Чекист. Тайная дипломатия — 2

— Скажите бригадиру, чтобы не сомневался, — усмехнулся я. — Феликса Эдмундовича, ежели он на месте, я прямо по приезде в Москву увижу. А должность я занимаю большую — член коллегии ВЧК, начальник Иностранного отдела.

Проводник, услышав такое, из купе выходил пятясь, словно рак. Слегка обмер и товарищ писатель.

— Михаил Михайлович, давайте чай пить, пока он горячий, — предложил я. Посмотрев на притихшего литератора, вздохнул. — Ну вот, а я перед женой собирался похвастаться, что пил чай с живым классиком.

Услышав подобный комплимент, Михаил Михайлович оживился и робость куда-то пропала. Смело ухватив стакан с чаем, жадно отхлебнул, потом спросил:

— С чего вы взяли, что я живой классик?

Сделав паузу, я тоже отхлебнул глоточек чая и только потом ответил:

— Как я полагаю, есть классики, ушедшие из жизни: Пушкин, Достоевский, Чехов опять-таки. А вы, Михаил Михайлович, коли покамест живы и, дай вам бог здоровья еще лет на сто, значит, вы и есть живой классик. Что тут непонятного?

Литератор пил чай большими глотками и помалкивал. Не спрашивал, что я у него читал, и вообще, как признал.

— О чем вы хотели поговорить со случайным попутчиком? — поторопил я писателя.

— Теперь уже и не знаю, говорить или нет… Полагал, что вы, хотя и занимаете высокий пост, но не такой.

— А вы плюньте, — посоветовал я. — Не уверен, что услышу от вас что-то новенькое. Тем более, что свой рассказ вы уже начали. В семнадцатом году вас мужики начали притеснять, так?

— А в восемнадцатом они решили имение разгромить, а меня убить. Спасибо, ночью записочку подкинули: завтра придут громить имение, уходи, жену и детей не тронут. Взял я узелок, да и пошел, куда глаза глядят. Встретился мне один приятель из мужиков, большой совести человек. Я ему вздумал пожаловаться: — Не своей волей ухожу, боюсь, что не поглядят, что это я, известный писатель, а заодно с помещиками возьмут и кокнут. А мой знакомец, Захаром звать, отвечает: «И очень просто, что кокнут. — Слушай, Захар, — говорю я ему. —Ты же меня давно знаешь, неужели тебе не жалко на меня такого смотреть — в бегах, с узелком? Захар во все лицо улыбается: — Милый, — сказал он мне, положив руку мне на плечо, — ну ты же раньше-то хорошо пожил, много лучше, чем наши мужики? — Ну, положим, — отвечаю. — Вот и положим: пусть поживут теперь другие, а ты походи с узелочком, ничего плохого тебе от этого не будет. И очень ты умно сделал, что все бросил у ушел с узелком. У тебя голова есть, а у них что?» Так у меня к вам вопрос — за что они нас не любят? Я всю жизнь положил, чтобы книги о народе и для народа писать, а они?

— Михаил Михайлович, а позвольте встречный вопрос? — хмыкнул я. — А вы, сами-то, мужиков любите?

— А за что мне их любить? Они, если не работают, так только и делают, что пьют да баб бьют.

— Вот вам и ответ, — демонстративно развел я руками. — Вам не за что любить мужиков, а им не за что любить вас. То, что вы им не сделали ничего плохого, ничего не объясняет. Вы же и хорошего ничего не сделали, так? Что вы известный писатель, их не волнует. У нас же большинство крестьян до сих пор неграмотные. Вот, если бы вместо своего дома вы отстроили школу, или больницу, как Антон Павлович Чехов, тогда бы крестьяне вас полюбили. Не так, чтобы всей душой, но по крайней мере, не пришли бы вас убивать и громить имение. Землю бы отобрали, это факт, потому что зачем вам земля, если вы от охоты кормитесь, да от гонораров, верно?

— Так, — кивнул писатель.

— Вот видите, — хмыкнул я, допивая чай. Немного подумав, спросил. — Михаил Михайлович, а не хотите уехать за границу? Напишете ходатайство, я подпишу, отпустят вас со всей семьей. Я вам даже с работой поспособствую. Есть у меня в Париже газетчики, станут ваши очерки о природе печатать. Захотите — можно книгу издать. Для начала можете старые рассказы отдать.

Писатель задумался. Может, решил, что это провокация с моей стороны? Нет уж нет уж. Ему еще «Кладовую солнца» писать. Поразмышляв минут пять, не меньше, допил свой остывший чай, и решительно сказал:

— Заманчиво, товарищ Аксенов, но нет. Не поеду я никуда. Думал я о загранице, не скрою. Слышал, что Блок нынче в Латвию укатил, не без вашей ли помощи? Но не выживу я там. Как же я во Франции или Германии без лесов, да без охоты? Да запахи наши, болотные, где их взять? Бывал я за границей, там все не то. А как я без русского мужика проживу? Я ведь это тут их ругаю, но от иностранцев такого не потерплю. Да что там… Я Ленина с Троцким не шибко люблю, но, если какая сволочь в Париже худое слово про них скажет, так драться полезу и хотя мне уже под пятьдесят, силенки остались, и любому буршу морду набью.

