Отношения нанимателей и нанимаемых немедленно улучшились. Я даже заметил несколько улыбок и услышал смех у кухонного костра.

– Не знаю, что вы двое собираетесь делать сегодня после обеда, – с этими словами Лорен закурил сигару, – но я заметил след слона, когда проводил утреннюю разведку. Возьму «лендровер» и подносчиков ружей. Не беспокойтесь, если к ночи мы не явимся: может, придется далеко идти по следу.

Салли подняла голову; на мгновение мне показалось, что она опять собирается высказаться по поводу кровавого спорта, но она только нахмурилась и занялась ветчиной. Я смотрел, как «лендровер» исчезает за поворотом утесов, потом предложил Салли:

– Хочу найти тропу на вершину. Пойдешь со мной?

– Нет уж, Бен, – ответила она. – Хочу порисовать.

Изо всех сил скрывая разочарование, я пошел вдоль подножия холмов и через полмили нашел тропу, ведущую в ущелье. Это ущелье поднималось по склону и сплошь заросло кустарником.

Подъем оказался крутым, солнце жгло спину и, отражаясь от скал, било прямо в лицо. Из трещин и щелей в камне за моими усилиями с живым интересом следила целая армия маленьких пушистых скальных кроликов. Сорок минут спустя, исцарапав руки о колючки, я поднялся на вершину. Моя рубашка насквозь промокла от пота.

На краю обрыва, в тени гигантской эуфорбии, я нашел хороший наблюдательный пункт и принялся с помощью бинокля выискивать хоть какие-нибудь признаки руин. Колючий кустарник у подножия холмов рос не густо, травы почти не было, и сразу стало ясно, что внизу нет ни следа человеческого пребывания или обработки почвы. Я, в сущности уже и не надеясь на удачу, тем не менее почувствовал разочарование. Справившись с ним, я направил бинокль на лагерь. Банту рубил дрова, и некоторое время я забавлялся, следя за ударами топора и слушая звук, доносившийся несколько секунд спустя. Потом в стороне от лагеря, на краю рощи, я заметил яркую розовую блузку Салли. Она, очевидно, отказалась от всякой надежды на большое открытие и – рассудительная девочка – решила извлечь из экспедиции максимум возможного. Я долго смотрел на нее, пытаясь решить, как продолжить кампанию, чтобы сделать эту девушку своей навсегда. Я провел с ней одну ночь и не настолько наивен, чтобы счесть это проявлением неумирающей страсти со стороны высокообразованной, очень умной современной барышни. Она ангел, но я совершенно уверен, что до того, как доктор Бен с его сияющими глазами оказался в ее постели, она играла в те же игры и с другими мужчинами. Весьма вероятно, что ее привлек мой ум, а не тело, что здесь сыграла свою роль жалость и, возможно, некое извращенное любопытство. Однако я был уверен и в том, что этот опыт не принес ей разочарования и мне нужно только постараться превратить уважение и жалость в более глубокое и прочное чувство.

Мир и спокойствие охватили меня, когда я сидел на краю крутого обрыва; я начал понимать, что это путешествие дало мне многое. Хотел бы я подольше задержаться на этих населенных призраками Кровавых холмах с их загадками и безмолвной красотой.

Краем глаза я уловил движение и медленно повернул голову: в шести футах от меня пил сок из цветка дикого алоэ нектарник, «птица солнца», его металлически-зеленая головка блестела, когда он погружал длинный изогнутый клюв в ярко-алый цветок. Я залюбовался им, а когда он, быстро взмахнув крыльями, улетел, испытал чувство утраты. Сожаление становилось все сильнее, я забеспокоился – где-то, на самом пороге сознания, что-то таилось, я только не мог понять, что именно. Я чувствовал лишь, что вот оно, рядом. Еще секунда, и я пойму, что это.

Но тут мое внимание привлекли два тяжелых удара. Полуденную тишину нарушили ружейные выстрелы. Я сидел, прислушиваясь. Секунд через тридцать грянул новый выстрел, и еще. Лорен нашел своего слона.

Я направил бинокль на Салли. Она тоже услышала, встала и смотрела в кусты. Встал и я – беспокойство вернулось – и начал спускаться в ущелье. Избавиться от этого ощущения не удавалось. Наоборот, оно становилось все сильнее. В этом было что-то странное и необъяснимое.

