Пикассо и его женщины

«Его отношение ко всему, что касается детства, было явно двойственным, поскольку ему самому не дозволялось быть ребенком».

Таким образом, Пикассо рано стал взрослым, просто не успев побывать ребенком.

Его отец — дон Хосе Руис Бласко — был художником средней руки и не имел постоянного дохода. Биограф Пикассо Карлос Рохас рассказывает о нем следующее:

«Дон Хосе был подвержен приступам депрессии, впоследствии осложнившейся агорафобией[10], что заставляло его <…> подыскивать жилье неподалеку от работы, дабы оградить себя от отталкивающего зрелища кишащих людьми городских улиц».

А вот еще несколько описаний отца Пикассо:

«Совершенно измученный человек, вполне отдающий себе отчет в собственном бедственном положении, <…> молчаливое существо, <…> мог долгие часы проводить у окна, глядя на бесконечный дождь».

Согласимся, не самые жизнеутверждающие описания. Но даже не самый великий из художников рано понял, что его сын необыкновенно одарен, а посему дон Хосе начал весьма навязчиво «направлять» своего ребенка. В этом, кстати, он очень напоминает отца Моцарта, который тоже рано понял, что его сын гениален, и стал нещадно эксплуатировать ребенка, компенсируя этим свои нереализованные мечты.

Дон Хосе Руис Бласко ради карьеры сына даже сам отказался от занятий живописью. Карлос Рохас по этому поводу пишет:

«Добровольный отказ художника от живописи равнозначен самоослеплению. <…> В то же время, поскольку Пикассо всегда стремился воплотить себя в творчестве, он через всю жизнь пронес глубоко запрятанное чувство вины из-за того, что присвоил зрение ослепленного им отца».

Конечно же, «ослепление» здесь следует понимать в переносном смысле. То есть в том смысле, что отец принес себя в жертву, полностью отказавшись от самореализации в искусстве. Это и вызывало у Пикассо чувство вины. А отцу, со своей стороны, давало моральное право упрекать юного художника по поводу и без повода. Все тот же Карлос Рохас делает вывод:

«Похоже, Пикассо так никогда и не оправился от травмы, нанесенной ему отречением дона Хосе».

Может быть, именно поэтому, кстати, он и отказался от фамилии отца и стал использовать фамилию матери, которую звали донья Мария Пикассо Лопес.

Друг Пикассо Брассай как-то спросил у него, как получилось, что он стал подписывать свои работы материнской фамилией. И Пикассо ответил ему так: «К тому времени, когда я начал ставить ее под моими работами, мои друзья уже давно звали меня именно так. Эта фамилия казалась странной и звучала лучше, чем фамилия моего отца — Руис. Возможно, поэтому-то я ее и выбрал. Знаете, что привлекало меня? Без сомнения, двойное “с”, редко встречающееся в испанских фамилиях. Фамилия, полученная человеком при рождении, или та, которую он сам себе впоследствии выбрал, имеет огромное значение. Можете вы себе представить, чтобы я был Руис? Пабло Руис? Или Диего-Хосе Руис? Вы не представляете, сколько имен мне дали при крещении! А, кроме того, вы когда-нибудь обращали внимание на двойное “с” в фамилиях великих Матисса и Пуссена?»

А потом Пикассо спросил Дьюлу Халаса, почему он выбрал себе псевдоним Брассай. На это последовал ответ: «Так называется местечко в Трансильвании, откуда я родом. Но, возможно, и двойное “с” тоже как-то определило мой выбор».

Таково якобы было объяснение самого Пикассо. Но, согласимся, не так часто сыновья при живом отце берут себе фамилию матери. И уж, наверное, он сделал это не для того, чтобы его не путали с отцом, как написано в одной из биографий. Во-первых, дон Хосе Руис Бласко не был известным художником, а во-вторых, не следует забывать, что люди, о которых идет речь, были испанцами, а в Испании традиционно носят двойные фамилии. В Испании, выходя замуж, женщины не берут фамилию мужа, а сохраняют свою. А вот дети получают первую фамилию отца, за которой следует первая фамилия матери. Таким образом, если Мария Пикассо Лопес выходит замуж за Хосе Руиса Бласко, то она так и остается Марией Пикассо Лопес, а вот полное имя ее сына Пабло должно быть Пабло Руис Пикассо[11].

