Чекист. Тайная дипломатия — 2

— Не особо, — осторожно ответил я, опасаясь, что меня могут «припахать» для консультаций какой-нибудь делегации. К счастью, у наркома иностранных дел были на меня другие планы.

— Сегодня в Наркомпросе станут решать вопрос о европейских гастролях Московского художественного театра. Я обещал Анатолию Васильевичу, что пришлю на совещание либо кого-нибудь из своих заместителей, либо из высокопоставленных сотрудников.

Я даже не стал переспрашивать — когда я успел стать «высокопоставленным» сотрудником НКИД? И так ясно. Торгпредство, оно по сути посольство.Мы собираемся отправить на гастроли МХАТ? Ну, пусть пока он не академический, буковки «а» в аббревиатуре нет, но мне так привычнее. Любопытно.

— А Константин Сергеевич будет? — зачем-то поинтересовался я, хотя и так ясно, что будет.

— Станиславский непременно будет, — усмехнулся Чичерин. — А вот Немирович-Данченко, тот вряд ли. Не ладят последнее время отцы-основатели. Значит, я позвоню Анатолию Васильевичу, сообщу, что прибудет товарищ Кустов из Парижа.

Кабинет Луначарского был плотно забит людьми. Непривычно, что среди присутствующих нет людей в гимнастерках или френчах, все больше в пиджаках и галстуках. Станиславский — импозантный мужчина, похожий на аристократа. Только не на настоящего, вроде папочки моей Натальи, а такого, что существует на сцене. Кроме самого народного комиссара просвещения я знал еще одного из присутствующих — вальяжную даму лет под пятьдесят. Помнил, что ее зовут Елена Константиновна, в восемнадцатом году она вместе с мужем проживала на третьем этаже гостиницы «Метрополь». Занималась она театрами, возглавляла не то секцию, не подотдел наркомата, не то еще что-то. Нет, не «ТЕО» — Театральное общество, где главенствовала супруга Троцкого, но что-то в этом духе. Помнила ли она меня? Вполне возможно, но в настоящее время это неважно.

Я сидел и слушал, не слишком-то вникая в суть разговора. Меня интересовало — а что может получить внешняя разведка от гастролей Художественного театра? Увы, пока ничего интересного не вырисовывалось. Секретов буржуазных спецслужб артисты выяснить не успеют, войти к кому-то в доверие тоже. А вот человека в театральную среду нужно внедрить, или завербовать кого-то из «аборигенов», чтобы присматривал за товарищами актерами. На всякий случай. Если кто-то окажется «невозвращенцем» — это одно, это остановить сложно, а вот если через МХТ в Советскую Россию попытаются провести какие-то запрещенные вещи, вроде нелегальной литературы, оружия… Нет, тоже вряд ли. Если, скажем, тот же МХТ регулярно выезжал на гастроли, то да, есть смысл поработать. А так, если разовая акция, то ни связей, ни информации не добудешь.

Никто из присутствующих не ставил вопроса по существу — нужны ли европейские гастроли МХТ, с этим все ясно. Вопрос касался иного — репертуара Московского художественного.

— По моему мнению, везти в Европу всю эту пошлятину, все старье, вроде «Вишневого сада» или «Анатэма», нелепо, — горячился мужчина средних лет, в бабочке и с волосами, стоящими дыбом. — Скажите, что они поймут в вашем «Вишневом саде»? Какие страдания вымирающего мира буржуазии затронут их души?

Услышав про «Анатэму», я содрогнулся. Это единственный спектакль МХТ, на котором я побывал за все время, и он оставил у меня не лучшие воспоминания. Кажется, Анатэма — один из образов дьявола, и он куда-то рвался, а его не пускали. А что этот товарищ имеет против Чехова?

— Всеволод Эмильевич считает, что в Европу нужно везти «Мистерию-буф»? И что европейцы поймут из вашей странной трактовки революции? — ехидно парировал Станиславский. — А те спектакли, с которыми мы собираемся обратиться к западному зрителю, это признанная классика. Да-да, товарищ Мейерхольд, и Чехов, и Горький, и «Село Степанчиково» Федора Михайловича — это все наша классика.

