Чекист. Тайная дипломатия — 2

— Владимир Иванович, а давайте сейчас и вы к нам, на Шпалерную? — предложила девушка.

— Хорошо, — согласился я, хотя и так собирался не только довезти девушку до дома, но довести ее до квартиры. Если точнее, то до дверей.

— Вы ванну примете, и я заодно искупаюсь, — пробормотала Мария Николаевна. А потом, стеснительно сказала: — У меня бутылка водки есть. Настоящая, не самодельная. Я ее хотела папеньке подарить, но ему вредно, лучше вам…

[1] И правильно, что не слышала. Словарь появится в 1949 году.

Глава шестая. Писатель из глубинки

Не помню, я уже упоминал, или нет, что не очень-то люблю поезда? Если да, то прошу прощения за повтор. И если есть выбор — отправляться самолетом, или сидеть и часами любоваться однообразными пейзажами, проносящимися мимо окна вагона, то предпочту первое. Но в двадцать первом году двадцатого века авиарейсов по маршруту «Петроград-Москва» еще не было, и мне пришлось довольствоваться купе. Правда, я оказался в нем единственным пассажиром. В принципе, мог бы заполучить себе и весь вагон, а то и состав, но это уже барство. Да и в народ иной раз надо выходить, пообщаться с простыми людьми, а не то сидим мы по кабинетам, не видя трудящихся масс. Тьфу ты, это куда же меня понесло?

Персональным купе я обзавелся вместе с персональным трехгранным ключом — в портфеле нет ничего секретного, кроме книг, приобретенных на развале возле Фонтанки, а документы, деньги и ордена разложены по карманам, вместе с пистолетом, но дверь лучше запирать. К моему удивлению и радости, в поезде наличествовал вагон-ресторан, куда я не замедлил отправиться. Отчего-то провожавшие меня коллеги, сунувшие мне в портфель бутылку французского коньяка и несколько плиток шоколада, не озаботились жареной курочкой, крутыми яйцами или бутербродами, а покупать еду на станциях в моем положении неприлично. В поезде же у меня всегда начинается жор. И как это я в восемнадцатом ездил не жрамши?

В ресторане выбор невелик, но он был, и я взял себе рыбный суп, котлету с куском хлеба, селедку и винегрет, вспоминая, что подобный ассортимент будет наличествовать в вагоне-ресторане поезда Волгоград-Москва через шестьдесят с лишним лет, когда я возвращался из армии. Помнится, заплатил бешеные деньги — три рубля. Нынче мне пришлось оставить пятьсот тысяч, на которые в этой реальности можно прожить неделю. В мое «советское» время в вагоне-ресторане салаты и закуски подавали на тарелочках из алюминиевой фольги, сейчас же посуда была массивная, металлическая.

Отыскав свободное место, принялся за суп. Осознав, что кроме разваренных костей ничего рыбного в нем ничего нет, отодвинул в сторону и подтянул к себе широкую тарелку, где возлежали селедка, котлета, а в уголку скромно ютился винегрет. Винегрет забыли посолить и на подсолнечном масле сэкономили, но в сочетании с селедкой получилось неплохо.

— Вы позволите? — поинтересовался незнакомый голос.

Передо мной стоял пожилой мужчина с длинными, начинающими редеть волосами, седеющей бородкой, одетый в длинное потертое пальто, штаны с заплатами и старые сапоги, зато на голове красовалась новенькая шляпа. По одежде — типичный крестьянин, разжившийся городской одеждой, но по манерам, скорее всего — представитель сельской интеллигенции. Врач там, народный учитель или священнослужитель, подавшийся в расстриги и ставший совслужащим. Боюсь, что в мое время такого бы приняли за бомжа и не допустили до вагона-ресторана.

— Прошу вас, — указал я на свободное место.

Гражданин осторожно поставил на стол стакан чая в «железнодорожном» подстаканнике и, не чинясь, положил прямо на столешницу бутерброд со сливочным маслом и сыром. Пристроив выцветший солдатский «сидор», усевшись и оглядевшись по сторонам, усмехнулся:

— Вы, наверное, большой начальник?

Отчего интеллигент сделал такой вывод, догадаться несложно — за столиками в вагоне-ресторане сидело по три или четыре человека и только я восседал в гордом одиночестве. И хотя одежда на мне цивильная, но от меня, наверное, исходила некая «аура», пугающая пассажиров — а может все проще, и соседи видели, что на вокзал меня привезли на спецмашине, и в вагон усаживали товарищи в характерных кожаных куртках. Я уже думал — не слишком ли много в Петрочека «кожаных» сотрудников и не стоит ли доложить об этом товарищу Дзержинскому? В Москве коллеги пожертвовали свои куртки в пользу фронта еще в прошлом году, а в Питере до сих пор щеголяют, словно на дворе восемнадцатый год, а не двадцать первый. А попутчику, задавшему вопрос, ответил так:

— Я советский служащий. И ранг мой не самый большой, но и не маленький.