Для того чтобы понять причины этого странного решения Пикассо, следует познакомиться поближе с его матерью. Какой же она была эта донья Мария Пикассо Лопес?

Почти все биографы Пикассо сходятся во мнении, что она была женщиной волевой и очень сильной. Карлос Рохас, например, говорит о ее «необузданном деспотизме». Сам Пикассо в разговорах с Франсуазой Жило называл ее «гордой и властной». Подобная женщина не давала спуску никому: ни мужу, ни сыну. Так не в этом ли кроется причина? Кстати сказать, многие биографы Пикассо полагают, что его брутальные странности — это следы насилия над ребенком. В частности, в одной из его биографий написано:

«Пикассо многое запрещали в детстве, он был известным плаксой в школе, плохо учился и неважно соображал, терпел унижения, а потом, когда он вырос, в отместку тоже стал… немного насильником и отчасти садистом».

* * *

У Ольги детство тоже было не из самых счастливых. Отец был вечно занят на службе. Как мы уже говорили, он не выражал особой радости по поводу страсти дочери к балету, и она вынуждена была сбежать к Дягилеву, нарушив его волю. К тому же бесконечные балетные тренировки и репетиции обычно не способствуют у девочек развитию ощущения безмятежности и полноценного детского счастья. Словом, похоже, что и она просто не успела побыть нормальным ребенком. Вернее, она, не умея жить ни эмоционально, ни практически, им осталась, даже уже став вполне взрослой девушкой, ведь какой-то особый жизненный опыт ей просто негде было получить.

Соответственно, когда она встретила Пикассо, он сразу же понравился ей своей «взрослостью». Ей показалось, что он так много знает о жизни, о том, как действовать во внешнем мире, о том, чего она сама не знала и чего страшилась. В результате для Ольги (по сути, эмигрантки, да к тому же в такой тяжелый для Родины момент) Пикассо оказался тем человеком, который вполне мог обеспечить ей стабильность и устойчивость. Он мог, если с ним ладить, очень многому научить ее. В отношениях с ним Ольга рассчитывала быстро повзрослеть. Или даже не так: она рассчитывала с его помощью избавиться от беспомощности, от неумения принимать решения и склонности к зависимости. Она мечтала о безопасности и «сильном плече» рядом. Это и было ее задачей, связанной с развитием. Хотя, если вдуматься, желание самостоятельности и желание безопасности часто вступают в глубокое противоречие. Но в любом случае ей нужны были навыки, так необходимые во взрослой жизни, и их она, в самом деле, могла приобрести от Пикассо. А он, в свою очередь, мог восполнить то, чего ему не хватало в детстве, т. е. мог почувствовать, что его любят и ценят, что ему уделяют внимание.

* * *

Известный факт: как только задачи, связанные с развитием, бывают решены, заканчиваются и связанные с этими задачами отношения. Ведь упорная в достижении своих целей балерина Хохлова быстро научилась действовать самостоятельно, и чем активнее она применяла новые для себя навыки, полученные от Пикассо, тем дальше она отодвигалась от него.

А Пикассо, которого строго контролировали в детстве, хотел контролировать все. Он следил за каждым ее шагом, руководил всеми ее решениями. В результате она начала обижаться на его контроль. Более того, постепенно становилось очевидно, что кроме «воспитательной функции», которая стала ненужной, у них было очень мало общего.

До поры до времени Ольга, воспитанная в традициях необходимости соответствовать ожиданиям мужа, утоляла многолетний эмоциональный голод Пикассо. С ее помощью он заполнял эмоциональную пустоту, от которой страдал будучи ребенком. А потом, когда заполнил, ему все это стало неинтересно. Он решил свою задачу, связанную с развитием. А она еще не решила, а посему конец их отношений и стал для нее таким болезненным, приведя к утрате веры в себя и принятию мифа о женской неполноценности. Обычно такой жизненный урок растягивается на годы.