Стоило пожать руку великому русскому писателю, но не стал. Троцкого-то ладно, пусть не любит, а Ленина-то за что? Впрочем, великим писателям можно. А Михаил Михайлович хитренько — совсем по-крестьянски, посмотрел на меня, и спросил:

— А вот, положим, отсюда, из России, нельзя ли мне очерки и рассказы вашим знакомым газетчикам посылать? Есть у меня с десяток рассказов, дорого не запрошу.

Я только кивнул. Это в мое время писатель Пришвин почти забыт, а в это он принесет моему французскому альманаху (или журналу) и дополнительных читателей, и прибыль.

Глава седьмая. По системе Станиславского

С утра я опять ностальгировал по времени, когда можно выпить чашку кофе, заказав ее у проводника, но пришлось довольствоваться чаем. Но чай — тоже неплохо.

На Николаевский вокзал поезд должен прибыть к десяти утра. Можно еще сидеть и сидеть, но как только потянулись окраины столицы, мой новый знакомый занервничал.

— У меня через два часа поезд на Смоленск отходит, — сообщил Пришвин.

— Так вам до Белорусского вокзала и идти-то всего час, от силы, — удивился я.

— Идти-то час, так еще билет брать, да по дороге домашним что-нибудь купить, пока деньги не обесценились. Хомут бы неплохо, сосед давно просит, но где я теперь хомут возьму?

Я тоже ничем помочь не мог. Разве что, предложить Пришвину сходить на Сухаревский рынок, но это он и сам знает. Поинтересовался:

— А что, в Смоленске хомуты не продают?

— У нас хомута днем с огнем не сыщешь, — вздохнул писатель. — У нас же фронт неподалеку. Сейчас, вроде, затишье, но все равно, все хомуты в армию позабирали, а новые делать некому.

Написать, что ли, записочку в Смоленское губчека, для товарища Смирнова? Вряд ли он меня забыл, а Игорь Васильевич — человек хозяйственный. Так мол и так, выдайте от своих щедрот хомут для товарища Пришвина. М-да, двусмысленно получается.

Не стал успокаивать Михаила Михайловича и разубеждать, что если он выйдет в тамбур, то паровоз от этого быстрее не пойдет.

— Владимир Иванович, вы сказали, что свои рассказы мне лучше на Кузнецкий мост посылать, в дом номер двадцать один? Или на Большую Лубянку пять?

— Можете написать хоть так, а хоть этак, — вздохнул я, потому что живой классик задает этот вопрос в третий, если не в четвертый раз. — Здание угловое, оно и по Кузнецкому мосту, и по Лубянке значится. В крайнем случае — отпишите так: Москва, НКИД, Чичерину, для … — здесь я замялся, потому что не сразу сообразил, какую фамилию использовать, но нашелся, — для французского торгпредства. И аванс вам оттуда же перешлют.

С авансами и гонорарами мне еще придется обсудить вопрос с Чичериным. Пока все сделали просто — Михаил Михайлович отдал мне пару рассказов, «завалявшиеся» в его сидоре. Подозреваю, что их отверг издатель, а Пришвин решил пустить их в дело. А я, в свою очередь, выгреб из карманов оставшиеся деньги, немного, но миллион наскреб. Питерские коллеги выдали три, но большую часть пришлось отдать новой сотруднице, «на обзаведение». Девушке в Париж ехать, надо выглядеть соответственно и, вообще покупки кое-какие сделать. А мне теперь придется на Большую Лубянку шлепать пешком,потому что на извозчика наличных уже не было.

— Все, Владимир Иванович, поспешаю, очень был рад знакомству, — вдевая руки в лямки «сидора» сказал Пришвин.

Михаил Михайлович выскочил, а я еще посидел, наблюдая в открытую дверь, как народ двигается по коридору, дождался последнего и только потом пошел в сторону тамбура.

Как положено, около двери в вагон стоял проводник, провожая улыбкой своих пассажиров, а рядом с ним расположился крепкий молодой человек в полувоенной форме — армейских галифе, в фуражке со звездой и в пальто.

— А вот и товарищ Аксенов, — кивнул проводник в мою сторону.

Эх, на хрена, мои питерские коллеги сообщили мою фамилию? Впрочем, вчера, когда я избавлялся от «коммунаров», сам «рассекретился». И кто-то сообщил о моем прибытии в Москву. Ощупывая локтем пистолет — на месте ли? — в который раз подумал, что кольт, пистолет громоздкий и нужно искать браунинг.