Кажется, между двумя великими режиссерами назревал вполне типичный скандал. Это может затянуться надолго. К счастью, Анатолий Васильевич, постучав по чернильнице ножичком для разрезания бумаги, призвал мэтров к порядку.

— Товарищи, на нашем совещании присутствует сотрудник наркомата иностранных дел. Он сейчас работает в Париже. Мы попросим товарища Кустова нам сказать — чем может художественный театр заинтересовать европейских зрителей? Пожалуйста, Олег Васильевич, вам слово.

Ну спасибо, товарищ нарком, удружил. А я-то Луначарского едва ли не земляком считал — все-таки, он ссылку в Вологде отбывал, рукой подать от Череповца. Но делать нечего, пришлось отвечать, импровизируя на ходу.

— Давайте исходить из того, что европейский зритель — он очень разный, — начал я, принимая глубокомысленный вид. — Московский художественный театр может столкнуться и с неприязнью со стороны белоэмиграции — а в этом случае им все равно, каким будет репертуар. С другой стороны, для европейской публики — имею в виду, «природных» французов, немцев и прочих, огромный интерес к МХТ, и к системе Константина Сергеевича Станиславского. В Париже я несколько раз видел объявления, где так называемые ученики Станиславского или бывшие артисты МХТ, проводили занятия по сценическому искусству и брали немалые деньги. Я еще удивлялся, откуда в МХТ столько артистов? И почему мне неизвестно ни одно имя?

— Приятно слышать, — усмехнулся Станиславский. — Мне рассказывали, что в Европе бывшие статисты, а то и рабочие сцены, костюмеры, выдавали себя за моих артистов или учеников.

— Вот видите, — обвел я взглядом присутствующих. — Система Станиславского — это бренд — то есть, некий образ, имидж русского театрального искусства. Поэтому, что бы ни привез Константин Сергеевич в Европу, на его спектакли народ повалит толпами, даже не ради идеи, заключенной в игре актеров, спектакле, а просто, чтобы посмотреть на игру артистов и, образно говоря, прикоснуться к великому. Не забывайте, что ни немцы, ни французы, русского языка все равно не знают.

— То есть, товарищ Кустов считает, что спектакль может быть абсолютно безыдейным, если его поставил Станиславский? — вздыбился Мейерхольд.

— Не обязательно все сводить только к Константину Сергеевичу. Станиславский — выдающийся режиссер, но есть и другие. Если зрителю интересна пьеса, если ему нравится игра актеров, то он сам отыщет в спектакле идею, — улыбнулся я. — Но предположим, идет спектакль талантливого режиссера — а хоть бы и вас, — польстил я Мейерхольду, пытаясь вспомнить, а он-то чем знаменит? О, так Константин Сергеевич упоминал «Мистерию-буф». — Так вот, предположим, что вы поставили блестящую пьесу по Маяковскому, а кто-то из ваших актеров напился, и сорвал представление. И тогда все идеи пойдут насмарку.

Неожиданно, участники совещания засмеялись, а сам Всеволод Эмильевич покрылся бурыми пятнами. Это что, так оно и было? А я-то не знал.

— Вывод напрашивается сам собой — что бы ни привез Станиславский, зрителю будет интересно, — заключил я.

— Анатолий Васильевич, вот лучшее подтверждение того, что нам необходима Международная театральная академия, о которой я говорю уже второй год, — заявил Станиславский.

Луначарский кивнул, но как-то без особого энтузиазма. Я его понимаю, какие могут быть академии? Стоп. Товарищ Аксенов, да ты осел. Академия-то международная. Батюшки, это же золотая жила для разведчика!

— Кстати, очень интересная мысль о создании академии, — сказал я, привлекая внимание присутствующих. — Международная академия — это ученики из разных стран, которые станут приезжать в Россию, а потом, разъехавшись, они станут нести в массы не только систему Станиславского, но и коммунистическую идеологию. По сути — выпускники станут проводниками коммунизма в Европе.