После смерти Марселлы Юмбер в декабре 1915 года единственное, что было нужно Пикассо, — это «тихая гавань», в которой он мог бы залечить свои душевные раны. Ему был необходим кто-то, кто встречал бы его каждый вечер дома. Ему нужно было хоть какое-то время пожить скучной однообразной жизнью, чтобы войти в нормальное для него русло. В этом смысле «порядочная» Ольга стала для него настоящей находкой. А потом, когда дело было сделано, ему вновь потребовалось «переключиться». А вот ей «переключаться» было не нужно: ее обыкновенная обывательская жизнь вполне устраивала. В этом смысле она была полной противоположностью крайне непостоянного, самолюбивого и властного по своей сути гения. И он в один момент превратился из Прекрасного Принца в персонаж из совсем другой сказки — из сказки о Синей Бороде.

Глава двенадцатая

Рождение сына

Их умирающие отношения несколько оживило рождение сына Пауло, появившегося на свет 4 февраля 1921 года.

Ребенку явно не терпелось появиться на свет.

Пикассо сидел рядом с Ольгой, держа ее за руку и глядя на нее с жалостью и состраданием. Сердце его разрывалось от того, что ей приходилось испытывать такую боль.

В больнице Ольга испуганно вцепилась в руку Пикассо.

— Не оставляй меня, — умоляюще произнесла она, сжимая его пальцы и плача.

В ее голосе было что-то такое, отчего глаза Пикассо тоже невольно наполнились слезами. Он быстро отвернулся, чтобы взять себя в руки.

Доктор сказал, что роды должны пройти без всяких осложнений. Ольге скоро должно было исполниться тридцать, но она выглядела абсолютно здоровой, и не было никаких оснований для тревоги. Но Ольга начала от этого плакать еще сильнее, и Пикассо ласково поцеловал ее.

— Я не могу пойти с тобой. Меня не пустят. Ну, ладно, будь умницей.

Следующие несколько часов стали для Ольги настоящей пыткой…

— У вас мальчик, — сказала медсестра, когда измученная Ольга очнулась.

Она взглянула на сморщенное личико новорожденного. Малыш был такой невинный и беззащитный, что сердце Ольги переполнилось любовью и нежностью.

— Здравствуй, — прошептала она.

Она понимала, что этот момент она не забудет никогда.

— Все будет хорошо, — сказал доктор. — Все самое трудное уже позади.

* * *

Ребенок получился светлокожий, с выразительными, широко распахнутыми глазами и мягкими чертами лица, как все мальчики, похожие на мать.

Рождение сына произвело сильное впечатление на Пикассо. Его биограф Карлос Рохас, говоря о венчании художника в православной церкви, отмечает:

«К огромному удивлению друзей, Пикассо, который в то время был атеистом, хотя и придерживался монархических убеждений — “потому что в Испании правит король”, не только уступил Ольге, но три года спустя крестил своего сына Пауло, а в 1934-м, незадолго до окончательного разрыва с женой, присутствовал при первом причастии мальчика».

Появлению на свет сына Пикассо посвятил целую серию рисунков: «Ольга с сыном на руках…», «Ольга с сыном на коленях…». Он был готов до бесконечности рисовать Ольгу и сына, помечая на каждом изображении не только день, но и час, что наглядно свидетельствует о том, как важно ему все это было. И все рисунки выполнены в неоклассическом стиле, а женщины на них напоминают олимпийские божества.

Для испанца мальчик — это мечта. Не просто определенное сочетание Х-хромосом и У-хромосом, а продолжатель рода. Есть такое среди мужчин мнение: у настоящего мужика рождаются только мальчики, наследники, кормильцы, и это не вчера появилось, а испокон веков так было. Гертруда Стайн как-то с иронией написала:

«Забавно, что большинство мужчин гордятся двумя вещами, которые любой мужчина может делать в точности так же: напиваться и зачинать сыновей».

И Пикассо тут не стал исключением. Он был чрезвычайно горд собой. Однако ощущения художника и его жены при рождении ребенка невозможно было сравнить. Недаром же говорят, что ни один мужчина не может стать хорошим отцом, пока не научится понимать своего отца.

Ольга болезненно и страстно привязалась к сыну. Видимо, она впервые ощутила, что уже не так одинока на этой земле, что в ее жизни появился новый смысл, то, что у нее никто уже не сможет отнять. Ребенок надолго стал для нее светом в окошке. С другой стороны, ей стало не хватать разнообразия. Она оставила балет, и теперь ей было очевидно, что большую часть жизни теперь придется провести в четырех стенах.