И что, я же правду сказал, разве нет? А уж то, что пассажиры перепугались, это не мой вопрос.

— А вы кем будете?

— Зовут меня Михаилом Михайловичем, — отрекомендовался сельский интеллигент. Подумав, добавил. — А я всего понемножку. Журналист, охотник, агроном. Ну, еще литератор. Ездил в Петроград по делам.

— Владимир Иванович, — приподнялся я со своего места, но руки попутчику протягивать не стал. Во-первых, он старше, а во-вторых в кулаке зажата щербатая железнодорожная вилка, которой терзал котлету. В парижском ресторане за такую повара бы кастрировали, но по здешним меркам сойдет. — Верно, дела касаются издания книги? — догадался я. — Поздравляю.

Догадаться было не сложно. С введением новой экономической политики в России расплодилось огромное количество журналов, газет и книжных издательств. Пожалуй, не меньше, нежели в моей России девяностых годов, а то и больше.

Михаил Михайлович с серьезным видом постучал костяшками пальцев по деревянной столешнице:

— Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить… Дело новое, издатель молодой, а мне из Дорогобужа до Петрограда, с пересадками, денег на дорогу не напасешься.

— Из Дорогобужа? — переспросил я, прикидывая, а где такой город? Вроде бы, в Смоленской губернии.

— Из Дорогобужа, — подтвердил писатель. — А от уездного городка еще сорок верст до деревни добираться. Ладно, если кто из крестьян на воз возьмет, а пешком идти — два дня.

— Далековато, — посочувствовал я.

— Справедливости ради скажу, что в Москве у меня имеется комнатка в Доме творчества. Только она сырая и темная, и я в ней живу лишь тогда, когда приезжаю в столицу по делам.

Где в Москве Дом Творчества я не знал, но если человек имеет собственную комнатку в столице, то живется ему не так и плохо. И входит товарищ писатель если не в первую десятку современных литераторов, то в первую сотню.

— А ваши дела — выбивать из издателей гонорары? — поинтересовался я ради приличия, хотя и так знал, что издатели в двадцатые годы не любили платить авторам, стараясь оттягивать сроки выплат. Впрочем, когда это издатели вовремя платили?

Мой собеседник только вздохнул, зато начало разговора было положено.

— Давно хочу спросить кого-нибудь из нынешних начальников… Вы же меня за мои вопросы в чека не потащите? — пытливо заглянул мне в глаза Михаил Михайлович.

— Да как сказать… — повел я плечом и честно ответил. — Если вы зададите вопрос — нужно ли свергать Советскую власть, или где взять адскую машинку, чтобы взорвать Московский губком партии большевиков, то потащу.

— Нет, власть я свергать не призову, — усмехнулся сосед. — С оружием я больше по зайцам да тетеревам ходок. Мне, знаете ли, не с кем поговорить о наболевшем.

— Боитесь?

— Боюсь, — не стал спорить Михаил Михайлович. — Время такое, что даже с соседом опасно заговаривать. А со случайным попутчиком в вагоне разговаривают более откровенно, нежели с близким другом. А вы — случайный попутчик и, судя по вашему виду — человек порядочный.

— Спасибо за комплимент, — буркнул я, раздумывая — стоит ли говорить человеку, выглядевшему старше меня раза в два, что внешность бывает обманчива? Не стал. Дядька умный, жизнью битый, сам знает.

— Вот, скажите мне, почему они нас так не любят? — спросил литератор, вгрызаясь в бутерброд. Поймав мой удивленный взгляд, уточнил. — Крестьяне не любят.

— А с чего вы взяли? — спросил я, хотя и догадывался, за что русские крестьяне не любят интеллигенцию.

— У меня есть имение в Елецком уезде. Вернее — было, — уточнил мой собеседник. — Впрочем, это не дворянское имение — предки мои из купцов, а клочок земли, десятин в двадцать, где у меня разбит яблоневый сад, немного пашни и дом, что я выстроил на собственные гонорары накануне переворота.

— О, значит вы были преуспевающим писателем, — с одобрением заметил я, пытаясь понять — с кем же я имею дело? Как на грех, ни одного автора с именем Михаил Михайлович вспомнить не мог, а спрашивать фамилию было неловко.

— Писателем я был средней руки, до Розанова или Ремезова, не говоря уже об Антоне Павловиче или Алексее Максимовиче мне далеко, но печатался исправно, деньги водились, — с горделивой небрежностью ответил литератор. — Но у меня и потребностей меньше. На бегах не играл, любовниц не содержал, да имений в Ялте не покупал. Как я уже говорил, был у меня сад, и дом в Орловской губернии. Я никого не эксплуатировал, сам пахал. Но грянуло лето семнадцатого, мальчишки начали пасти лошадей на моих клеверах, мужики повалили рубить мой лес, а бабы просто заходили во двор, и воровали дрова. Самогон-то в каждом дворе гонят, а где дрова взять?

— Получается, не такой и клочок, если у вас и собственный лес был, и луга с клевером, — перебил я писателя.

— Луга и лес не только мои, но и братьев, — отмахнулся писатель. — А лично у меня только двадцать десятин земли.

В Череповецкой губернии, из-за неплодородной земли, двадцать десятин это и вправду немного, но в Орловской, с ее черноземом, это круто.

Некоторое время мы молчали, прислушиваясь к стуку вагонных колес, к громким голосам соседей и перестуку ложек о металлические тарелки. Вроде, никто нас не слушает, но рисковать мне не хотелось. Кто знает, не подсадили ли ко не питерские коллеги наседку? Я бы подсадил. Поинтересовался у писателя:

— Михаил Михайлович, вы в общем вагоне едете?

— Так в каком же еще? За плацкарт платить нужно в два раза больше, а какой смысл, если всего одна ночь да два дня?

— Пойдемте ко мне, — пригласил я литератора, а он не стал отказываться.

Когда мы выходили из вагона-ресторана, со своего места сразу же вскочил человек, не доевший свой винегрет. Ага…

Мы прошли в купе, я кивнул писателю — мол, обустраивайтесь, а сам занял место у двери. Насторожившись, принялся вслушиваться в легкий шум за стенкой, напоминавший шуршание мыши.

— Михаил Михайлович, скажите что-нибудь, — попросил я соседа. Видя, что он не понимает, слегка повысил голос: — Да любую ерунду говорите.

Писатель недоуменно пожал плечами, откашлялся, а потом начал:

— На весеннюю дорогу днем слетаются кормиться все весенние птицы; ночью, чтобы не вязнуть до ушей в зернистом снегу, по той же дороге проходят и звери. И долго еще по рыжей дороге, по навозу, предохраняющему лед от таяния, будет ездить человек на санях.

Кивнув — мол, молодец, продолжайте в том же духе, я тихонько открыл дверь, вышел в коридор и рывков раскрыл дверцу соседнего купе.

Картина, открывшаяся взору, меня не особо удивила. Двое граждан в полувоенной одежде. Первый сидел за столиком, и увлеченно потрошил вяленую рыбку, запивая пивом, а второй, приладив к стенке донышко жестяной банки, приложил ухо к отверстию. Слышал о такой методике, но ни разу не видел.

— Руки вверх, граждане. Вы арестованы.

— Товарищ Аксенов, вы все неправильно поняли, мы свои, — начал «слушатель», но я только повел стволом кольта, приказав: — На пол. Стреляю на счет пять. Учтите, я контуженный, мне все можно. Три, четыре…

Дождавшись, пока оба гражданина не улягутся, спросил:

— А теперь рассказывайте. Кто такие, кто вас послал выслеживать не просто ответственного сотрудника ВЧК, а члена коллегии?

Оба неизвестных молчали. Что же, мне допрос с пристрастием проводить, что ли? Мне их даже обыскивать лень. Но надо. Увы, беглый обыск не обнаружил ни документов, ни оружия. Взяв с верхней полки подушку, положил ее на задницу одного из задержанных, приставил ствол пистолета и нажал на спусковой крючок.

Звук выстрела через подушку действительно оказался негромким, зато все купе заволокло дымом, пухом, запахло гарью и еще кое-чем, что цензоры предпочитают убирать. И чего это он? Я же всего-то между ног выстрелил. Главное, чтобы у парней не было аллергии на пух и перья.

— Итак, кто начнет исповедоваться? — поинтересовался я, пообещав. — Следующий выстрел в голову. Я ж говорил, что контуженный.

Подтверждая угрозу, переместил пострадавшую подушку на затылок жертвы.

— Не стреляйте, товарищ Аксенов, — загоношился лежавший гражданин. — Я Нечкин, он Всеволодов. Мы из Петроградского отделения Коминтерна, выполняем задание товарища Зиновьева.