— Для академии нужны средства, — кисло сказал Луначарский.

— А еще вопрос — как к появлению международной академии отнесется ВЧК? — саркастически улыбнулся Мейерхольд.

— Касательно, денег, дело сложное, но решаемое, — сказал я, посмотрев на Луначарского. — Мне нужны расчеты — во сколько обойдется строительство или аренда здания, оплата преподавателям, техперсоналу, какие-то стипендии, материальное обеспечение, пособия. Впрочем, — перевел я взгляд с наркома на Станиславского, — вы специалисты, то лучше меня должны знать. Нужно знать конкретные суммы, тогда и искать средства легче. А по согласованию с ВЧК проблем не должно возникнуть. Уверен, что мы найдем понимание и одобрение.

Глава восьмая. А кто не врет?

После совещания мы с Луначарским и Станиславским остались втроем и заключили своего рода «договор о намерениях». Анатолий Васильевич возьмет на себя поиск подходящего здания и бюрократические проволочки, а также впишет Международную академию в систему вузов РСФСР. Нарком пообещал, что «выколотит», сколько сможет, средств из госбюджета, но недостающую часть должен изыскать НКИД. И он же, то есть, Наркоминдел, должен обосновать перед руководством страны необходимость создания Международной театральной академии. Всем остальным, включая составление сметы на содержание, определение количества преподавателей и студентов, материально-техническими тонкостями займется сам Константин Сергеевич, благо, что у товарища Станиславского опыт есть — сам МХТ создавал и театральные студии. Еще будущий народный артист СССР во время гастролей займется рекламой своей академии, привлекая в нее наиболее талантливых представителей западной молодежи. Константин Сергеевич отчего-то считал, что упор нужно делать на неприкаянных, желательно из бедных семейств, но я с ним не согласился. Во-первых, работать социалистическое искусство должно с разными людьми, в том числе и богатыми. Во-вторых — на какие шиши бедняк из Европы поедет в Россию?

Были и другие соображения, о которых я ни Станиславскому, ни Луначарскому не стал говорить. Великому режиссеру об этом знать вообще ни к чему, а Анатолий Васильевич, знавший мою настоящую должность, должен сам догадаться. Богатая молодежь нам нужна, потому что, в отличие от бедной, она вхожа в дома политиков и в дома высоких военных чинов. И еще не стал говорить, что кроме товарища Станиславского — почетного ректора и художественного руководителя академии, в учебном заведении будет еще и проректор, назначенный лично мной. И пара-тройка преподавателей, а еще лучше — молодых ассистентов или лаборантов. Академия появится не завтра и даже не через год, а в лучшем случае — годика через два, а то и три, но людей нужно искать прямо сейчас.

Так что, совещанием я остался доволен, поэтому решил, что имею полное право перекусить не в какой-нибудь забегаловке, а в приличном месте, благо, что догадался захватить из собственного кабинета очередную десятидолларовую бумажку. Эх, вроде бы, особо не трачу, а «зелененькие» куда-то улетучиваются. Так пойдет, придется для возвращения в Европы искать деньги.

По дороге от Сретенки, где обитал Наркомпрос и до Большой Лубянки попались два ресторанчика. Но в первом мне не понравилась аляповатая вывеска, а из дверей второго так отвратительно несло подгоревшим салом, что ноги сами понесли мимо. И что тут скажешь? Зажрался товарищ Аксенов во Франции, определенно зажрался.

А ноги понесли меня на Кузнецкий мост, в ресторан "Европейский". Я там уже побывал, кормят неплохо. И думаю, что официант сумеет разменять мои доллары на наши деньги, чтобы мне не бегать в сберкассу. Конечно, там могла оказаться и Лиля Брик, но костюмчик на мне нынче не того фасона, чтобы женщины западали. И кольт в кармане, так что, отобьюсь, если что.

Только я сдал пальто в гардероб (слегка замешкался, вытаскивая кольт из кармана и пристраивая его за поясом) и прошел внутрь, в залу, отделенную плюшевой шторой, как тут же пожалел, что явился в этот ресторан.