А что же Пикассо? Он вновь погрузился в работу, в отношения, которые для него означали новые заказы и выставки. Конечно, впервые в свои «без пяти минут» сорок став отцом, он неожиданно для самого себя преисполнился гордостью. Но такого почти болезненного обожания, как у Ольги, у него не было. Да, собственно, это и понятно: к такому возрасту мужчина обычно либо успешно преодолевает собственный эгоизм, либо начинает относиться к нему, как к добродетели.

* * *

Крестной стала Мися Серт, урожденная Мария-София Годебская, сменившая за свою жизнь множество фамилий. Ее последний муж был испанским художником, и Пикассо был привязан к ней. И не только Пикассо. Мися по праву считалась в Париже «пожирательницей гениев», хотя на самом деле она была для всех этих малларме, боннаров, тулузлотреков и ренуаров не пожирательницей, а музой, добрым гением и ангелом-хранителем. Например, Дягилев обожал ее за то, что, когда он терпел колоссальные убытки во время первого «Русского сезона», Мися скупила все билеты на премьеру «Бориса Годунова» и тем самым спасла его от полного разорения.

Помогала она и Пикассо. Но сейчас он явно уже не нуждался в этом: к рождению сына у них с Ольгой уже была и нянька, и горничная, и шофер, и повар. К этому времени Пикассо получал уже вполне прилично — десятки тысяч франков за одну работу. Другое дело, что получал он такие деньги не каждый день. Но все же… Приведем простой пример. К 1912 году заработок начинающего артиста в труппе у Дягилева мог достигать 10 тысяч франков за сезон. Да и сам Пикассо совсем недавно просил лишь пять тысяч франков за всю подготовку балета «Парад». А вот, с другой стороны, Вацлав Нежинский, когда рассорился с Дягилевым после своей скоропалительной свадьбы, получил в 1914 году фантастическое по тем временам предложение от директора Парижской оперы: контракт на три года из расчета четыре месяца выступлений в год — 90 тысяч франков. Уже даже был составлен проект контракта на гербовой бумаге, датированный 30 мая 1914 года, но знаменитый танцовщик так его и не подписал.

Чтобы была понятна вся парадоксальность ситуации, отметим лишь, что автомобиль марки Рено стоил в начале 20-х годов около 20 тысяч франков.

* * *

Рождение сына дало Ольге надежду на то, что это укрепит их с Пикассо семью, в фундаменте которой наметились первые трещины. Этого, к сожалению, не произошло: ее муж постепенно начал возвращался в свой мир, куда ей не было доступа и куда она даже боялась заглядывать… Короче, у них больше не было общей цели.

Он считал, что самодостаточная личность должна жить полной насыщенной жизнью. А Ольга не понимала этого.

* * *

После родов Ольга чувствовала себя плохо, и весной 1921 года ей пришлось уехать для поправки здоровья в Фонтенбло, где Пикассо снял для нее красивую виллу. После этого они все вместе уехали на юг, на Ривьеру, и тогда Ольге показалось, что ее муж радовался предстоящей поездке, точно ребенок. «Ты заслужила хороший отдых», — говорил он ей, дружелюбно улыбаясь.

Вернулись они, блистая загаром и свежестью.

А летом 1922 года семья Пикассо отправилась не к Средиземному морю, а в Бретань, в Динар, что в двух шагах от знаменитого замка Сен-Мало. Это был почти идиллический отдых, но его пришлось прервать совершенно неожиданно: Ольга серьезно заболела, и Пикассо сразу же отправился с ней в Париж. В дороге он нежно ухаживал за женой, прикладывая пакеты со льдом к ее горящей голове. В Париже Ольге была сделана операция, и ее состояние вскоре улучшилось. На следующее лето, в 1923 году, они ездили на Лазурный берег, в Антиб.

В воспоминаниях Франсуазы Жило читаем:

«Ольга из-за своих амбиций отнимала у Пабло все больше и больше времени. В двадцать первом году у них родился сын Пауло, и тут начался его период так называемой светской жизни с няней, горничной, кухаркой, шофером и прочим, расточительной и вместе с тем рассеянной. Весной и летом они ездили в Жуан-ле-Пен, Кап-д’Антиб, Монте-Карло, где, как и в Париже, Пабло приходилось бывать на костюмированных балах, маскарадах и прочих светских развлечениях двадцатых годов».

