Маркиза де Помпадур. Три жизни великой куртизанки

— Как раз за этой стеной, — сообразил месье де Ля Поплиньер, — комната герцога де Ришелье. Потайной ход — вот что могло бы все объяснить…

Вокансон ударил по панели тростью — стало ясно, что за ней пустота…

Они подошли ближе и присмотрелись: ничего себе, да эта панель выдвигается! Вот он стык, он едва заметен.

— О! Прекрасная работа! — восхитился Вокансон и просунул в стык лезвие перочинного ножа.

Сработала потайная пружина — панель открылась…

Месье де Ля Поплиньер был немало смущен. Вечером он выкинул свою супругу на улицу. Это приключение развеселило всю столицу. По поводу супруги откупщика сочиняли куплеты. На Рождество парижские лоточники продавали сработанные на злобу дня игрушки — маленькие картонные камины: в камине открывалась панель, а за ней — фигурки стоящих лицом друг к другу мужчины и женщины.

Мадам де Ля Поплиньер была посрамлена, а вместе с ней и герцог де Ришелье, и маркизе де Помпадур не стоило больше их опасаться: первой — совершенно точно, а второго — по крайней мере, в ближайшее время.

Отметим, что очень скоро мадам де Ля Поплиньер умерла. Состоялось скромное погребение, и никто даже не пришел поплакать на ее могилу. Узнав о смерти жены, месье де Ля Поплиньер почувствовал, что любил ее, но он не хотел ее видеть…

Что же касается герцога де Ришелье, то как-то раз аббат Сулави сказал ему:

— Вы влюблялись во всех женщин, но никогда не любили.

И тогда герцог взял аббата за руку и подвел его к портрету мадам де Ля Поплиньер:

— Аббат, я любил вот эту женщину, но любил уже после ее смерти.

* * *

В Фонтенбло маркиза де Помпадур жила в апартаментах на последнем этаже, которые до нее принадлежали мадам де Шатору. Апартаменты эти соединялись с покоями короля маленькой потайной лестницей, что было очень удобно. Неудобство причиняло лишь то, что в этих апартаментах, несмотря на сделанный ремонт, все напоминало маркизе о предыдущей хозяйке, а это нервировало и лишало уверенности в себе. Ведь любой женщине гораздо приятнее чувствовать себя независимой личностью, самостоятельной и любимой, чем чьим-то продолжением.

В 1749 году маркиза попросила выстроить для себя отдельное здание, и король выделил ей на это 283 000 ливров.

Так появился Эрмитаж Фонтенбло («ermitage» по-французски — это уединенный сельский домик). В нем была только комната для еды и комната для игр на первом этаже, а на втором этаже — комната маркизы де Помпадур и еще одна комната, в которой жила мадам д'Эстрад, ее лучшая на тот момент подруга, с которой она была просто неразлучна.

Эрмитаж Фонтенбло пользовался большим успехом у короля, не любившего больших скоплений народа и чувствовавшего себя более защищенным в небольших пространствах среди близких ему людей. В результате маркиза де Помпадур, стремясь угодить ему, построила еще два подобных Эрмитажа — в Компьене и Версале.

Эрмитаж в Компьене стоил «всего» 30 000 ливров и был создан архитектором Габриэлем в итальянском стиле. В настоящее время он бесследно исчез. В Версале Эрмитаж обошелся гораздо дороже — в 216 000 ливров. Там был сделан специальный коридор, который вел прямо во дворец. Самым замечательным в Эрмитаже Версаля был сад, в котором росли апельсины, лимоны, жасмин, сирень и масса других различных кустарников и цветов, которые завозились туда со всей Франции, и которые маркиза отбирала лично, руководствуясь нравившимися ей сочетаниями оттенков и запахов. После смерти маркизы этот Эрмитаж достался принцессам, и они полностью изменили его внешний вид, а в настоящее время там находится монастырь.

* * *

Врагов у мадам де Помпадур, как мы уже знаем, было предостаточно, и они обвиняли удачливую фаворитку короля во всех смертных грехах. И дело тут было не только в ней. Вся ревность аристократии, зависть к быстро возросшему богатству буржуа — вся эта «классовая ненависть» обрушилась на маркизу де Помпадур.