Внутри кого-то били. Некто в гимнастерке, стоявший ко мне спиной, тузил молодого, но уже мордастого человека, чей облик показался знакомым. Ох ты, так это же товарищ Бывалов, он же товарищ Огурцов, а также фельдмаршал Кутузов! А еще — бродяга в замечательном фильме «Праздник святого Йоргена». Игорь Ильинский, только еще молодой. Определенно, у меня сегодня театральный день. Придется спасать великого артиста. А кто его бьет-то?

Я сделал шаг по направлению к драке, как услышал:

— Я для чего германского посла убивал, чтобы такая тля, гадила в приличном месте?

Ох ты, боже мой! Так это же Яков Блюмкин. Еще не вдрызг пьяный, но уже выпивший.

Блюмкин бил актера не всерьез, не кулаками, а лишь отвешивал ему затрещины, отчего голова у парня моталась из стороны в стороны, но Ильинский отчего-то не давал сдачи. Но все равно, не дело это актеров бить. Я сделал еще один шаг, а Блюмкин вытащил пистолет и начал размахивать им в воздухе.

— Я тебя шлемазл сейчас пристрелю, а мне за это только спасибо скажут.

Нет, лучше бы я с Лилей Брик встретился.

К Блюмкину метнулся рыжий парень в косоворотке и принялся отбирать оружие у разъяренного убийцы Мирбаха. Рыжий действовал храбро, но неумело — вцепился в руку, повис на ней всем телом, пригибая к полу.

Пришлось мне все-таки вмешиваться. Ухватив Блюмкина за кисть руки, резко ее выкрутил. Яков заверещал от боли и выронил пистолет, а я, автоматически отметив, что это браунинг, пнул по нему от греха подальше, зашвырнув оружие куда-то под стол.

Придерживая Блюмкина, нарочито весело сказал:

— Как ни увижу товарища Блюмкина, так вечно он хулиганит. И чего это он?

— Отпусти, сука, больно же, — прошипел в ответ Яков, а когда я ослабил захват и повернул главного авантюриста Советской России лицом к себе, тот выдохнул перегаром. Вот, скотина. — Ты?!

— Ага, — кивнул я, отпуская Якова и поинтересовался. — Ты почто, товарищ, выдающихся артистов бьешь?

— Это кто, выдающийся-то? — удивился Блюмкин. Небрежно кивнув на Ильинского, спросил. — Этот, что ли?

Будущая звезда театра и кино и впрямь не производил впечатление выдающегося актера. Был он в лоснящемся фраке, с дырками, проеденными молью и в старых, не раз штопаных башмаках. Фрак, скорее всего, Ильинский позаимствовал в костюмерной, а вот ботинки свои, родные. Приличную обувь актеры уже давным-давно растащили и загнали на рынке, а костюмы еще могли и сохраниться.

— Так вырастет еще и до выдающегося, и до великого, — пожал я плечами.

— Вырастет он, как луковка, головой вниз, — фыркнул Блюмкин. Посмотрев на рыжего парня, попросил. — Серега, достань-ка мой пистолет, он под стол улетел. — Пока Есенин — а кто же это еще, если рыжий, да еще и Серега, лез под столик за браунингом, Яков Григорьевич объяснил мне, в чем состояла провинность актера. — Этот мешугер, у которого нет денег на ваксу, решил почистить свои драные боты шторой.

Штора была облезлой, но все равно, использовать ее не по назначению неправильно. Плохой пример подает великий актер подрастающему поколению. Вздохнув, я сказал:

— В принципе, против пары затрещин за нецелевое использование чужого имущества не возражаю, но стрелять — уже перебор.

— Я самого германского посла завалил, не стал бы я руки пачкать о всякую шелупонь, — махнул рукой Блюмкин и пошел к своему столику, уставленному пустыми и полупустыми бутылками, где уже сидел Есенин, вертевший в руках пистолет и еще какой-то парень, с длинным и узким лицом, а я, приобняв Ильинского за плечи, повел его к выходу.