Что касается светской жизни, то она зачастую происходила вместе с графом де Бомоном, со Скоттом и Зельдой Фицджеральдами и многими другими «райскими птицами», слетавшимися на Ривьеру со всех концов света. Но почему «из-за своих амбиций»? Может быть, это очередная предвзятость более поздней любовницы Пикассо по отношению к оставленной, но вполне законной жене?

Но вот, например, мужчина — биограф Пикассо Роланд Пенроуз — тоже пишет, что Ольга «обладала красотой, страстью и большими претензиями».

Он же продолжает эту мысль так:

«Хотя ей было свойственно чувство собственности, она не цеплялась за приобретенное мужем богатство и не испытывала разочарования от того, что Пикассо безразлично относился к возможностям извлечения выгод, которые предоставило им теперь это богатство. Его вкусы оставались очень простыми. Ему доставляло удовольствие потакать прихотям Ольги, покупать ей самые дорогие наряды, хотя сам он мог довольствоваться старыми, ношеными вещами. Большой набор шелковых галстуков, приобретенных на Бонд-стрит, валялся на дне сундука. Ему нравилось тратить деньги на экзотические предметы, привлекавшие его внимание, или ненавязчиво помогать друзьям, находившимся в стесненных обстоятельствах. Ольга же стремилась, чтобы ее принимали в высшем свете как равную, а этого, как она полагала, можно было добиться только с помощью соблюдения традиционных условностей в семейной жизни».

* * *

Пикассо был полон всевозможных суеверий. Например, он просто доходил до исступления, когда Ольга отдавала его старые, даже самые изношенные вещи бедным или просто выбрасывала их. А все потому, что, согласно старинному испанскому поверью, хозяин этих вещей, то есть он сам, мог превратиться в того, кто его одежду наденет на себя.

Гертруда Стайн в «Автобиографии Алисы Токлас» утверждает, что интерес Пикассо к африканским маскам был инспирирован Матиссом. После этого он стал воспринимать негритянское искусство вообще как нечто магическое. По его мнению, африканские маски были посредниками между людьми и силами зла. Его стали интересовать фетиши, а все невидимое и неизвестное стало его врагом. «Если мы чем-то поступимся, отдадим в распоряжение духов какую-либо форму, мы будем меньше зависеть от них, — говорил Пикассо. — От духов или от бессознательного — ведь все это одно и то же. Я понял, почему пишу картины. Я понял это там, стоя в этом ужасном музее один на один с масками, краснокожими куклами и пыльными скульптурами. Мои картины — это заклинание злых духов…» У его биографа Карлоса Рохаса читаем:

«Жоржу Браку нравились черные маски, но он их не боялся. Заклинание злых духов его не интересовало, и то, что Пикассо называл “всеобъемлющим началом”, или “жизнью”, или “землей», не вызывало у него никаких чувств. Брак не воспринимал эти начала как нечто враждебное или чуждое себе, как противостоящую силу — другими словами. Брак не признавал суеверий».

А вот Пикассо мало было примет испанских, он набрался еще и русских суеверий — от Ольги. Уйти из его дома, не присев на дорожку, стало просто немыслимо.

Карлос Рохас удивляется:

«Шляпа, брошенная на кровать, сулила смерть в семье в течение года, а если в доме раскрывался зонт, его надо было немедленно закрыть, сложив пальцы крестом и приговаривая: “Ящерица, ящерица!” Огромные несчастья мог также принести перевернутый батон хлеба на столе. <…> Соблюдение всех этих обрядов, наряду с благодарностью, которую такой атеист, как Пикассо, всегда испытывал к тем, кто возносил за него молитвы, есть не что иное, как попытка отвести смерть. Художник настолько ее страшился, что даже само слово не решался произнести».

* * *

Когда еще ничто не предвещало грядущих бурь, маленького Пауло отчаянно баловали.

Биограф Пикассо Роланд Пенроуз констатирует:

«Полная блестящих открытий жизнь Пикассо в искусстве и семейная жизнь художника шли противоположными путями. Он всем своим существом стремился к достижению гармонии с женщиной, которая всегда оставалась бы для него источником чувственных наслаждений и опорой домашнего очага. В молодости простота манер и беззаботность Фернанды не позволили достигнуть этого. Терпимая и, по-видимому, слишком уравновешенная Ева рано ушла из жизни. И теперь он страстно мечтал создать семью с Ольгой, но, как вскоре стало очевидно, соблюдение свойственных браку условностей тяготило его: он не мог подчинить им свою склонную к быстрым переменам натуру. Многие мастерски выполненные портреты Ольги и Пауло — убедительное свидетельство трогательного внимания Пикассо к семейной жизни в ранние годы. Последовавший вслед за этим разлад объяснялся испытываемым художником нежеланием всецело посвятить себя семье и, как следствие, вести жизнь, которая мешала бы его творчеству. Любовь к Ольге и рождение сына явились единственными животворными опорами брака. Стоило отношениям между ними потерять остроту, и несовместимость их характеров постепенно привела к тому, что возникла угроза его духовной свободе, без которой он не мог существовать».

Глава тринадцатая

Утраченная гармония

В апреле 1925 года Пикассо вместе с Ольгой и сыном поехали в Монте-Карло к Дягилеву. Там на репетициях он снова стал рисовать балерин, словно надеясь таким образом обрести утраченную гармонию отношений с Ольгой. Но ситуация уже вышла из-под контроля. Положение усугублялось тем, что у Ольги, как мы уже знаем, совсем не сложились отношения с большинством друзей мужа. Исключением был, пожалуй, лишь Гийом Аполлинер, но он скончался в ноябре 1918 года после тяжелого ранения, полученного на фронте.

Март 1925 года Пикассо провел с Дягилевым в Монте-Карло, но его влияние на Великого Сержа уже ослабло. Появились другие художники, более молодые и не менее интересные: испанец Хуан Миро, немец Макс Эрнст и другие.

* * *

В мае 1925 года они вернулись в Париж. По возвращении Пикассо написал монументальную и очень вызывающую картину «Танец» — типичный образец ломано-кубистического сюрреализма. Ольга и подумать не могла, что балерины могут кому-то привидеться в таком издевательском виде: с угловатыми непропорциональными фигурами, с вызывающе торчащими грудями, с одним вертикально поставленным глазом… Обычно картины характеризуют то или иное состояние художника, в котором он находился в момент их написания. Возможно, Пикассо таким вот странным образом хотел окончательно порвать со своей привязанностью к «Русскому балету»? А может быть, он хотел выразить свою назревшую ненависть к сцене и танцам? Или просто он хотел банально досадить Ольге?

Этого не знает никто, но последнее ему явно удалось. По их и без того непростым отношениям прокатилась волна нового и теперь уже принявшего трагические очертания разлада. Основные претензии Ольги можно выразить несколькими словами: «Пропади он пропадом — этот твой кубизм и прочая метафизическая пакость, с их формальными экспериментами, моделированием миров, знаковыми кодами и подсознательными озарениями в придачу!» По сути же, возвращение Пикассо к сюрреализму означало лишь одно: Ольга потерпела полное фиаско.

* * *

Из-за господства устаревших мифов о вечной любви людям кажется, что их отношения закончились «внезапно». То есть вообще без причины. Но это не так, ибо отношения всегда заканчиваются по какой-то конкретной причине. Например, они заканчиваются, когда задачи, связанные с развитием, решены хотя бы одним из партнеров.

К сожалению, отношения не вечны. Они имеют срок жизни: у них есть начало, есть середина и есть конец. Ольга подсознательно уже понимала это и чувствовала себя очень одиноко. Ко всему прочему, из-за того что их сын Пауло был еще слишком мал, она, стремясь удержать мужа, начала устраивать ему сцены ревности, не имея тогда на то каких бы то ни было веских оснований. Мужчин это обычно очень раздражает. Но Ольгу одолевали подозрения. Может быть, в тот момент он и не изменял ей, но его эмоциональная жизнь явно стала проходить где-то в другом месте… Не с ней.