Один из ее врагов — граф д’Аржансон — по этому поводу констатировал:

«Она чудесно обогатилась и сделалась объектом всеобщей ненависти».

Самое страшное, что она оказалась чужой для всех — и для буржуазии (еще бы, связалась с «высшим светом»), и уж тем более для аристократии, инстинктивно почувствовавшей опасность, исходившую от этой энергичной представительницы иного сословия. Этого не прощали, и так называемое «общество» обрушилось на бывшую Жанну-Антуанетту Пуассон со всей силой своего тогдашнего, по-современному говоря, черного пиара…

Конечно, газет в нынешнем понимании этого слова тогда не было. Но была куча профессиональных острословов, и была парижская толпа, которая мгновенно подхватывала многочисленные сатирические стишки, куплеты и эпиграммы, которые стали называться по девичьей фамилии маркизы де Помпадур — пуассонадами (poissonades).

Автором нескольких пуассонад, к удивлению маркизы, оказался ее старый друг Вольтер (он, правда, потом очень долго извинялся, утверждая, что это не более чем шутка).

Что это были за шутки? Вот, например, один раз Вольтер сидел рядом с ней на одном из ужинов. Шла оживленная беседа, и маркиза де Помпадур, как всегда, активно принимала в ней участие. Подали перепелок, и маркиза нашла их жирноватыми. Тогда Вольтер шепнул ей на ухо такое четверостишие, сыграв на созвучии слов «перепелка» (caille) и «болтунья» (caillette):

Жирнушка, между нами, Мне кажется болтушкой; Шепчу то вам на ушко, Помпадуретта, моя душка.

И это говорил человек, всегда вслух утверждавший, что «самое необходимое искусство при дворе состоит не в том, чтобы хорошо говорить, а в том, чтобы уметь промолчать». Это было очень обидно, ведь в реальной жизни маркиза была не такой уж и болтливой, и уж совсем не толстой. Более того, она была доброй и справедливой женщиной, никогда и никому не отказывавшей в помощи. И самому Вольтеру, в первую очередь…

«Отличился» и морской министр граф Жан-Фредерик де Морепа, написавший ряд просто неприличных четверостиший, направленных против фаворитки короля. Вот, например, одно из них, найденное маркизой де Помпадур под своей салфеткой на обеде в Шуази:

Маркиза наша — чудо красоты, И прелести ее достойны пира Духа. Лишь ступит где — рождаются цветы, Но вот беда, что ни цветок — то шлюха.

Не пощадил он и мать Жанны-Антуанетты, которой он посвятил такую посмертную эпитафию:

Покоится здесь та, что родилась В дерьме и, чтобы в счастье вечно жить, Остатки чести дать откупщику решила, А дочку — самому монарху уступить.

Вообще следует сказать, что при дворе граф де Морепа слыл человеком «честным и обладающим обширными познаниями». Во всяком случае, так о нем отзывались в своих воспоминаниях некоторые современники. Однако на самом деле, это был весьма остроумный, но поверхностный царедворец, ловкий интриган, главным достоинством которого было умение прекрасно подлаживаться под настроения короля. В глубине души де Морепа насмехался над всем и не имел ровным счетом никаких идеалов, а все его министерские заботы, по сути, сводились к тому, чтобы все оставалось по-старому.

Столь неприкрыто злобных и враждебных стихотворений маркиза простить ему просто не могла. Вскоре представился случай отомстить. В одно прекрасное утро господин де Морепа прибыл с докладом к королю.

— Ваше Величество, флоту нужны деньги, — заявил министр. — У нас не хватает кораблей, наши арсеналы разрушены, наши порты в запустении. И при этом я не могу сдержать боли в сердце, видя, как строятся бесконечные театры и залы для балета. На это всегда находятся деньги, а ведь Вашему Величеству горазде более необходимы корабли.

Этот прямой намек на любимые развлечения маркизы де Помпадур несколько смутил короля. Ведь сам де Морепа всегда охотно в них участвовал. Людовик XV задумался и ничего не ответил, ведь это были и его любимые развлечения тоже. Воодушевившись, граф де Морепа собрался было продолжать, как вдруг в комнату влетела разъяренная маркиза. Ее глаза сверкали, она явно подслушивала под дверью.