– Мы с вами счастливчики, друг мой, – сказал мне однажды Тимоти Магеба. – Мы отмечены духами и можем видеть то, чего не видят другие, слышим то, что для других только тишина.

В ущелье, в тени ветвей, стало прохладнее, но моя рубашка по-прежнему была мокра от пота. По коже у меня побежали мурашки, но не от прохлады. Я заторопился, желая побыстрее добраться до лагеря, до Салли.

Вечером мы ели жареное слоновье сердце, тонко нарезанное и приправленное острым перечным соусом, с картошкой, испеченной в кожуре. Пиво оказалось ледяным, как и обещал Лорен, а сам он был в хорошем настроении. Лорен прекрасно поохотился, и это скрасило ему другие разочарования. Рядом с костром лежало четыре длинных, изогнутых слоновьих бивня.

Когда Лорен старается очаровать кого-нибудь, он неотразим. И хотя вначале Салли пыталась показать свое неодобрение, скоро она поддалась его чарам и радостно засмеялась, когда Лорен произнес тост:

– За никогда не существовавший город и за сокровища, которых мы не нашли.

Я пошел спать слегка подшофе, и мне снились странные сны. Но утром я проснулся с ясной головой, возбужденный, с таким чувством, будто нас ожидает что-то очень хорошее.

Вертолет явился с юга за час до полудня, ориентируясь на столб черного дыма, валившего от промасленных тряпок. Он с шумом опустился рядом с лагерем, подняв целый водоворот пыли и мусора.

Последовал короткий разговор с темноволосым молодым пилотом, потом Лорен сел рядом с ним, и неуклюжий аппарат снова поднялся в воздух и зарыскал вдоль холмов, с каждым разом поднимаясь все выше, пока не превратился в точку на высоком голубом небе. Эти маневры ясно свидетельствовали о неудаче, и мы с Салли скоро утратили к нему интерес и устроились в тени палатки.

– Ну что ж, – сказала она, – вот и все, верно.

Я молча пошел к холодильнику и достал две банки виндхукского пива. Впервые за много дней прославленный мозг Кейзина заработал на полных оборотах.

«Тридцать галлонов воды на двоих означают галлон в день в течение двух недель. Вода? С водой у меня в сознании связано что-то еще. Салли и вода».

На окраине лагеря вертолет снова сел, и Лорен с пилотом подошли к палатке. Лорен покачал головой.

– Ничего. Перекусим и отправимся. Ты уж дома сам все объяснишь.

Я кивнул в знак согласия, во избежание споров не сообщая о своих планах.

– Ну, Бен, извини. Ничего не могу понять. – Лорен делал себе сэндвич из хлеба и холодного мяса сернобыка, смазывая его горчицей. – Что ж, это не последнее разочарование в нашей жизни.

Двадцать минут спустя весь багаж Лорена был уже в вертолете, и, пока пилот заводил мотор, мы попрощались.

– Увидимся в веселом Йо-бурге. Присмотри за моими бивнями.

– Доброго пути, Ло.

– До конца, партнер?

– До конца, Ло.

Он нырнул под вращающийся ротор и сел в пассажирское кресло вертолета. Вертолет поднялся, как толстый шмель, и полетел над вершинами деревьев.

«Шмель? Пчелы? Боже, вот что меня терзало. Пчелы, птицы и обезьяны!»

Я схватил Салли за руку, удивив ее своим возбужденным видом.

– Салли, мы остаемся!

– Что? – Она уставилась на меня.

– Мы кое-что упустили.

– Что именно?

– Птиц и пчел, – сказал я.

– Ах ты старый проныра, – сказала она.

Мы разделили воду на пятнадцать и двадцать галлонов. Это даст слугам половину галлона в день на каждого на два дня – достаточно, чтобы спокойно добраться до воды. У нас с Салли получалось по галлону в день на десять дней. Я оставил себе «лендровер», убедившись, что баки у него полны и есть еще двадцать пять галлонов в канистрах. Оставил радио, палатку, постели; набор инструментов, включая лопату, топор и кирку, веревку, газовые лампы и запасные цилиндры, фонарик с десятком батареек, консервы, дробовик Лорена и полдесятка коробок патронов и, конечно, все наше с Салли личное имущество. Остальное оборудование погрузили на грузовики, и, когда все слуги уже забрались на борт, я отвел в сторону старого матабеле.