Обычно в такой ситуации женщины переключают всю свою нерастраченную нежность на ребенка. Но Ольга продолжала цепляться за разрушающуюся семью, ведь для нее семейные ценности имели приоритет над потребностями отдельной личности. А осознание того, что она тоже личность, имеющая свою, и притом немалую ценность, пришло к ней позднее. А Пикассо тем временем снова обрел уверенность в себе. Он оправился от шока, вызванного смертью Марселлы Юмбер, встал на ноги. Короче говоря, у него все было в порядке, а тут эта бывшая балерина с ее сценами…

Еще совсем недавно они оказывали друг другу поддержку и находили понимание, т. е. то, в чем оба так остро нуждались. Сейчас для него это отошло в сторону, и оказалось, что у них слишком мало общих интересов для долгосрочного брака. Да, он был готов жениться на «приличной», ведь до этого у него были только художницы, модели и проститутки! Да, она была идеалом! Да, она была очень начитанная и могла разговаривать на любые темы! Да, она была одаренной балериной, и ее профессиональное положение рядом с Великим Дягилевым было ему выгодно! Да, он вынудил ее оставить мысли о карьере, утверждая, что можно и без того наслаждаться жизнью, которую создал его успех! Да, да и еще раз да… Но это все было в прошлом и теперь уже почти не имело значения…

* * *

Сразу после свадьбы он приобрел новое жилье на улице Ла Боэси. Отметим, что это очень приличный район Парижа, неподалеку от Елисейских Полей и с видом на ажурный силуэт Эйфелевой башни.

Брассай по этому поводу пишет:

«Респектабельная жизнь улицы Ла Боэси с ее светскими развлечениями и суетой нравилась Пикассо и тешила его тщеславие, но со временем он стал ею тяготиться. Те, кто полагал, что за светской жизнью художник позабыл о молодых годах, тогдашней независимости, о радостях дружбы, глубоко ошибались: впечатление, что богемная жизнь целиком поглотила художника, было обманчивым. Когда проблемы обступили Пикассо, когда он изнемог от постоянных семейных скандалов до такой степени, что даже перестал писать, когда он остался один в своих двух квартирах, он позвал друга своей юности Хайме Сабартеса, который уже давно вместе с женой перебрался сначала в Монтевидео, а затем в Соединенные Штаты. Пикассо попросил Сабартеса вернуться в Европу и поселиться у него, с ним… То был вопль отчаяния: художник переживал самый тяжелый кризис в своей жизни».

Пока до «остался один в своих двух квартирах» было еще далеко, но семейные скандалы точно уже начали утомлять Пикассо. И Ольга начала чувствовать себя в новом доме, будто ее заманили в ловушку. И во снах она начала видеть сцену. Она чувствовала, что ее время уходит, что она скоро постареет, так ничего и не сделав.

Теперь он уже не был ей учителем, и ее прежнее восхищение им ушло. Пикассо стал донимать ее своими требованиями. Он был постоянно сердит. Он говорил, что она перестала быть хорошей женой.

В ответ на его агрессию, Ольга чувствовала себя отторгнутой и униженной. А он делал карьеру и достигал своих целей. Но ему нужно было доминировать во всем, всегда быть в центре происходящего. И в этой ситуации — чем постоянно видеть заплаканное лицо жены — ему проще было найти себе другую женщину, которая потворствовала бы всему этому.

В конечном итоге дом супругов Пикассо стал похож на арену настоящего сражения, а на рубеже 1925 и 1926 годов последовало избиение Ольги и таскание ее за волосы по полу в гостиной. И это всего лишь один случай, ставший широко известным. А сколько их было еще?

Уставший от такой жизни Пикассо замкнулся в себе и словно отгородился от жены невидимой стеной. К сожалению, женщина, слишком увлеченная идеей переделать своего мужа (эта ошибка, кстати, свойственна очень многим женщинам разных времен и народов), не почувствовала момента, когда Пикассо окончательно и бесповоротно «восстал». «Маскарад окончен, — поставил он точку. — Мне надо работать, и это важнее этих ее нелепых истерик».

Гармонию отношений вернуть уже было невозможно. Видя отчуждение мужа, Ольга стала еще больше нервничать и этим вызвала лишь еще большее раздражение Пикассо, уже желавшего лишь одного — освободиться от нее.