Пикассо и его женщины

— Не менее серьезным, чем балерина, — отшутился тот.

И дело было решено.

Глава шестая

Провал в Париже

После Рима Дягилев повез свой балет в Париж, и 18 мая 1917 года в парижском театре «Шатле» состоялась премьера «Парада». Это был одноактный балет, созданный на стихи Жана Кокто с музыкой Эрика Сати. Хореографом и главным исполнителем выступил Леонид Мясин, а декоратором — Пикассо.

Считается, что идея написать балет пришла к Кокто, когда он услышал произведение Сати «Три пьесы в форме груши». В результате Сати согласился написать музыку для балета, хотя до этого он ничего подобного не делал, но отказался использовать уже созданные композиции. Согласно Кокто, главной темой был парад артистов цирка, которые своими выступлениями пытаются привлечь зрителей посмотреть их представление.

На премьере в театре «Шатле» оркестром дирижировал Эрнест Ансерме. Среди танцоров были: Леонид Мясин — в роли китайского фокусника, Лидия Лопокова и Николай Зайцев — в роли акробатов, Леон Вуйциковский — в роли управляющего во фраке и т. д.

Едва ли для премьеры был выбран самый подходящий момент. Всего в трехстах километрах от столицы Франции продолжались тяжелые бои изрядно потрепанной французской армии с наступающими немцами. Вражеские дивизии стояли в Шампани, в Артуа, в Пикардии. Но на спектакль, как ни странно, пришло много людей: имя Дягилева на афишах всегда действовало на публику как магнит.

Илья Эренбург, оказавшийся на этой премьере, в своей книге «Люди, годы, жизнь» описал ее так:

«Это был очень своеобразный балет: балаган на ярмарке с акробатами, жонглерами, фокусниками и дрессированной лошадью. Балет показывал тупую автоматизацию движений, это было первой сатирой на то, что потом получило название “американизм”. Музыка была современной, декорации — полукубистическими. Публика пришла изысканная, как говорят французы — «весь Париж», то есть богатые люди, желающие быть причисленными к ценителям искусства. Музыка, танцы, а особенно декорации и костюмы возмутили зрителей. Я был до войны на одном балете Дягилева, вызвавшем скандал, — это была “Весна священная” Стравинского. Но ничего подобного тому, что случилось на “Параде”, я еще не видел. Люди, сидевшие в партере, бросились к сцене, в ярости кричали: “Занавес!” …

На следующий день “Матэн” предлагала русским заняться не плохой хореографией, а хорошим наступлением где-нибудь в Галиции».

Считается, что негодование парижан вызвало не либретто Жана Кокто, не отличавшееся, кстати сказать, особой оригинальностью. Музыка, танцы и особенно декорации — вот что возмутило зрителей. В результате люди, сидевшие в партере, вдруг бросились к сцене и в ярости закричали: «Занавес! Занавес!»

Это был первый опыт сотрудничества Сати и Пикассо, а также их первый опыт работы не только с балетом Дягилева, но и с балетом вообще. Безусловно, Дягилев был ищущим человеком, новатором от балета, всегда стремившимся удивить публику, но не до такой же степени… Некоторые костюмы, созданные Пикассо, были изготовлены из картона, что позволяло танцорам делать только минимальные движения. А музыкальное сопровождение содержало звуки ряда непонятных предметов: пишущей машинки, горна и даже набора молочных бутылок, добавленных по требованию Жана Кокто.

Жан-Поль Креспель объясняет:

«Публике пришлась не по вкусу музыка Сати. Он ввел в свою партитуру стук печатной машинки, и слабонервная публика сочла себя чуть ли не оскорбленной, решив, что композитор имитировал пулеметные очереди. Зрители увидели в этом неуместный намек на недавние события, ведь сражение под Верденом едва закончилось. Зал взорвался криками и свистом, несмотря на клаку, подготовленную Дягилевым, созвавшим на спектакль всех имевшихся в монпарнасских кафе художников и отпускников. Часть мест даже распределили среди группы солдат русского экспедиционного корпуса, прибывшего в Париж после февральских событий в Петрограде. Их присутствие не способствовало успокоению публики, более того, в этом усмотрели провокацию».

А вот Гийом Аполлинер так отозвался об этом балете:

«Это сценическая поэма, которую новатор, музыкант Эрик Сати переложил в изумительно экспрессивную музыку, такую отчетливую и простую, что в ней нельзя не узнать чудесно прозрачного духа самой Франции. Художник-кубист Пикассо и самый смелый из хореографов Леонид Мясин выявили его, в первый раз осуществив этот союз живописи и танца, пластики и мимики».

К сожалению, не всем эти новаторство и смелость пришлись по душе. Зрители, привыкшие к совершенно другому, принялись громко выражать свое возмущение, но в это время на сцену вышла лошадь с какой-то совершенно кубистической мордой и начала исполнять цирковые номера: она становилась на колени, танцевала, раскланивалась. Зрители, видимо, решили, что танцоры так издеваются над их протестами, и совсем потеряли голову. Теперь публика в негодовании кричала: «Смерть русским! Смерть русским! Пикассо — бош! Русские — боши!»…

Бред, конечно, полный. Почему Пикассо — бош… Почему русские — боши… Но, как сказал Проспер Мериме: «Несчастен тот, кого преследует слепая ненависть толпы». В результате, как только занавес сомкнулся, Дягилев ворвался за кулисы и приказал: «Господа! Больше на сцену ни ногой! Немедленно по гримеркам! Пакуйте чемоданы!»

«Смерть русским!» — продолжало нестись из зала.

Дягилев схватился за голову. 18 мая 1917 года — этот день он запомнит надолго…

* * *

И все же подобный прием ничуть не смутил его, и он решил повезти «Парад» в Мадрид и Барселону. «В Испанию, господа! — кричал Дягилев. — Мы немедленно отправляемся в Испанию! Ночной поезд в Барселону с вокзала Монпарнас! Все слышали?»

Суматоха за кулисами театра «Шатле» царила страшнейшая. Толком не разгримировываясь, не переодеваясь, актеры бежали к служебному выходу, хватали такси и мчались в гостиницу, чтобы успеть упаковать чемоданы. Рабочие сцены в спешном порядке демонтировали декорации. Они даже не стали ждать, пока возмущенная парижская публика очистит зал. Выходить на аплодисменты ни у кого и в мыслях не было, потому что никаких аплодисментов не было…

«Жано, милый! — крикнул Дягилев растерянному Жану Кокто. — До встречи! Жду вас в Барселоне или в Мадриде!»

Композитор Эрик Сати был удостоен только сокрушенного покачивания головой:

— Пабло, дорогой Пабло! Как жаль, что мы столь внезапно расстаемся!

— Но мы не расстаемся, — улыбнулся Пикассо. — Я тоже еду вместе с вами в Испанию.

— Что?!

Дягилев от удивления вытаращил было глаза, но тотчас все понял и кивнул:

— Ах да, Оленька…

Потом он воровато оглянулся, не слышит ли кто, и прошептал:

— Пабло, вам не кажется, что вы завязли слишком глубоко? Русские девушки… Понимаете ли, с ними надо быть осторожнее. На русских девушках надо жениться!

— Вы шутите, — отвечал ему Пикассо.

— Вовсе нет. И вообще, смотрите, кто до сорока не женился, тот не женится уже никогда…

Шутливые слова Дягилева, что называется, задели художника. Пикассо вроде бы отмахнулся от них, как от какого-то бреда, но очень скоро они сами раз за разом стали всплывать в его памяти. А ведь он еще никогда не был женат. Все его друзья были женаты по второму, а то и по третьему разу, у многих подрастали дети. А у него никогда не было ни детей, ни «семейного очага». Он был в жизни один… А ведь ему скоро сорок лет.

Возможно, как раз в этот момент он решил дать себе передышку. Возможно, он просто устал так жить — без постоянной женщины, без уверенности в завтрашнем дне… Как бы то ни было, но мысль о женитьбе уже не оставляла его. А вскоре вопрос этот уже выглядел практически решенным.

— Я еду в Барселону, чтобы представить Ольгу, мою невесту, моей матушке, — церемонно говорил он.

— Примите мои поздравления, — столь же церемонно отвечал ему Дягилев.

И тихонько вздыхал, ведь он понимал, что уже потерял одну из своих «куколок»…

Глава седьмая

Поездка в Испанию

Единственный язык, на котором они могли общаться, — это французский. Он-то и стал для них языком любви. По признаниям друзей Пикассо, Ольга говорила по-французски не хуже, чем он сам, для которого, после того как он покинул Испанию, французский язык стал почти родным.

После одного из спектаклей они были представлены королю Испании Альфонсо XIII из рода Бурбонов и королеве Евгении, которые считали себя поклонниками русского балета и посетили почти все представления. Ольга выглядела удивительно естественно и гармонично рядом с королем и королевой, и это еще больше восхитило Пикассо. С этой женщиной, излучавшей такое удивительное спокойствие, он надеялся найти гармонию и любовь, которые были так необходимы ему, чтобы творить.

К середине 1917 года о любви Пикассо и Ольги Хохловой знали уже все. В июле они организовали для испанских друзей Пабло большой банкет в Барселоне.

* * *

Всего они провели в Испании четыре удивительно счастливых месяца. При этом Пикассо не торопился знакомить Ольгу с образчиками и глубинами своего кубистического творчества. Наверняка он боялся, что оно ее отпугнет или вызовет насмешки. Основания для таких опасений у него были. В этот период он много рисовал ее, причем делал это в манере реалистической, сугубо классической, т. е. без искажений, что называется «похоже», тщательно и точно выводя все детали.

Как видим, ради Ольги Пикассо даже возвратился к классическим канонам — таково было влияние любви! Она же не переносила непонятные ей эксперименты в живописи и все время повторяла:

— Я хочу, узнавать свое лицо.

— Слушаюсь! — с готовностью отвечал ей художник и исполнял эту ее просьбу так долго, как только мог.

Биограф Пикассо Джон Ричардсон приводит такой пример: Ольга настояла на том, чтобы он продал свою знаковую картину того периода «Авиньонские девицы», на которой были запечатлены барселонские путаны с улицы Авиньон. Пикассо просто вынужден был расстаться с этим полотном. Он продал его за смехотворную сумму — 25 тысяч франков, но он выполнил ее пожелание. Любовь к Ольге вдохновляла Пикассо, и он уступал ей, успокаивая себя тем, что ее красота, типичная красота русских мадонн, настолько реальна, что и портреты ее должны создаваться именно в реалистической манере.

Роланд Пенроуз пишет:

«Полотном, в котором он выразил весь свой накал страстей, был портрет Ольги в мантилье. В этом выполненном в общепринятом стиле портрете, первом из многочисленных полотен, изображавших Ольгу, воплощено его преклонение перед красотой его молодой возлюбленной. Она изображена на нем с величайшей нежностью».

А ведь других он рисовал совсем не так, и когда позирующие ему люди потом не выражали своего восхищения, он с издевкой говорил им: «Вы говорите, непохожи? Значит, вам придется такими стать!»

Короче говоря, ради Ольги Пикассо начал заметно менять манеру своего художественного письма, и этот период погружения в реализм у него затянулся надолго.

Сближение с русской балериной, безусловно, оказало на маэстро и большое общеумиротворяющее воздействие.

Сдержанная Ольга, так непохожая на его предыдущие музы, была совершенно иной породы, иной душевной организации, и Пикассо не мог этого не понимать.

* * *

В ноябре 1917 года в Барселоне Пикассо познакомил Ольгу со своей матерью, доньей Марией Пикассо Лопес. (Его отец, дон Хосе Руис Бласко, умер за четыре года до этого.)

В Барселоне он остановился у матери, а она — в пансионе «Рансини». Донья Мария приветливо встретила будущую невестку. Некоторые биографы Пикассо даже утверждают, что она «пришла в восторг от ее утонченной, нежной, такой своеобразной красоты». А уж сценическое искусство Ольги якобы и вовсе поразило ее. Трудно сказать, так ли это, но донья Мария точно ходила на спектакли с участием Ольги, но однажды, грустно взглянув на нее, предупредила: «Бедная девочка! Ты понятия не имеешь, на что обрекаешь себя! Будь я твоей подругой, то посоветовала бы тебе не выходить за него ни под каким предлогом. Я не думаю, что с моим сыном, который озабочен только собой, сможет быть счастлива хоть одна женщина».

Почему она так сказала? Наверное, она просто слишком хорошо знала своего сына. А может быть, она это сказала из нежности и сочувствия.

А вот версия биографа Пикассо Карлоса Рохаса:

«Каковы бы ни были причины, но донья Мария не приняла Ольгу с той сердечностью, с какой в свое время они с мужем встретили Фернанду Оливье. И если донья Мария хотела, чтобы Пикассо и Фернанда соединили свои судьбы, то Ольгу она намеками пытается отговорить от брака, который представляется ей неизбежно неудачным».

Ничего себе — намеками! Она открыто говорит о том, что с ее сыном Ольге не следует связывать свою судьбу. Эти слова доньи Марии Ольга потом вспомнит не один раз. Но сейчас она пропустила их мимо ушей. Она была счастлива, переполнена своей любовью и строила самые радужные планы на будущее.

Глава восьмая

Я обязан на тебе жениться

Когда «Русский балет Дягилева» отправился в Латинскую Америку, Ольга решила остаться. Выбор между трудной жизнью рядовой балерины и браком с преуспевающим живописцем был для нее сделан. Вернувшись во Францию, они поселились в маленьком домике в парижском пригороде Монруж.

Пикассо продолжал много работать — обычно по ночам. Однажды, разбуженный бомбардировкой (как-никак продолжалась Первая мировая война!) и загоревшись мыслью поработать, он не нашел чистого холста и стал ожесточенно писать прямо на недавно подаренной ему картине Модильяни. Ну да, ведь тот, кого парижанки называли «тосканским принцем» за красоту, изысканность манер и пренебрежение к материальной стороне жизни, был в то время еще жив, а значит, его картины еще не взлетели в цене!

Кстати, именно в Монруже Пикассо написал первый из портретов Хохловой — знаменитый «Портрет Ольги в кресле», который сейчас выставлен в парижском Музее Пикассо. При сравнении его с фотографией, сделанной в год позирования, нетрудно заметить, что художник несколько приукрасил ее черты. Впрочем, понять влюбленного художника несложно…

Портретов будет еще множество: «Ольга Хохлова в мантилье», где она похожа на испанку (этот портрет Ольги он подарил матери), «Ольга в шляпе с пером», «Ольга читает, сидя в кресле», «Ольга читает», «Портрет Ольги», «Голова женщины. Ольга», «Ольга в меховом воротнике» и другие.

Биограф Пикассо Роланд Пенроуз пишет:

«Когда “Русский балет” покинул Барселону и отправился в турне по Южной Америке, Ольга Хохлова осталась с Пикассо. Отношения между ней и ее испанским поклонником очень быстро переросли в глубокое чувство любви. Она прекрасно говорила по-французски и с наслаждением слушала его бесконечные причудливые истории, которые он рассказывал ей на французском языке с сильным испанским акцентом. Осенью 1917 года они возвратились в его загородную виллу в Монруже, где поселились вместе с преданной служанкой, с собаками, птицами в клетках и множеством всевозможных безделушек, число которых постоянно росло и которые перевозились художником с одного места в другое. Но эта форма отношений не устраивала ни Ольгу, ни Пикассо. К тому же Монруж мог служить лишь как временное прибежище, Пикассо работал здесь урывками, да и то часто по ночам».

* * *

Пикассо влюблялся все сильнее, и жизнь, которую он и Ольга вели пока еще «во грехе», поселившись в Монруже, вполне можно было назвать идиллической. Правда, Ольга уже тут могла получить первое представление о творческой одержимости своего будущего мужа.

Когда современники высказывали недоумение выбором Пикассо, его друг Анри Матисс лишь подсмеивался: «Всему виной — случай…»

А потом он начинал рассказывать, что одно из свиданий с художником было столь бурным, что, выходя из дома, Ольга оступилась и упала, подвернув ногу и растянув связки. Для действующей балерины это было равносильно катастрофе. Неужели конец карьере? Но Пикассо, почему-то посчитав себя виновником происшедшего, тогда сказал: «Раз по моей вине ты не можешь больше танцевать, я обязан на тебе жениться. — И это не было шуткой, он говорил совершенно серьезно: — Тебя ждет совсем другое будущее — лучшее и более естественное для женщины. Мы создадим семейный очаг, и мы будем счастливы».

* * *

Друзья Пикассо были в шоке. Многие из них отговаривали его от брака с русской, предвидя, что он будет неудачным. Но художник и не думал слушать чьи-либо советы. Более того, он везде всячески приукрашивал будущую жену. Это можно понять, сравнивая ее портреты его работы с фотографиями. Вряд ли Пикассо делал это сознательно. Скорее всего, именно такой он и видел Ольгу, нежная прелесть которой буквально завораживала его.

А вот друзья Пикассо видели в Ольге лишь ничем не примечательную мещаночку. Возможно, такой она и была, ну так что в том плохого? Ведь что такое мещанство? Это не просто принадлежность к определенному сословию, это еще и тип характера. Конечно, для одних мещанин — это человек, для которого характерны такие черты, как мелочность, скупость, отсутствие твердых убеждений и т. д. Но ведь Ольга Хохлова не была такой. Ей, скорее, были характерны крайне серьезное отношение к вещам и к порядку в мире вещей. А ведь это тоже мещанство, но уже без явного негативного оттенка.

А ведь есть и совсем другое определение мещанства. Его в свое время дал Герман Гессе, написавший: «Мещанство подразумевает спокойное следование большинству, и оно пытается осесть посредине между крайностями, в умеренной и здоровой зоне, без яростных бурь и гроз». Это определение, если уж считать ее мещанкой, гораздо больше подходит к Ольге Хохловой, в которой совсем не было ни скупости, ни отсутствия убеждений. Именно поэтому Ольга и Пикассо и прожили вместе так долго — дольше, чем он жил с другими своими женщинами. А вот выдержать всю свою жизнь рядом с одной женщиной он не мог просто физически. Так же, впрочем, как и они рядом с ним…

* * *

12 июля 1918 года в мэрии 7-го парижского округа прошла церемония бракосочетания. Оттуда молодожены отправились в освященную в 1861 году русскую церковь Святого Александра Невского на улице Дарю. Это Ольга настояла на венчании по православному обряду.

По словам Франсуазы Жило, Пикассо «думал, что благодаря этой родовитой женщине войдет в значительно более высокий слой общества», а посему, будучи атеистом, пошел на эту жертву ради Ольги.

Среди гостей и свидетелей на пышном венчании был Гийом Аполлинер. 17 марта 1916 года он был ранен в голову осколком снаряда, а сейчас, вернувшись с фронта и получив чин лейтенанта, сам женился всего двумя месяцами раньше. Но женился он не на изящной молодой художнице Мари Лорансен, которую очень любил (с ней, кстати, его в 1907 году познакомил Пикассо, и они к тому времени уже расстались), а на Жаклин Кольб, девушке из приличной семьи, прожить с которой ему будет суждено чуть больше шести месяцев.

Сейчас Аполлинер очень неважно себя чувствовал, и ему предстояла тяжелая операция. И он был едва ли не единственным, кто поддерживал Ольгу, не испытывая к ней никакой неприязни. Кроме него присутствовали Жан Кокто, Анри Матисс, Гертруда Стайн, Амбруаз Воллар и многие другие. Конечно же, был и Бог Искусства — Дягилев. По поводу его с Пикассо отношений очень верно заметила Франсуаза Жило:

«Благодаря Дягилеву он попал в иной мир. Хотя в глубине души он не любил социальные предрассудки подобного рода, какое-то время они соблазняли его, и брак с Ольгой в известной мере явился уступкой этому соблазну».

А вот родные Ольги отсутствовали, ибо все они уже успели затеряться где-то в далекой, залитой кровью и раздираемой противоречиями России.

* * *

Церемония была длинной и торжественной, по всем канонам, на которых настаивала Ольга: с батюшкой, фатой и венцами, с церковным пением и множеством цветов.

Сначала священник, а это был сам настоятель церкви о. Иаков (Смирнов), благословил молодых: сперва — жениха, а потом — невесту, произнося: «Во Имя Отца, и Сына, и Святаго Духа», и дал им в руки зажженные свечи, обернутые кружевными розетками. Ольга перекрестилась, и Пикассо, глядя на нее, сделал то же самое. «Не надо волноваться, — шепнула ему Ольга, — надо лишь следовать указаниям священника».

Далее священник начал произносить моления о спасении молодых, о продолжении их рода. По повелению священника молодые и гости преклонили головы перед Господом, в ожидании от него духовного благословения. Священник тем временем продолжал читать молитвы. Потом он взял кольцо жениха и надел его на безымянный палец правой руки Пикассо, говоря при этом: «Обручается раб Божий Павел рабе Божией Ольге во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа». Затем он надел кольцо на безымянный палец невесте, крестя и приговаривая: «Обручается раба Божия Ольга рабу Божиему Павлу во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа». Завершилось обручение обменом кольцами межу молодыми: Пикассо надел свое кольцо Ольге, а Ольга — Пикассо.

После собственно обручения и началось само венчание — основная часть церемонии. Молодые вышли на середину храма, держа в руках зажженные свечи. Перед ними шел священник с кадильницей, давая наставления на добрые дела. Церковный хор при этом очень красиво пел псалом, благословляющий супружество.

Жених и невеста прошли к аналою (высокому столику, стоящему напротив алтаря), на котором лежал крест, Евангелие и венцы. Перед ним лежало белое длинное полотенце, на которое должны были встать молодые. Макс Жакоб потом язвительно заметил, что туфелька Ольги первой ступила на полотенце, и это якобы означало, что именно ей суждено играть в их паре ведущую роль. Отметим, что этот странный друг Пикассо никогда не любил Ольгу, отчаянно ревновал к ней Пабло и она в ответ не любила его.

Далее священник начал произносить пространные молитвы, смысла которых Пикассо, естественно, не понимал. А потом наступили самые главные минуты — скрепление и освещение супружеского союза. Священник взял венец и крестил им жениха:

— Венчается раб Божий Павел рабе Божией Ольге во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Затем наступила очередь Ольги:

— Венчается раба Божия Ольга рабу Божию Павлу во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Теперь дело было сделано, и молодые предстали перед Господом в ожидании благословения Божьего.

Священник громко произнес:

— Господи, Боже наш, славою и честью венчай их!

Далее он взял их руки, соединил их и сверху покрыл своей рукой. Теперь Пикассо и Ольга Хохлова были соединены во Христе навеки. Затем священник трижды провел их вокруг аналоя и в заключение дал им крест для целования и вручил две иконы: жениху — образ Спасителя, невесте — образ Пресвятой Богородицы.

Церемония шла очень долго. В церкви сильно пахло ладаном, и Пикассо чуть не потерял сознание. Во всяком случае, он устал так, словно весь день работал в каменоломне. Собственно, он никогда не работал в каменоломне и не знал, что это такое. Просто ему пришло в голову такое сравнение, до такой степени у него болели ноги и спина. Но зато он был полон новых впечатлений и эмоций.

Когда венчание, наконец, закончилось и священник ушел в алтарь, Пикассо обернулся к Ольге, усмехнулся и сказал: «Ну, что? Теперь ты точно — мадам Пикассо? Поздравляю тебя». Она порывисто схватила его руку и молча пожала ее.