— Немедленно оставьте нас, месье! — крикнула она и указала министру на дверь.

Оскорбленный министр вышел, и король даже не шевельнулся, чтобы его удержать. О чем затем говорили король и его фавортика, никто не знает. Известно лишь одно: через полчаса к господину де Морепа поскакал курьер с запиской, в которой рукой короля было написано:

«Господин граф де Морепа!

Пообещав предупредить вас лично о том, когда я больше не буду нуждаться в ваших услугах, прошу вас настоящим письмом, написанным моею рукою, сложить с себя обязанности государственного секретаря. Поскольку ваше поместье Поншартрен находится слишком близко от Версаля, повелеваю вам удалиться в Бурж в течение этой недели, не видясь ни с кем, кроме самых близких ваших родственников. Ответа не нужно. Прошение об отставке направьте господину де Сен-Флорантену».

Редко, когда королевская немилость выражалась столь неожиданно и в столь жесткой и не допускающей толкований форме.

Оскорбленный де Морела немедленно покинул Версаль и отправился в Бурж. Эпиграммы на мстительную фаворитку короля дорого ему обойдутся — они будут стоить ему многих лет если не ссылки, то, по меньшей мере, домашнего ареста[6].

Победив таким образом одного из своих врагов, маркиза де Помпадур облегченно вздохнула. В очередной раз она доказала всему королевству свое могущество. Однако и она вышла из сражения с морским министром не без потерь.

Кстати, за пуассонаду пострадал и еще один человек, обнаруженный полицией. Его звали шевалье де Рессегье. Он был брошен в Бастилию и приговорен к двадцати годам заключения за оскорбительный пасквиль, в котором говорилось:

Дочь паука, паучиха сама, Щука, вонзившая зубы в сома, Лезет везде дама та, Черни — триумф, королю — срамота.

Тем не менее другие куплетисты подхватили эстафету и сочинили не менее дерзкие пуассонады. Например, такую:

Эта грязная подстилка Нагло вертит королем, Раздает награды, деньги, Ей теперь все нипочем…

Или такая:

С холодными глазами, Пустая вся внутри, С увядшей желтой кожей, С зубами, как угли, Без сердца и без воли, Готова на поклон, С речами злой торговки… Кто это? Пуассон!

Ознакомившись с последней грубой поделкой, Людовик XV не возразил ни слова. Он и сам уже давно находил маркизу де Помпадур, как бы это поделикатнее выразиться… несколько увядшей.

* * *

В 1751 году мадам де Помпадур исполнилось тридцать лет, и именно в это время ей пришлось окончательно смириться с тем, что король ускользает из ее рук, ведь тягаться с чужой молодостью и красотой дальше ей уже было решительно невозможно. Королю было чуть за сорок, и его все больше и больше тянуло к молоденьким, сексуально активным девушкам. Да маркиза и сама понимала, что ее давняя болезнь легких неотвратимо делает свое разрушительное дело. Бессонные ночи и бесконечные интриги не могли пройти бесследно, ее былая красота начала блекнуть, и бороться с этим процесом становилось все труднее и труднее.

Страдала маркиза и от еще одного крайне неприятного недуга — от тика лицевых мышц, причем это была даже не болезнь как таковая, а симптом какого-то очень серьезного заболевания нервной системы. Выражалось это в том, что глаз ее постоянно как бы подмигивал, неизменно привлекая внимание окружающих, воспринимавших это как какие-то тайные или интимные сигналы.

На самом же деле, все это были лишь непроизвольные сокращения окологлазных мышц.

Заболевание, которым страдала маркиза де Помпадур, довольно редкое в истории медицины. Оно встречается примерно один раз на десять миллионов человек и чаще всего является реакцией на какую-то критическую ситуацию, либо на сильное моральное переутомление. Когда все было хорошо, тик проходил, но когда маркизе приходилось сильно понервничать, он вновь появлялся, причем в самые неподходящие моменты.

К счастью для себя, маркиза поняла одну важную вещь. Она была нужна королю, и пока у него и в мыслях не было расставаться с ней. Но при этом он любил женщин и не видел ничего дурного в том, что и они платили ему той же монетой. К фаворитке это не имело никакого отношения. Как говорится, «ничего личного». Просто такова была его физиология, потребность его могучего мужского организма. Короче говоря, Людовик XV совершенно безболезненно мог разделять духовную и физическую стороны своего бытия. В его душе безраздельно царствовала маркиза де Помпадур, и никто другой ему в этом плане и не был нужен. Зато в области физиологической одной маркизы ему уже давно было мало, но наличие других женщин совершенно не умаляло его любви к фаворитке.

Сейчас 1751 год всеми историками признан годом завершения физической близости маркизы де Помпадур с королем. В те времена охлаждение августейшей особы означало безвозвратный уход бывшей фаворитки в тень и, в лучшем случае, забвение, а в худшем — опалу и ссылку «куда подальше» по принципу «с глаз долой — из сердца вон».

Конечно, король продолжал по-своему любить маркизу. Но это уже была не та любовь, которая налетает, словно шквал, сметая все на своем пути. Эта любовь больше стала похожа на привязанность, порожденную долгим приятным общением и привычкой. Но привычка — привычкой, а от физической близости король отказываться не собирался, и если маркиза де Помпадур ему в этом не всегда могла быть полезной, то он не считал для себя зазорным получать недостающее «на стороне».

Тайные агенты маркизы и многочисленные «доброжелатели», конечно же, сообщили ей о постепенно набиравших обороты королевских шалостях. Оценив опасность, она решила удержать Людовика XV возле себя во что бы то ни стало.

Кстати сказать, невольно посодействовать ей в решении этой задачи суждено было совершенно случайно одной необычной личности, объявившейся в Париже. Речь идет о молодом итальянце, имя которого сейчас знает каждый. Этим итальянцем был Джакомо Казанова, но о нем и его знакомстве с маркизой мы поговорим позже.

А пока она не была бы маркизой де Помпадур, если бы не нашла из подобного почти безнадежного положения свой собственный, мало кому доступный выход. Она сказала сама себе, что надо перестать даже и пытаться соперничать с молодыми и здоровыми женщинами. Все равно это бессмысленно и выглядит нелепо. А решив так, она откровенно заявила своему возлюбленному, что предпочитает лучше остаться его хорошим другом, чем всеми силами пытаться продолжать быть плохой любовницей. Подобное заявление далось ей непросто, но она сама выбрала для себя эту маску и теперь следовало ей соответствовать.

Возможно, короля подобное заявление удивило. Но наверняка не слишком: ведь именно так поступила и его законная жена, когда поняла, что их сексуальные темпераменты друг другу больше не соответствуют. Людовику XV определенно везло на умных и рассудительных женщин.

С этого момента маркиза де Помпадур предоставила королю свободу, но, как очень скоро выяснилось, свободу контролируемую. Холодный рассудок маркизы и ее железная воля подсказали ей единственно верный выход из положения. В тишине ничем не примечательного особнячка в Версале она оборудовала пять комнат. Этот домик, скрытый от посторонних глаз густой кроной деревьев и получивший название «Олений парк», стал местом свиданий короля с молоденькими дамами, приглашенными и выбранными для него… самой маркизой де Помпадур.

Осознание того, что у короля любовь душевная и любовь физическая — это две совершенно разные вещи, стало переломным моментом в отношении к нему маркизы де Помапдур: оказалось, что ей и не надо цепляться за место в его постели, да и поводов к ревности не было никаких. Главное заключалось лишь в том, чтобы дирижировать этим процессом и не подпускать к королю настоящих соперниц, то есть женщин, способных претендовать на нечто большее, чем просто увлекательная краткосрочная интрижка.

Впоследствии об «Оленьем парке» чего только ни рассказывали. Большинство историков утверждало, что там был своего рода гарем, в котором Людовик XV устраивал свои чудовищные оргии. Некоторые даже утверждали, что это было огромное строение в восточном стиле с большим ухоженным садом, цветущими полянами, сказочными павильонами и стадом пугливых ланей, которых так любил преследовать похотливый монарх.

На самом деле все обстояло совершенно иначе. «Олений парк» — это старое название Версальского квартала, построенного во времена Людовика XIV на месте дикого парка времен Людовика XIII.

Вот что пишет в своих «Исторических достопримечательностях» Жозеф Ле Руа, который в 1864 году был служащим версальской библиотеки и провел собственные исследования, касающиеся этого квартала:

«Людовик XIII купил версальские владения и заказал строительство небольшого замка, чтобы оказаться среди лесов, окружавших это место, и спокойно предаться любимому развлечению — охоте. Прежде всего, он позаботился о разведении недалеко от своего жилища зверей для этих потех. Среди лесов он выбрал место, куда были приведены олени, лани и другие дикие животные. По его приказу там возвели стены, несколько сторожевых павильонов, и это место получило название «Оленьего парка».

«Олений парк» включал все пространство между улицами Сатори, Росиньоль и Святого Мартина (то есть между сегодняшними улицами Сатори, авеню де Со, улицей Эдуарда Шартона и маршала Жоффра).

При Людовике XIV «Олений парк» вначале был сохранен, а город состоял из Старого Версаля и нового города, образуя один Нотр-Дамский приход.

Прожив несколько лет в Версале, Людовик XIV к 1694 году увидел, с какой быстротой разрастался созданный им город. Пришлось пожертвовать «Оленьим парком». Людовик XIV приказал снести стены, вырубить деревья, разрушить сторожевые постройки, выровнять почву. Проложили улицы, разбили новые площади. Участки здесь получили в основном выходцы из королевского дома. Но в царствование Людовика XIV на новой территории были возведены лишь отдельные строения».

После смерти Людовика XIV Версаль в течение нескольких лет оставался в запустении — здесь ничего нового не строили. Но когда сюда переселился Людовик XV, а с ним вернулся и многолюдный двор, со всех сторон стали прибывать новые жители. Население Версаля, в котором после смерти Людовика XIV жили лишь двадцать четыре тысячи человек, в первые пятнадцать лет правления Людовика XV почти удвоилось. С неимоверной быстротой возводились дома и в «Оленьем парке». Население этого квартала стало таким многочисленным, что назрела необходимость разделить приход на две равные части и создать новый, образующий сегодня квартал или приход Сен-Луи.

Действительно, многочисленные любовницы короля отбирались теперь в «Оленьем парке» под личным руководством маркизы. Предпочтение отдавалось тем, кто и не пытался вообразить, будто может рассчитывать на нечто большее, чем просто увлекательная интрижка. Маркиза ревностно следила за тем, чтобы женщины, появлявшиеся в жизни короля, исчезали прежде, чем они успеют запустить свои коготки в его сердце. Да и сам Людовик XV был вполне согласен с такой постановкой вопроса: от других женщин ему нужна была только постель, и заблуждаться на этот счет никому не следовало. Что же касается области серьезных чувств, то это была прерогатива его фаворитки, и всем остальным дорога туда была заказана.

Итак, все находилось под полным контролем маркизы де Помпадур, и ни одна из любовниц ничего не требовала и не задерживалась в домике дольше, чем на год.

Некоторые французские биографы Людовика XV делят его любовниц на два ранга — больших и малых. Последние, часто сменяясь, никак не нарушали влияния настоящих фавориток. Но маркиза де Помпадур пошла дальше: она, приняв на себя заведование увеселениями короля, сама регулировала отбор и поставку своему повелителю молодых, а нередко и просто малолетних любовниц. Причем подбирала она их по строгим критериям: они должны были быть красивыми, глупенькими и не иметь влиятельных мужей, которые могли бы устроить скандал. Скандалов Людовик XV не любил.

Король появлялся в «Оленьем парке» инкогнито, и девушки принимали его за некоего важного господина, возможно, за родственника королевы из Польши. Впрочем, он не просто спал с этими девушками — он ухаживал за ними, поил лучшими винами, угощал изысканными обедами… А потом неожиданно бросал, стараясь сделать расставание как можно менее болезненным для обеих сторон. После того как мимолетная страсть короля к очередной красотке улетучивалась и оставалась без последствий, девушку, снабдив при этом приданным, выдавали замуж, и ей оставалось лишь хранить воспоминания о бурном, хотя и краткосрочном романе с высокопоставленным вельможей, обратившим на нее внимание. Если же дело кончалось появлением ребенка, то после его рождения младенец вместе с матерью получал весьма значительную ренту.