— И что за задание? — вяло поинтересовался я, понимая, что не услышу ничего интересного.

— Присматривать за вами, потом доложить товарищу Зиновьеву о том, с кем встречались, о чем разговоры вели, — пояснил второй.

— Почему без оружия?

— Мы с ребятами из Петрочека говорили, они посоветовали — мол, возьмете стволы, Аксенов вас точно завалит, а безоружных не тронет.

Ишь ты, знатоки хреновы. Надо будет, и безоружного пристрелю.

Дверь купе заскрипела, и я сразу же взял ее на мушку. Думал, заявился проводник, но это оказался литератор. Принюхавшись, Михаил Михайлович заявил:

— Порохом шибко пахнет, проветрить надо, а иначе по коридору тянуть будет.

Не успел я ничего ответить, как писатель, ловко обойдя распластанные тела, бодро прошел к окну, поковырялся какой-то штукой в замке и поднял раму. Задумчиво оценив взглядом лежавших на полу, спросил:

— Войдут?

Если честно, я малость обалдел. Он что, решил, что я собираюсь выкидывать живых людей из окна? Нет, определенно я что-то не понимаю в этой жизни, или все литературоведы и составители биографий пишут фуфло.

— А когда следующая станция? — поинтересовался я.

— Бологое уже было, а до Твери, если все нормально, еще шесть часов езды, — отозвался литератор.

Я собрался заспорить, но вспомнил, что мы не на «Сапсане» и даже не на «Красной стреле», а паровозы ездят не так быстро, как хотелось бы.

— Значит, сделаем так… — раздумчиво проговорил я.

Через несколько минут поезд резко остановился, а когда в тамбур вбежал встревоженный проводник, я укоризненно сказал:

— Надо на вокзале смотреть, кого в вагон садите. Вишь, напились, в купе беспорядок устроили, а теперь еще и стоп-кран дернули.

— Да как же так… — испуганно сказал проводник, разглядывая спины уходивших в кусты коминтерновцев. — Приличные же товарищи были. Сказали, что из ответственных органов. А кто штраф станет платить?

— А штраф станет платить Коммунистический Интернационал, — хмыкнул я и посоветовал. — Вы докладную бригадиру поезда составьте, я визу поставлю, а он пусть наркому отправит — так мол и так, работники Коминтерна напились, устроили дебош, а потом скрылись из вагона, сорвав стоп-кран. И копию мне дайте, я ее товарищу Дзержинскому отдам. Да, а еще чайку нам с товарищем организуйте.

Свою просьбу я подкрепил несколькими бумажками, а когда довольный проводник ушел, а я вернулся в купе, не стал восхищаться или осуждать невысказанные намерения Михаила Михайловича, а поинтересовался:

— Скажите, а правду говорят, что Блок это про вас написал?

— Что именно? — заинтересовался Михаил Михайлович и я процитировал из поэмы «Двенадцать»:

—А это кто? — Длинные волосы

И говорит в полголоса:

— Предатели!

— Погибла Россия!

Должно быть, писатель —

Вития…

Литератор, пожав плечами, скромно сказал:

— Мы с Блоком крупно поссорились. Я о нем статью написал, он обиделся, так вот и отплатил. Но это может быть и Бальмонт, и Розанов, и Мережковский. Кто в семнадцатом-восемнадцатом не кричал, что Россия погибла?

— Кстати, а чем это вы окна открывали? — полюбопытствовал я, решив сменить тему.

Михаил Михайлович смутился, и вытащил из кармана латунную штуку, похожую на свисток. Оказалось, я почти угадал. Передавая мне «универсальный» ключ, писатель сказал:

— Манок на рябчика. Я нашего кузнеца попросил его немного переделать.Часто в поездах езжу, иной раз пригождается.

Возвращая «манок» хозяину, покачал головой, и еще раз подумал — как же отличаются люди, описанные в книгах, от их реальных прототипов.

Пока мы разговаривали, нам принесли крепко заваренный чай.

— А докладную бригадир поезда пишет, — сообщил проводник, смахивая со стола невидимые пылинки. Поставив чай, спросил с виноватым видом. — Еще, товарищ Аксенов, бригадир интересуется вашей должностью. Знаем, что вы в чека очень большой начальник, но сомнение у него — сможете ли копию самому товарищу Дзержинскому отдать.

Интересно, в этой реальности Дзержинского назначат возглавлять Наркомпуть, или нет? Если да, то у железнодорожников станет больше возможностей обращаться к Дзержинскому. Впрочем, пока не стоит пугать людей.