Молодой человек решительно преградил мне дорогу.

— Товарищ Аксенов?

— Товарищ, движение не перекрывайте, с дороги сойдите, — вежливо попросил я.

Я уже стал прикидывать — дать ли ему под ребро, или сразу за пистолетом лезть, но молодой человек резко отступил в сторону и сконфузился. Или сделал вид, что ему неловко.

Я не стал заговаривать с незнакомцем, а просто пошел по платформе в сторону выхода на перрон, а молодой человек зашагал рядом со мной, пытаясь привлечь к себе внимание.

— Прошу прощения, товарищ Аксенов. Моя фамилия Оползин, я помощник товарища Каменева,

— Какого Каменева? — поинтересовался я, не останавливаясь.

От удивления Оползин сбился с шага.

— Как какого?

— Есть Каменев Сергей Сергеевич, главнокомандующий, есть Каменев Леонид Борисович, член Политбюро, — хмыкнул я.

— Я от товарища Каменева, который Леонид Борисович.

Вести разговор на ходу неудобно и я остановился.

— Вы уточняйте, в следующий раз — чей вы помощник, — посоветовал я Оползину и спросил: — И что вы от меня хотите, товарищ Оползин?

— Вас хочет видеть товарищ Каменев, — ответил Оползин, а потом уточнил с улыбочкой. — Тот, который Леонид Борисович, член Политбюро ЦК РКП (б) и Председатель Моссовета. Вы сомневаетесь? Давайте, я вам удостоверение покажу?

Я внимательно изучил документы молодого человека. И на самом деле, все в порядке. Оползин Александр Абрамович, помощник Председателя Президиума Исполкома Моссовета товарища Каменева. Вернув удостоверение, заметил:

— Да, все в порядке. Если вы помощник Председателя — вопросов нет. С товарищем Каменевым нужно будет встретиться.

— Тогда поехали, — обрадовался Александр Абрамович. — У меня здесь авто стоит, прямо у входа.

— Хорошо, поехали, — покладисто кивнул я. — Только, вначале на Лубянку заедем, — похлопал я по своему портфелю, показывая, что следует что-то передать. — Для авто секундное дело, а вы потом на Тверскую поедете, в Моссовет.

— Конечно, конечно, — обрадовался Оползин.

У входа действительно стоял «форд», известный как «Жестяная Лиза». Это личное авто товарища Каменева, или его помощники катаются на американских машинах?

Оползин открыл передо мной заднюю дверь, а сам уселся рядом с водителем. Обернувшись ко мне, сообщил:

— До Лубянки за десять минут домчим.

Пока ехали, я перебирал варианты, раздумывая — а правильно ли поступил, сев в автомобиль с незнакомыми людьми? Но инстинкт подсказывал, что подставы здесь нет, автомобиль слишком приметный, документы в порядке. А если меня попытаются завезти куда-нибудь, успею отреагировать.

До главного здания ВЧК мы добрались даже не за десять, за восемь минут. Я не стал дожидаться, чтобы помощник Каменева открыл мне дверь, вышел сам, а потом кивнул парню в открытое окно:

— Спасибо товарищ Оползин, что подвезли. Леониду Борисовичу огромный привет. Пусть он мне позвонит, все согласуем, утрясем время, я с ним обязательно встречусь.

— Подождите, товарищ Аксенов, — опешил Оползин. — Вы же обещали?

— Что обещал? — сделал я удивленные глаза. — Разве я вам сказал, что прямо сейчас поеду с вами в Моссовет? Я сказал, что со Львом Борисовичем обязательно встречусь, как только он мне назначит аудиенцию, а я ее согласую с собственным начальством.

Я пошел к входу, чувствуя, что меня прожигают две пары взглядов и, скорее всего, еще и матерятся вдогонку. А что, разве я что-то пообещал? Не было такого. А если ребята восприняли мои слова так, как им хотелось, их право. Зато мне не пришлось тащиться с Ленинградского вокзала до родимой конторы. Делать мне больше нечего, как ехать в Моссовет, встречаться с Каменевым. Простите, но Леонид Борисович — это фигура крупная, а встречаться с ним, не поставив в известность Дзержинского, просто глупо. Не то, чтобы я опасался, что меня «закопают» в подвале Московского Совета рабочих и красноармейских депутатов (хотя, такой вариант не исключен), но все тайное рано или поздно становится явным, а мой визит к Каменеву, накануне доклада непосредственному начальнику, вопросы вызовет.