Рождение детей, кстати сказать, в те времена весьма приветствовалось. Когда, например, супруга дофина успешно родила сына, король за счет государственной казны выдал замуж шестьсот девушек. Этому примеру последовала и маркиза Помпадур: она обвенчала всех взрослых девушек в своих имениях, и было заключено более семисот браков. При виде этого Пари де Монмартель устроил еще триста браков. Столько же девушек выдали замуж и другие богатые особы, желавшие доставить удовольствие королю и маркизе де Помпадур. Таким образом, две тысячи браков стали плодом счастливых родов супруги дофина, причем каждая чета новобрачных получила в приданое около шестисот ливров. Было подсчитано, что эти две тысячи браков через четырнадцать лет могут дать государству прибавку народонаселения в пятнадцать тысяч человек.

От семей, желавших пристроить своих дочерей в столь перспективное «учебное заведение», как «Олений парк» (после его окончания иногда выдавалось до 100 000 ливров), не было отбоя, так что предварительный отбор многочисленных претенденток вскоре пришлось вверить заботам дотошного начальника полиции Беррье.

Король был очень доволен, теперь он мог менять партнерш, когда ему вздумается, и были они на любой вкус: маленькие и высокие, пухленькие и худющие, молчаливые и болтливые, блондинки и брюнетки… А мудрая учредительница «Оленьего парка» осталась самым влиятельным и добрым его другом. Так маркиза де Помпадур сумела сохранить место официальной фаворитки Его Величества.

За развитием этой интриги наблюдал весь Париж. Многие считали, что дни маркизы де Помпадур сочтены. Завистники шептались:

— По всей видимости, наша главная султанша скоро потеряет свое привилегированное положение.

Но они ошибались. Людовик XV оставил своей фаворитке все ее привилегии.

Итак, роль женщины и любовницы короля Жанна-Антуанетта играла почти шесть лет. Ее новая роль сохранится еще тринадцать лет — до самой ее смерти. И пока она оставалась жива, у Людовика XV не было постоянной возлюбленной, то есть женщины, которой бы удалось удержать его привязанность на более или менее продолжительное время. Король просто не хотел второй маркизы де Помпадур. Она у него уже была, он привык к ней, она его во всех отношениях устраивала. Короче говоря, он любил ее, но любовью достаточно специфической. Хотя, почему — специфической, ведь многие мужчины поступают со своими любимыми подобным же образом? Это, конечно, так, но очень немногие делают это так открыто, можно сказать, искренне, не испытывая ни малейших моральных неудобств и угрызений совести.

* * *

А маркиза де Помпадур очень любила свою семью — младшего брата Абеля и бедолагу-отца. Ее брат — очаровательный, добрый и очень порядочный молодой человек — был единственным, с кем она могла побыть самой собой, не играя никакой определенной дворцовым этикетом роли. От всего этого бесконечного притворства маркиза страшно уставала, и общение с братом стало для нее своеобразной отдушиной. Для него она выхлопотала у короля титул маркиза де Вандьера. Острый на язык граф де Морепа тут же назвал его по-своему — маркизом д’Авантьер (в переводе с французского — маркизом Позавчера). Новоявленному маркизу пришлось поменять имя, ставшее поводом для насмешек, и его назвали маркизом де Мариньи.

— Что ж, — стал говорить он, — французы назвали меня маркизом д’Авантьер, теперь они будут называть меня маркизом де Мариньи. Это естественно, потому что я родился Пуассоном[7].

А чтобы брат был действительно похож на настоящего маркиза, Жанна-Антуанетта сделала его секретарем ордена Святого Духа. Со временем он получит сопровождающую этот орден голубую ленту, которая снимет все вопросы и заменит все доказательства.

— Ваше Величество, — скажет он однажды королю, — я не могу понять, что со мною сделалось: стоит мне только уронить свой носовой платок, как двадцать голубых лент наклоняются, чтоб поднять его!