Что вы на это скажете?

— Для начала хочу поинтересоваться — почему вы пошли прямо к руководству, минуя меня? По сути — скачете через голову непосредственного начальника. Глеб Иванович, вам нужно читать наставления о субординации?

— Прошу прощения, Владимир Иванович, — без малейшего смущения ответил Бокий. Скользнув взглядом по моим орденам, сообщил. — Вы на своем рабочем месте редко бываете — то во Франции, то еще где-то.

Вообще-то, это называется хамством. Я посмотрел на Председателя, давая тому понять, что наконец-то случилось то, о чем я предупреждал — у моего заместителя проснулись обиды и амбиции — мол, он тут отдувается, а все лавры достаются отсутствующему начальству. Ну, как всегда. Но Дзержинский уже и сам нахмурился и мне не пришлось ставить подчиненного на место.

— А вот это, товарищ Бокий, вас ни в малейшей степени не касается, — строго сказал Председатель ВЧК. — Где пребывает ваш начальник — это не ваша забота, а задание партии и выполнение государственных интересов. Вас назначили на высокую должность заместителя начальника отдела, оказали особое доверие, а вы начинаете жаловаться. Если вас что-то не устраивает, подайте рапорт, а на коллегии мы его рассмотрим. Я могу подыскать вам работу на периферии. Будете самостоятельной фигурой, имеющей право издавать приказы, комплектовать личный состав и отчитываться на коллегии ВЧК.

Отправляться в провинцию и занимать должность начальника губчека на приграничных территориях (а у нас не то три, не то четыре вакансии) Глебу Ивановичу не хотелось. Да и какой дурак поменяет непыльную должность в Москве, на которой ты ни за что не отвечаешь, на Выборг или Станислав, где придется работать, да еще и постоянно конфликтовать с армейскими особыми отделами? Я тоже пока не готов отправлять своего заместителя на периферию. Бокий еще шифровальный отдел должен создать. Такой, чтобы работал как часы и обеспечивал безопасность и нам, и НКИД. Посему, топить своего зама не стал, а показал взглядом — мол, излагайте, быстренько кайтесь.

— Нет-нет товарищ Дзержинский, — всполошился Бокий. — Меня все устраивает, я просто неудачно выразил свои мысли. На самом деле я хотел сказать, что Владимира Ивановича не было на месте, и я не ожидал, что он появится так скоро. Готов понести наказание за проявленную грубость. Да, забыл поздравить товарища Аксенова с третьим орденом. Владимир Иванович, очень рад.

Повинную голову и карающий меч революции не сечет. Мы с Председателем переглянулись и решили, что можно Бокия и простить. Но для себя я сделал в памяти небольшую зарубку — заместителя пора менять. Мало того, что нарушает субординацию, так еще и хамит.

— Так и зачем товарищ Бокий вы проситесь в Гималаи? Хотите побыть в первозданной тишине? — хмыкнул я, вспомнив шлягер далекой молодости.

Бокий про первозданную тишину ничего не ответил, да и про желание раздеться донага тоже. Верно, у него иные соображения.

— Я предлагаю отправить в Гималаи экспедицию на поиски махатм, — важно сообщил мой заместитель.

Феликс Эдмундович разгладил ладонью рапорт, лежавший перед ним, потом сказал:

— Товарищ Бокий, вы пишете про экспедицию в Гималаи. С точки зрения деятельности разведки, это понятно и даже оправданно. А вот что за махатмы такие и для чего они нужны нашей власти?

Глеб Иванович с некоторым недоумением посмотрел на нашего начальника и спросил:

— Товарищ Дзержинский, а разве вы не знаете о махатмах?

— Если только из книжек мадам Блаватской, — покачал головой Председатель. — В бытность мою гимназистом они были чрезвычайно популярны. Я даже как-то поддался на уговоры, взял одну книжечку… Как там ее? Не то «Покрывало Исиды», не то «Исида без покрывала». Откровенно говоря, такой белиберды никогда раньше не читал. Осилил треть первой книги и бросил. Никогда всерьез не воспринимал мистические идеи.

Бокий злобно посмотрел на Дзержинского, но подавив ненужные эмоции, принялся излагать: