Водомерка

– Разумеется. Это открытое расследование. Полицейские сами заинтересованы в вовлечении как можно большего количества людей, они жаждут быстрее закрыть это дело.

– В таком случае ваше неравнодушие делает вам честь.

– Но имею ли я право быть столь настойчивой?

– Миром правят побуждения!

– Вы очень добры. Позвольте кое-что рассказать вам. Несколько лет назад я была в США, в штате Монтана. Там живет моя приятельница, мы учились вместе. Она довольно эксцентрична по своей натуре, но зато с ней всегда интересно. Я провела неделю, общаясь с ней и ее друзьями, они организовали для меня действительно насыщенную программу: Скалистые горы, Национальный парк Глейшер, озеро Флатхед… В общем, это была невероятная поездка!

За несколько дней до отъезда, переполненная впечатлениями, я даже задумывалась о том, чтобы еще немного задержаться в этом месте, потому что впервые за долгое время сумела почувствовать себя живой, ощутить невероятную свободу, которой не помнила уже давно. Помню, что, захлебываясь от чувств, я ей так прямо и сказала об этом. Тогда она посадила меня в машину и повезла за город. Мы отдалились от города на несколько километров, и, когда остановились, поначалу я не увидела ничего, кроме огромного, простирающегося вдаль поля вспаханной земли. Дело было осенью, над полем летали птицы, выискивая грызунов, пахло морозным черноземом и тишиной. Мы стояли и смотрели вдаль, и, когда я спросила, что это и зачем она меня сюда привезла, подруга повела за собой. Я шла, утопая ботинками в земле, и вдруг увидела, что это было вовсе не поле, как мне показалось вначале. Это была земля с сотней холмиков. Одни возвышались, другие почти сровнялись с землей. И у каждого рядом была вбита табличка с номером.

Это были Джейн и Джоны Доу[6]. Неопознанные люди. Те, которых никто не хватился. Бездомные, жертвы преступлений, люди без документов и другие безымянные покойники, свезенные сюда со всей страны. Все, кого не удалось опознать, ушли в землю без имени. Это было кладбище неизвестных жертв, попавших сюда за многие десятилетия. Целое поле мертвых людей, словно члены одной большой семьи, каждый из которых когда-то был кем-то, ходил, мечтал, любил.

Меня затрясло в ознобе. Столько отчаяния и пустоты было в этих забытых могилах, ощущение абсолютного забвения. А еще, возможно, любви, которая не нашла адресата, – ведь, я уверена, многих любили, ждали. Их развела смерть, она запутала их дороги. Я спросила подругу, зачем мы здесь.

Она ответила не сразу. Долго молчала, подбирая слова. Потом сказала: «Знаешь, кто по-настоящему свободен?» И она обвела глазами это бесконечное поле, переполненное скорбью. «Вот самые свободные люди на земле, – продолжила подруга. – Их смерть никому не принесла горя. Потому что для тех, кто их знал, они все еще живы».

– Это очень необычное наблюдение.

– Я не сразу поняла всю глубину ее замечания, списав на ее необычный характер. Но в связи с делом Питера Бергманна я все чаще вспоминаю ту поездку. И мне кажется теперь, что смерть, которая никого не делает несчастным, – это благословение. Говорят, что людей страшит смерть в одиночестве. Но нет… О, нет ничего страшнее, чем умирать рядом с теми, кто тебе дорог. Видеть отблеск вечной тьмы в их глазах, зная, что скоро ты простишься с ними навек.

– Вы думаете, что этот мужчина приехал сюда для того, чтобы умереть в одиночестве?

– Возможно. В древности умирающие уходили из племени, чтобы принять смерть без свидетелей. Возможно, наши предки больше знали об этом. И теперь, когда я думаю о том поле, то не вижу скорби, не вижу несчастных, одиноких. Я вижу место, где покоятся сотни свободных людей. Людей, которые умерли не в забвении, но в единстве со своей природой.

И если Питер Бергманн был одним из таких странников, искавших уединения в смерти, то я спрашиваю себя: хочу ли я даже ценой правды сделать несчастными тех, кто когда-то его любил?

X

Сьюзан вернулась домой в третьем часу ночи. Ее встретила тишина и мягкий свет в гостиной. Мать прилегла на диван, да, видимо, так и заснула. Она не шелохнулась, когда Сьюзан, разуваясь, уронила кроссовку. Не подняла голову, когда скрипнули две нижние, самые продавленные ступеньки на лестнице.

Сьюзан прислушалась. Киллиан на втором этаже тоже спит. По крайней мере, она на это надеялась. Прошла к его комнате, осторожно заглянула. Так и есть, разметался по кровати, уставший подросток, все как обычно, если не считать электронного браслета на ноге. Сердце Сьюзан сжалось от стыда и боли. Как и когда милый мальчик превратился в воина, идущего против всего мира? Что она упустила в его воспитании? Или слишком поздно пересеклись их пути?

Неужели она совершила ошибку, выбрав стратегию понимания, терпимости? Неужто нужно было держать его в ежовых рукавицах, следить за каждым шагом, лишить свободы и взять всю его жизнь под контроль? Она исходила из своих нужд в его возрасте. Сьюзан не потерпела бы подобного воспитания и решила, что и он тоже. Но кто знает, быть может, мальчиков воспитывают иначе? Даже спросить не у кого. Мама вырастила дочь, братьев у Сьюзан не было.

Она подошла к кровати сына и залюбовалась им. Рыжеватые волосы в сумраке комнаты казались отлитыми из меди, четко очерченный профиль заострился, Кил-лиану тоже непросто дался этот день. Нуждается ли он в ней? В участке на какую-то секунду в нем проснулся прежний мальчик, не стыдящийся собственных чувств к приемной матери, на мгновение он позволил себе душевный порыв, который согрел ей сердце. Почему он не может быть таким всегда?

Киллиан пошевелился, и Сьюзан поспешила выйти из комнаты, чтобы не потревожить его сон. Она разделась и легла в свою постель, не включая свет. Вместо покоя в голове зароились мысли, словно стая разъяренных ос, которые только и ждали того, чтобы вонзиться в нее. Эти мысли имели голос матери, хотя она спала внизу, – и даже если бы проснулась, вряд ли заговорила бы о чем-то подобном, но они давно научились общаться без слов. Сьюзан знала, Астор не нравится образ жизни дочери. Почти каждую ночь ее нет дома, сын предоставлен сам себе, на домашнее хозяйство нет времени. Все ее попытки выстроить подобие себя, женщину, у которой все под контролем, – с собственной дочерью терпели крах А самое главное – на горизонте ни одного мужчины.

«Это от того, что ты не умеешь кокетничать», – говорит ей мать. «Я умею, – возражала Сьюзан, – но не хочу, это разные вещи». – «А как, по-твоему, мужчина поймет, что он тебе интересен?» – «Если он будет мне интересен, я сама подойду к нему».

Холод ее постели был красноречивее слов – в ее жизни вдоволь того, что способно сделать женщину счастливой: интересная работа, сын, которому нужно родительское плечо, пара добрых знакомых, с которыми можно провести выходные, а теперь вот есть надежда, что ее когда-то любимое хобби – вязание крючком – снова займет часть ее жизни.

Какой длинный, изнуряющий день, но спать почему-то не хочется. Она включила прикроватный торшер. Нужно успокоить мысли. Взгляд упал на книжную полку. Четыре ряда книг, собранных за жизнь. Только любимые – те, к которым хочется возвращаться, перечитывать, вспоминать забытые цитаты. «Унесенные ветром» соседствуют с Конан Дойлом, «Мидлмарч» с Прустом, Диккенс и сестры Бронте, Бернард Шоу и Оскар Уайлд. Отдельная полка отведена под поэзию: Дермот Хили, О’Салливан, Айрис Мердок и жемчужина ее коллекции – Уильям Батлер Йейтс, пилигрим ирландского литературного возрождения. Человек, поднявший Ирландию из тьмы, когда она почти поглотила страну[7].

Первое издание сборника самых ярких новелл и стихотворений. Сьюзан аккуратно вытащила потрепанный экземпляр и стала перелистывать его впитавшие годы страницы. Вдохнула, ощущая, как пыль веков уносит ее к волшебным истокам, как падают ветхие скрепы, разделяющие оккультный мир с миром реальным. И на стыке – рожденный выше облаков – волшебный мир поэзии приглашает ее.

Она открыла на закладке.

«Водомерка», одно из ее любимых стихотворений. Даже внешне оно было безупречным. Веер слов, разложенных на бархатистой бумаге. Каждое слово несет очищающую негу – родниковая вода, капающая со страниц.

Великим народам не сгинуть,Лишь битву одну проиграв,Утихнут собаки, и кониОстанутся у переправ…

Горемычный герой, согбенный тревожными раздумьями о своем будущем, проходит путь, как любой из рожденных на этот свет. Как каждый из героев Йейтса, вынужденный в одиночку безропотно сражаться против судьбоносного рока, противостоять собственным и внешним демонам. Не потому ли она так любила его стихотворения? Не позволял ли великий поэт осознать, что она не одна на долгом пути мытарств и скитаний? И что на этом пути всегда можно оглянуться и обнаружить геройство, в себе ли, в других.

…В душе пусть ребенок,Но женщины стать, когдаНикто не видит,Как робко шагает она.И водомеркой по течениюЕе разум скользит в тишине.

Это и есть ключ к душевному благополучию. Плыть по жизни, касаясь поверхности, подобно водомерке, которой не дано существовать ни под водой, ни на суше. Быть выше всего, быть на поверхности – значит видеть больше. Быть на поверхности – значит выжить.

Она отложила сборник и взяла соседнюю книгу. Повесть «Джон Шерман», опубликованная в 1891 году, была единственным крупным прозаическим произведением поэта, увидевшим свет. Сьюзан помнила, что когда-то уже читала эту книгу. Что ж, можно вернуться к знакомым строкам и освежить воспоминания. Она устроилась поудобнее в постели, набросив одеяло на ноги и пододвинув свет так, чтобы набранный мелкий шрифт лучше читался. Она не стала искать место, где остановилась в прошлый раз, а начала с самого начала.

С первых же строчек она воссоздала в памяти содержание повести. Сьюзан хорошо помнила героя, Джона Шермана, до поры счастливого жителя ирландской деревушки. Влюбленного в учительницу мечтателя, проводящего вечера за чтением Шекспира, простецкой охотой и бездумными прогулками под луной. В какой-то момент в его сердце поселяется червь сомнения. Не достоин ли он чего-то большего, нежели все, что окружает его? Окрыленный собственными фантазиями, он теряет способность испытывать простые человеческие радости и устремляется вслед за зовом нетерпеливого сердца прочь, к землям, лежащим далеко за пределами его малой родины. Лондон, Лондон, готовься предстать во всем своем ослепительном величии!

Высоколобые джентльмены и чопорные дамы высшего света, одна из которых по-особому относится к Джону. Она разделяет с ним вечера, старается сделать его полноценным городским жителем, достойным стать ее спутником. Но заигрывается, и Джон сгорает в огне ее личных амбиций.

Опаленный, он падает на родные земли. Возвращается туда, где жил когда-то, откуда бежал, опьяненный жаждой красивой жизни. А там – там все по-прежнему, и деревенская девушка Мэри Картон все еще любит его, как любила всегда. «Здесь мое место», – понимает Джон и вторит голосу своего друга: «Почему я не остался среди людей, которые богаты тем, что могут сделать глоток чистого воздуха, когда захотят?»

Джон осознает, что летал слишком высоко. Из сонма грез он вернулся в рутинный мир, такой непритязательный и смертельно удобный. Он сдается под натиском своей судьбы. Все предначертано. Лучше покориться. И смерть послушно является к нему, стирая имя, которое он так и не сумел ни прославить, ни увековечить. Он погружается в темные озерные воды, чтобы исчезнуть навсегда. Джон Шерман возвращается домой, чтобы умереть.

Повесть – весьма необычное решение для поэта, привыкшего к стихотворной форме. Словно он стремился создать драгоценное обрамление внутренним переживаниям. Считается, что «Джон Шерман» – отчасти автобиографическое произведение. Великий поэт не был лишен земных порывов. Не переложил ли он личные ощущения на персонажа, которого создал?

И тут в груди Сьюзан что-то оборвалось. Она пробормотала, все еще не до конца улавливая связь, но уже предчувствуя, что окажется права.

– Джон Шерман. Питер Бергманн.

Во рту пересохло. Две фамилии, почти идентичные на звуковом уровне. Два брата-близнеца, разделенных столетиями, поменявших несколько букв своих имен, чтобы запутать окружающих, втайне посмеиваясь над несмышлеными наблюдателями. Как она сразу не поняла! Неудивительно, ведь последний раз она открывала эту книгу лет эдак пять назад!

Возможно ли, что Питер Бергманн был поклонником Йейтса? Не потому ли он выбрал Слайго в качестве финального путешествия? Джон Шерман приехал домой, чтобы упокоиться в любимом когда-то озере. А Питер Бергманн окончил свои дни на берегу океана. Слишком странное созвучие, чтобы списать его на случайность.

Едва ли она теперь сможет уснуть. Когда в ее распоряжении столько фактов, которые упали прямо в руки, да еще всего за сутки! Вот только сержант Дэли не стал долго разговаривать с ней, а поехал с дежурства по другим делам. Она не могла винить его за то, что не выслушал. Им обоим было не до того. Ирвин и так сделал для нее слишком много, и теперь Сьюзан чувствовала себя обязанной. Она отблагодарит его своей помощью. Он сказал, что они могут поужинать завтра в ресторанчике недалеко от Хайд-Бридж. Тогда она ему все и расскажет.

XI

– Какого хрена этот чувак делает в нашем саду? – вопль сына вырвал ее из сна. Сьюзан открыла глаза. Киллиан стоял в дверном проеме комнаты, полыхая от гнева. Короткие штаны являли миру его нежеланное приобретение – электронный браслет для домашнего ареста.

Она потерла глаза и села.

– О чем ты говоришь, не понимаю, – она проследила взглядом за сыном, который двумя прыжками пересек комнату и указал в окно. Сьюзан подошла, пошатываясь со сна. На зеленом газоне, ловко управляясь с газонокосилкой, орудовал Даг. Майка без рукавов обнажила длинные руки, без намека на мышцы. Сьюзан улыбнулась.

– Это Даг, мой коллега.

– Кто его впустил?

– А я откуда знаю, ты же видишь, я только проснулась. Наверное, мама.

Киллиан открыл окно и заорал, стараясь заглушить жужжание мотора.

– Эй ты! Вырубай!

Даг обернулся и помахал парочке, давая понять, что не слышит. Вместо того чтобы заглушить двигатель, он задвигался еще энергичнее, призывая на помощь весь свой энтузиазм.

– Слышишь? Выключай машинку, я сказал. Безруких в доме нет.

Сьюзан заулыбалась Дагу, а потом зашипела:

– Оставь его в покое, что на тебя нашло?

– Это наш газон, нечего тут хозяйничать.

– Он наш, только когда кто-то приходит с ним помочь?

– Это моя обязанность. Все равно собирался. Только не сегодня. – Он закрыл окно и с тоской взглянул на свою ногу. – Чешется жутко.

– Думаю, ты должен радоваться, что так легко отделался. Сержант Дэли нам очень помог. Позвони ему потом и поблагодари, слышишь?

– Слышу! – буркнул он. – А это что?

На прикроватном столике лежал снимок Питера Бергманна, сделанный Астор.

– Это тот утопленник?

– Это Питер Бергманн, мужчина, которому нужна помощь.

– Уже не нужна, – фыркнул Киллиан.

– Я помогаю сержанту узнать, кем был этот человек, чтобы его могли похоронить достойно, как и положено.

– А что, если он этого не хотел? – Парень бесцеремонно взял снимок и принялся вертеть его во все стороны.

– Как это не хотел?

– А так. Я читал об этом чуваке. Он придумал себе имя, выдумал про свой адрес, и у него не было с собой ни одной вещи. Он не хотел, чтобы его опознали, и дураку ясно.

– Пусть так, но мы обязаны узнать, кто он. Нельзя же хоронить без имени, это просто не по-человечески.

– Кому нужно это имя!

– Оно нужно тем, кто любит тебя и заботится, о ком беспокоишься ты сам.

– А если таких нет?

– Такие люди есть всегда. – И, чуть помолчав, Сьюзан добавила: – Это не всегда родители, если ты об этом. Но они точно есть, я знаю. Возможно, это те, кто еще повстречается на твоем пути. И даже как в этом деле – они могут найтись даже после смерти.

– Все такие хорошие, прямо тошно.

– Перестань. Что на тебя нашло сегодня?

– А ты как думаешь, – раздраженно отозвался он. – По-твоему, приятно спать с этой хреновиной на ноге, а теперь еще и не выйти никуда из этого дома.

– Этого дома? – тихо переспросила Сьюзан.

– Слушай, ты меня взяла из приюта, – снизил обороты Киллиан, – дала крышу над головой и все такое, но реально, я не нуждаюсь в опекуне. Я не малолетка, который может себе напридумывать, что его новые родители – это его настоящие родители. Ты не настолько старше меня. В любых других обстоятельствах я мог бы к тебе подкатить.

– Остановись. Сейчас же.

– Зря психуешь. Тебе бы гордиться. В приюте все считали тебя реальной оторвой. Не каждый мог бы взять малолетнего кретина и поселить в своем доме. Слушай, я благодарен тебе, и все такое. Ты типа заботишься обо мне, кормишь и даже любишь, я вроде как вижу это. Но у меня своя жизнь. Через год я уеду в колледж и… Короче, я правда считаю, что нам не стоит слишком уж привязываться друг к другу.

– Я не думала, что ты так это видишь…

– Я так решил. Твоя любовь, она слишком, блин, размягчает. Когда ты меня обнимаешь или заходишь по ночам, думая, что я сплю, – я не хочу, чтобы ты меня касалась. Ты лишаешь меня сил, снимаешь с меня слой за слоем, – он выдохнул и шагнул к двери. – Короче, Сьюз, я не хочу уехать отсюда голым.

– Ты ошибаешься, дорогой. Любовь не обессиливает, напротив, она дает тебе силы. Никто не желает тебе зла. Люди в большей мере добры, чем злы. Ты должен доверять окружающим.

– А ты, – он помахал фотографией, – наоборот, должна бы поменьше им доверять. Я серьезно. Этот человек не просто так все организовал. Ему до чертиков не хотелось, чтобы кто-то узнал его настоящее имя. Лучше бы тебе послушаться его.

* * *

Даг хорошо постарался. Высота газона была выбрана идеально: так, чтобы трава могла долго хранить влагу. А срезанные пучки он аккуратно собрал в мешок.

– Привет, Даг, не стоило. Но все равно спасибо.

– Да мне все равно делать нечего. Решил вот зайти к тебе, свой я еще вчера подстриг.

– Выпьешь пива?

– С утра? Конечно, – он осклабился. – А я смотрю, в утренние часы ты посимпатичнее, чем после полуночи.

– Ты же знаешь, я плохо переношу комплименты.

– Знаю. Поэтому я тебе их и не говорю, – он фамильярно забросил руку ей на плечо. В нос Сьюзан ударил резкий запах пота. Она посторонилась.

– Продолжай в том же духе, и мы не сможем работать вместе.

– Эй, ты же не против, что я зашел, я вижу, – сказал он, но оставил ее плечо в покое. – Решил, что мужская рука в доме не помешает.

– В доме есть мужская рука, точнее две. И обе принадлежат моему сыну. Погоди здесь, я вынесу пиво.

– А вот твоя мать была рада меня видеть, – крикнул Даг ей вслед, усаживаясь на траву. – Красивая женщина, просто загляденье. Как королева.

Сьюзан вернулась с ледяной банкой «Гиннесса» и протянула Дагу. Он тут же припал к ней губами и задвигал кадыком, проглотив половину зараз. Потом отер рот и, прищурившись, посмотрел на Сьюзан.

– Ладно, признаюсь, я ведь не просто так пришел.

– Что, о чем ты?

– Я подумал, что тебе нужен рядом тот, кто не боится защитить в случае чего.

– Не понимаю, в чем дело?