Но непосредственного начальника на месте не оказалось. Как всегда, Феликс Эдмундович отсутствовал, а его обязанности исполнял товарищ Ксенофонтов. Оперативные вопросы с ним можно решить, но их-то у меня как раз и не было. На всякий случай доложился Ивану Ксенофонтовичу — мол, прибыл из госпиталя и готов выполнять поставленные задачи, послушал вдумчивое кхеканье и.о. Председателя ВЧК (с полгода назад он бы меня обматерил, а теперь стеснялся), выяснил, что с должности меня до сих пор не сняли, а здесь я пока никому не нужен и, стало быть, могу заниматься своими делами, исчез, сообщив, что отправляюсь в наркоминдел.

НКИД расположен в шаговой доступности, но у товарища Чичерина шло какое-то совещание. Пришлось убить целый час, чтобы дождаться завершения. Странно, что заседание началось утром.

— С восьми утра сидят, — сообщил секретарь, то и дело хватавший то одну, то другу трубки телефонных аппаратов, сообщая, что «нет, не закончилось, а когда — он не знает».

Но, наконец-то, открылась дверь, из кабинета наркома повалил народ, радостно хватавшийся за папиросы и трубки. Георгий Валентинович был одним из немногих некурящих наркомов и единственный, кто не разрешал курить в своем кабинете во время заседаний.

Некоторых дипломатов я знал в лицо, с некоторыми знаком лично, пусть и шапочно, пришлось здороваться, отвечать на какие-то пустые вопросы. К счастью, люди изрядно устали от совещаний и вопросы были формальными.

Секретарь быстро метнулся к наркому, доложил о моем приходе, а по возвращении сказал важным шепотом:

— Заходите. Только, — предупредил он, — у Георгия Валентиновича очень мало времени.

Народный комиссар иностранных дел товарищ Чичерин как всегда что-то писал. Кивнув на стул, поднял взгляд на меня и сказал:

— Владимир Иванович, я понимаю, что я не ваш непосредственный начальник, но за все время пребывания в России, могли бы выкроить время и на меня. Все-таки, торговое представительство числится в штатах НКИД.

От такого «наезда» я слегка опешил. Чего это нарком?

— Георгий Валентинович, — принялся оправдываться я. — Я ведь и в Москве-то практически не был. Приехал, так меня Владимир Ильич в командировку в Череповецкую губернию отправил, а как вернулся — съезд, а потом мятеж. Я, как из госпиталя выписался, вернулся

— Подождите, какой мятеж? Какой госпиталь? — с удивлением спросил Чичерин.

Теперь настал черед удивляться мне.

— Как, какой мятеж? Кронштадтский. Вы разве не слышали?

— Разумеется, про мятеж я слышал, — раздраженно ответил Чичерин. — Но я не понял, какое вы отношение к нему имеете? Вы же служите не в Петрочека, и не в отделе по борьбе с контрреволюцией, а в политической разведке.

— Ну, так уж вышло, что мне пришлось возглавить отряд добровольцев — делегатов съезда. А во время штурма одного из фортов меня слегка приложило о лед, — устало сообщил я.

Я ждал, что нарком начнет выговаривать за мальчишество, и о том, что генералы с винтовками в атаку не бегают, но Чичерин лишь покачал головой:

— М-да, Владимир Иванович, — протянул Георгий Валентинович, — Это, разумеется, все объясняет. Прошу прощения за резкость. Просто …

— А что, из Парижа отчеты не приходят? — забеспокоился я. — Вернусь, Кузьменко шею намылю.

— Нет, с отчетами все в порядке, курьер их исправно доставляет, — отмахнулся Чичерин.

— А что такое? — спросил я, обмирая. — Что-то с Наташей?

— Нет, с ней-то как раз все в порядке, — слегка улыбнулся нарком. — Поздравлять я вас пока не стану, чтобы не сглазить.

— Так что случилось-то, Георгий Валентинович? Ну уж скажите, не рвите душу.

— Волнуется Наталья Андреевна, переживает, а вы никаких весточек не посылаете. Теперь-то я понимаю, что не могли, но невеста-то об этом не знает.

— Вот, честное слово, знал бы как в Париж весточку отправить, отправил бы. Я ведь, по соглашению с французами, только телеграммы имею право посылать, да раз в месяц курьер из Москвы в Париж отправляется, и обратно. Да, — заинтересовался я. — А как вы известия из Франции получаете?

Действительно, почему нарком иностранных дел получает новости из-за кордона, а начальник разведки нет?

— Есть кое-какие возможности, — отозвался Чичерин, но конкретно ничего не сказал. Видимо, опять многоликий Коминтерн. Может, зря я с Коммунистическим Интернационалом не хочу дружить?

— Когда планируете вернуться в Париж? — поинтересовался Чичерин.

Я только развел руками:

— Моя бы воля, сегодня бы уехал, но придется Феликса Эдмундовича ждать, нужно кое-какие вопросы обсудить, а он вернется через три дня, не раньше.

— Удачно, что вы пришли, — сообщил Георгий Валентинович. — Вы сегодня не очень заняты?