– Мой почтенный отец, – заговорил я на синдебеле, – я слышал, ты говорил о великой загадке, которая живет в этих холмах. Прошу тебя, как сын и друг, расскажи мне об этом.

Потребовалось несколько секунд, чтобы он справился с изумлением. Тогда я повторил фразу, услышанную от Тимоти Магебы. Это был тайный код, знак того, что человек посвящен в величайшие тайны. Старик разинул рот. Теперь он не мог не ответить на мой вопрос.

– Сын мой, – негромко заговорил он. – Если ты знаешь эти слова, то должен знать и легенду. В дни, когда скалы были мягкими, а воздух туманным – традиционное обозначение глубокой древности, – мерзость и зло царили здесь, и наши предки их победили. Они наложили смертельное проклятие на эти холмы и велели стереть зло с лица земли и из умов людей навсегда.

«Снова эти слова, точно в таком порядке».

– Это вся легенда? – спросил я. – Больше ничего?

– Больше ничего, – ответил старик, и я понял, что он говорит правду. Мы пошли к ожидавшим грузовикам, и я для начала обратился к Джозефу на шангаанском:

– Иди с миром, друг мой. Веди машину осторожно, заботься о тех, кто едет с тобой, они для меня очень ценны.

Джозеф разинул рот. Я повернулся к слугам и сказал на сечуана:

– Паук шлет вам привет и желает мира.

Все они застыли, когда я упомянул свое прозвище, но когда они отъезжали и опомнились от изумления, я слышал, как они шумно смеются моей шутке. Потом грузовики исчезли среди деревьев, и вскоре шум моторов сменился вечной тишиной буша.

– Знаешь, – задумчиво сказала Салли, – кажется, я попалась. Я в двухстах милях от ближайшего жилья наедине с человеком, в чьей нравственности сильно сомневаюсь. – Потом хихикнула. – Ну разве не замечательно?

Я нашел место на краю обрыва, где можно было перевеситься через край, придерживаясь за ветви большого молодого дерева – бабуиновой яблони. Оттуда открывался хороший вид на весь обрыв и на открытую местность внизу. Там, рядом с молчаливой рощей, стояла Салли, и я хорошо ее видел.

Солнце находилось справа от нее и светило мне прямо в глаза. Оно было всего в десяти-пятнадцати градусах над горизонтом, его золотые лучи мягко расцветили скалу и листву.

– Э-ге-гей! – ясно послышался крик Салли, и она подняла обе руки. На выработанном нами языке жестов это означало: «Иди ко мне».

– Хорошо, – выдохнул я. Она, должно быть, увидела их. Я объяснил ей, как заслонять глаза, чтобы косые лучи солнца помогли проследить за прямым, как стрела, полетом крошечных золотых огоньков. Старый прием охотников за дикими пчелами, позволяющий отыскать их улей. Меня этому научили бушмены.

Я оттолкнулся от края и начал пробираться через колючие кусты и густой буш, покрывавший вершину. Я догадывался, откуда начинать поиск: весьма вероятно, улей располагался в красной скале, покрытой множеством щелей и трещин. Не прошло и пятнадцати минут, как Салли опять замахала руками и крикнула:

– Прямо под тобой.

Я снова перегнулся через край и увидел золотые огоньки пчел, возвращавшихся домой, в улей.

Я увидел и вход в него – длинную косую трещину с краями, покрытыми бесцветным старым воском. Улей, должно быть, огромный, судя по количеству влетавших работниц и по наплывам воска у входа. В этом недоступном месте его, вероятно, сотни лет не тревожили ни люди, ни животные. Редкость в краях, где так высоко ценится мед.

Я привязал к нависшей над обрывом ветви свой носовой платок, чтобы отметить место, и быстро спустился на равнину к Салли. Она была очень взбудоражена нашим маленьким успехом, и за обедом мы обсуждали открывающиеся возможности.

– Ты действительно очень умен, док Бен.

– Напротив, жернова моего ума мелют медленно. Целых два дня у меня под носом были все признаки, и только теперь я их увидел, – самоуверенно заявил я. – Округа кишит птицами, пчелами, животными, а для них нужно большое количество поверхностной воды. Считается, что в радиусе двухсот миль нет такого источника. Ну, это определенно не так.

– А где мы его отыщем? – она снова была полна энтузиазма.