— Игорь Владимирович, вы не гимназист, а я не ваш классный наставник. Воспитывать не стану, скажу лишь, что мне очень стыдно за выдающегося артиста.

Ильинский обалдело смотрел на меня. Возможно, удивился, что незнакомый человек назвал его по имени и отчеству, да еще и выдающимся актером обозвал. Впрочем, даже начинающий артист считает себя выдающимся, но ему гораздо приятнее, если это признает публика.

Усевшись за столик, заказал официанту полюбившиеся с прошлого раза харчо и антрекоты. Морса не оказалось — верно, Блюмкин все выпил, пришлось ограничиваться чаем, потому что все остальные напитки оказались алкогольными.

— Доллары берете? — поинтересовался я у официанта.

— Берем-с, — по старорежимному отозвался тот, предупредив. — Но сдачу с них в советских дензнаках даем.

— Десять баксов — это сколько в рублях?

— Баксов? — не сразу сообразил официант, но быстро сориентировавшись в новом термине, сообщил. — Ежели, по триста тысяч за штучку, то десяточка выйдет в три лимончика.

— А что так дешево? В Питере за доллар пятьсот дают, — удивился я.

— Так то в Питере, — поднял брови официант. — У нас, товарищ, столица, у нас здесь валюты больше, чем в Питере, соответственно, цены ниже.

— Тогда я лучше в другое место пойду, поищу, где выгоднее, — заявил я, хотя по правилам хорошего тона, если ты уже сделал заказ, то уходить нельзя.

— Нет, подождите, — заволновался официант. Наклонившись к моему уху, сказал. — Товарищ, могу дать за десятку четыре лимона, да еще и обед бесплатно, но больше никак. Соглашайтесь. В Москве вы лучшего предложения не получите.

— Ладно, давай четыре, — согласился я, прикидывая, что по стремительно рвущимся вверх ценам обед тоже обойдется в немалые деньги, а искать более выгодную скупку мне лень. И, вообще, если бы не влияние моей новой знакомой и подчиненной Марии Николаевны, я согласился бы и на триста тысяч за бакс.

Решив финансовые вопросы, я сидел в ожидании заказа, надеясь, что Блюмкин, увлеченный распитием оставшейся водки, забудет о моем существовании. Как же. Яков Григорьевич, сказав что-то своим собутыльникам, твердой походкой подошел к моему столику и, не спросив разрешения, плюхнулся на стул. Поймав мой не слишком приветливый взгляд, скорчил морду и, сверкнув белоснежными зубами, спросил:

— Товарищ … не знаю, как тебя здесь именовать, давно из Парижа?

— А что это вы про Париж-то вспомнили, товарищ Блюмкин? — хмыкнул я. — Или парижских стоматологов вспомнили? Сколько за зубки-то новые заплатил? Небось, от денег товарища Троцкого отщипнул?

— Ты на что намекаешь? — побагровел Яков.

— А я ни на что не намекаю, — улыбнулся я. — Я тебе прямым текстом говорю — у нас тебе такие зубы не вставят, если в ресторане вопросы ненужные задавать будешь. Чего хотел-то, Яков Григорьевич? Если денег занять, так сразу скажу — не дам. Деньги не вернешь, да еще и наврешь с три короба.

— А кто не врет? — хмыкнул Блюмкин, пожав плечами. — Вон, посмотри, сидят за моим столиком два больших поэта. Есенин Серега орет, что в бога не верует, а намедни чуть было лепшему другу своему Толечке морду не разбил, за то, что тот самовар начал иконами топить

— В каком смысле, иконами? — не понял я.

— В том смысле, что Анатолий икону на щепу постругал, да начал лучинками самовар топить, а Серега, когда увидел, в драку кинулся, — хохотнул Блюмкин. Я чуть было не сказал, что Есенин правильно сделал, но промолчал, а спросил: — И как они потом помирились?

— Так Толик разъяснил, что не икона это вовсе была, а простая доска, с образами намалеванными, не освященная. Он ее в иконописных мастерских прихватил.

Иконописные мастерские? Любопытственно.

— А что, они разве еще остались, иконописные мастерские, не все закрыли?

— Так навалом их еще. В Третьяковской галерее, в Сергиевом посаде, под Звенигородом. Еще где-то есть, не упомню.

Ну, это не навалом, но неплохо. Вообще, и от Блюмкина польза бывает. Дельную мысль подсказал, молодец. Третьяковская галерея под боком. Завтра же схожу, выясню, что там они пишут.

— В общем, один друг врет, а второй его дразнит, — констатировал я.

— Второй тоже врет, — не согласился Блюмкин. — Толик говорит, что из дворянской семьи, но какой он дворянин, если его папаша еврей крещеный? Вот, я не вру, и еврейством своим горжусь.

Эх, что-то товарища Блюмкина пробило на вселенскую скорбь. Видимо, уже выпил изрядно.

Тем временем мне принесли первое. Есть одному было как-то неловко, и я спросил у Блюмкина:

— Если совсем туго с деньгами, могу заказать.

— Сыт я, — отмахнулся Яков. — Вот, ежели, стаканчик закажешь, не обижусь. А еще лучше взаймы дай, лимона три, а еще лучше пять. Ей-ей, папашиной могилой клянусь, что отдам.

Зачерпнув первую ложку, проглотил, покачал головой.

— Яков Григорьевич, ты же сам говорил, что все врут. Как я тебе поверю?

— Нет, не все врут. Вот, товарищ Троцкий не врет, хотя и фамилию изменил. Еще у нас в академии Меер учится, он тоже не врет.

Услышав имя Меер, во мне словно бы зажглась красная лампочка. Нет, не на опасность, а на информацию, которая мне нужна. С этим именем у меня ассоциировался лишь один человек. Проглатывая вторую ложку огнедышащего харчо, осторожно спросил:

— Меер, он откуда в академии взялся? Из Жмеринки?

— Меер Абрамович с Дальнего Востока приехал, на съезд партии большевиков. Малость запоздал, так переживал очень, что в отряд добровольцев не попал. Слышал ведь, что триста делегатов добровольцами вызвались на штурм Кронштадта идти?

— Крепкие ребята, молодцы, — похвалил я добровольцев, уехавших на войну со съезда. А как их не похвалить? Но меня сейчас больше интересовал Меер Абрамович. Думаю, вряд ли в Москве окажутся два Меера Абрамовича, приехавшие с Дальнего Востока. Нет, это точно Трилиссер.

— И из нашей академии целый отряд отправляли, но меня в тот день на учебе не было, не знал, а не то бы тоже поехал. А может и хорошо, что не поехал. Из отряда троих убили.

— А чему вас в академии учат? — вяло поинтересовался я.

— Учат чему-то. Арифметику должны знать, фортификацию, даже иностранные языки. Все-таки, академия Генерального штаба РККА, мы должны стать красными полководцами, чтобы не хуже Брусилова или Скобелева врагов бить.

Я лишь покивал, отодвигая пустую тарелку из-под харчо и придвигая другую, с антрекотами. Как и чему учат будущего «полководца» меня не особо интересовала. То, что из Якова не выйдет ни Брусилова, ни Скобелева я давно знал. Но вот того, что товарищ Трилиссер — настоящий создатель закордонной разведки ВЧК, у которого я украл цели и задачи ИНО, учится в академии Генштаба, не знал, хотя биографию читал. Или чего-то пропустил, или история немного сместилась.

Но в общем-то я уже не жалел, что зашел в этот ресторанчик. Повторюсь, что и от Блюмкина польза бывает, и от его длинного языка. Может, еще что-то полезное получить от главного авантюриста Страны Советов?

— Яков Григорьевич, три лимона я тебе точно не дам, — сообщил я, прожевав кусочек вкуснейшего мяса.

— А сколько дашь? — оживился Блюмкин. — Мне хотя бы лимон нужен, а иначе этих дармоедов (кивок в сторону поэтов) хозяйка с квартиры сгонит.

— А разве поэты плохо зарабатывают? — сделал я удивленные глаза.