– Не могу догадаться, но когда найдем, обещаю тебе кое-что интересное.

Когда вечером я вошел в палатку в пижаме, скромно переодевшись снаружи, Салли уже лежала в постели, натянув простыню до подбородка. Я в нерешительности остановился между двумя походными кроватями, и она с проказливой улыбкой пожалела меня и приглашающе приподняла свое одеяло.

– Иди к мамочке, – сказала она.

В холодной предрассветной полутьме на краю обрыва я кутался в свою кожаную куртку и ждал восхода. Я снова был очень счастлив, некоторые мои сомнения за ночь рассеялись.

Внизу расстилалась темная равнина. Салли стояла на своем месте у рощи, одинокая и, вероятно, слегка испуганная африканской тьмой с ее ночными шорохами и криками животных. Я помахал фонариком, чтобы подбодрить ее, и тут стремительно начался рассвет. Вначале мягкие розовые тона, туманный розовато-лиловый и багровый цвета, потом на горизонте появилось солнце – и пчелы полетели из улья. Двадцать минут я следил за ними, чтобы определить направление и цель их полета. Работницы широким веером разлетались по равнине. Это были сборщицы пыльцы. Я установил это, перегнувшись через край и наблюдая за их возвращением: когда они спускались на выступающий край ущелья, становились видны их задние лапки, вымазанные желтой пыльцой.

Тут я обнаружил и другое направление полетов, которое вначале пропустил. Множество рабочих пчел почти вертикально спускались к темной листве молчаливой рощи прямо подо мной, а когда они возвращались, на них не было пыльцы. Значит, это водоносы! Я дал сигнал Салли, указав на основание утеса: на этот раз мы поменялись ролями из-за положения солнца и наклона его лучей. Немного погодя она помахала, давая знать, что заметила их, и я начал трудный спуск на равнину.

Салли показала мне летящих с утеса вниз, в рощу, пчел, но в тени скалы они исчезали прежде, чем мы могли засечь их цель внутри рощи. Тридцать минут мы следили за ними, потом сдались и начали поиски наудачу.

К полудню я готов был поклясться, что никакой поверхностной воды здесь нет. Мы с Салли сидели, прислонясь спинами к стволу могучего дерева моба-хоба, дикой японской мушмуллы (легенды утверждают, что древние люди принесли с собой это дерево со своей родины) и смотрели друг на друга в отчаянии.

– Опять ничего! – Лоб и виски Салли покрывал пот, темная прядь прилипла к коже. Я пальцем ласково убрал волосы за ухо.

– Это где-то здесь. Все равно найдем, – заверил я ее, но сам уверенности не чувствовал. – Должно быть здесь. Должно быть, и все.

Она хотела ответить, но я прижал палец к губам, призывая ее к молчанию. За последним деревом в роще я засек движение. Мы увидели, как стадо зеленых мартышек, задрав хвосты, галопом пересекло открытое место. Добравшись до деревьев, они с комическим облегчением взобрались на ближайший ствол. Их маленькие черные мордочки с беспокойством выглядывали из густой зеленой листвы, но мы сидели неподвижно, и они нас не заметили.

Теперь мартышки уверенно двинулись по верхушкам деревьев к утесу – впереди большие самцы, за ними самки с детьми, цеплявшимися за материнское брюхо, а затем толпа полувзрослых обезьянок.

Они добрались до вершины гигантского сикамора, чьи корни вросли в вертикальную стену утеса из красного камня, а широкие зеленые ветви раскинулись в пятидесяти футах над землей – и начали исчезать.

Это было удивительное зрелище: шестьдесят обезьян на ветвях дерева, потом их число быстро сокращается, и все они исчезают. Не осталось ни одной.

– Куда они подевались? – прошептала Салли. – Поднялись по откосу?

– Нет, не думаю, – я с торжествующей улыбкой повернулся к ней. – Мне кажется, я нашел, Сал. Думаю, что так, но давай дождемся возвращения обезьян.

Двадцать минут спустя обезьяны вновь начали неожиданно появляться на ветвях сикамора. Стадо неторопливо двинулось вдоль утеса, и прежде чем подняться самим, мы выждали, пока мартышки уйдут.

Сплетение толстых корней сикамора образовывало лестницу, неровными неодинаковыми ступенями ведущую туда, где ствол появлялся из скалы. Мы поднялись по этой лестнице и начали осматривать ствол, обходя его, вглядываясь под нависающие ветви. Ствол был гигантский, не менее тридцати футов в окружности, расплющенный и деформированный контактом с неровной стеной красного камня. Даже теперь мы могли бы ничего не найти, если бы не отполированная гладкая тропа, ведущая прямо в скалу, – тропа, проложенная за тысячи лет копытами, ступнями, лапами. Тропа проходила между толстым желтым стволом дерева и утесом. Ствол и заслонял вход: точно так же пещера часто находится за водопадом, скрытая стеной падающей воды.

Мы с Салли всмотрелись в темное углубление за стволом, потом переглянулись. Глаза ее горели, на щеках вспыхнули розовые пятна.

– Да! – прошептала она, и я кивнул, не в силах говорить.

– Пошли! – Она взяла меня за руку, и мы вошли.

Отверстие представляло собой длинную вертикальную щель в стене; откуда-то сверху падал свет. Глядя вверх, я заметил, что стены отполированы лапами многих поколений обезьян, приходивших сюда.

Мы спускались по проходу. Стены уходили вверх на двадцать футов, соединяясь в вышине под углом. Тут же стало ясно, что мы не первые люди, вторгшиеся сюда. Гладкие, ровные красные стены были покрыты множеством великолепных бушменских наскальных росписей. Я никогда не видел таких прекрасных и хорошо сохранившихся изображений.

– Бен! О Бен! Ты только посмотри! – ликовала Салли. (Одна из ее специальностей – искусство бушменов.) – Это настоящая сокровищница. Ты удивительно умный! – Глаза ее горели, как фонари.

– Пошли! – потянул я ее за руку. На это у нас будет много времени.

Мы медленно двинулись по узкому проходу, который на протяжении добрых ста футов постепенно опускался. Свод пещеры уходил все выше, пока совсем не потерялся в полумгле. Мы слышали, как в темных щелях наверху пищат летучие мыши.

– Впереди свет, – сказал я, и мы оказались в большом помещении, круглом, примерно трехсот футов в диаметре; стены поднимались на двести футов. Как внутренние поверхности конуса, высоко вверху они сходились к маленькому отверстию, в котором виднелось безоблачное голубое небо.

Я сразу понял, что это интрузия известняка в красный песчаник и что все в целом – типичная карстовая воронка, очень похожая на Сонный бассейн в Синойе в Родезии.

Здесь, на дне пещеры, тоже было озеро кристально чистой воды, очевидно, очень глубокое, бледно-зеленоватое, примерно ста пятидесяти футов в поперечнике; поверхность зеркально гладкая и спокойная.

Мы с Салли стояли и смотрели на этот бассейн. Красота огромной пещеры парализовала нас. В маленькое отверстие на высоте двухсот футов, точно свет сильного прожектора, струились солнечные лучи, отражаясь от блестящих стен и озаряя все призрачным светом.

Стены пещеры на высоту до пятнадцати с лишним футов тоже были украшены замечательными бушменскими росписями. Кое-где вода, сочащаяся сквозь камень, уничтожила изящные фигуры и рисунки, но в общем все сохранилось великолепно. Нам с Салли предстояло работать в этом удивительном месте не менее двух лет.

Она медленно высвободила руку и подошла к краю изумрудного бассейна. Оставаясь у выхода из туннеля, я с восхищением глядел на нее, а она наклонилась и стала вглядываться в неподвижную воду.

Потом выпрямилась и неторопливо разделась. Обнаженная, остановилась на краю бассейна; кожа у нее была бледная и прозрачная, как известняк утесов. Тело Салли, хоть крупное и крепкое, изяществом линий и текстурой напомнило мне старинные китайские статуэтки из слоновой кости.

Точно жрица древнего языческого культа, она встала на самом краю и подняла руки. Этот жест вызвал во мне странную, атавистическую дрожь, воскресил в моем сознании древний забытый ритуал. Что-то, таившееся глубоко во мне, рвалось наружу, может быть, благословение или заклятие.

Салли нырнула – длинный грациозный изгиб белого тела и летящие темные волосы. Коснулась воды и ушла вглубь. Ее прекрасная фигура ясно просматривалась на глубине; потом она начала медленно подниматься и вынырнула на поверхность. Длинные черные волосы облепили шею и плечи, она подняла тонкую руку и поманила меня.