Сказка

Штаб-квартира «Оверленд» на Среднем Западе находится на окраине Чикаго, в том месте, которое папа называл Страховой аллеей. В те дни, когда он ездил на работу, до Сентри было всего сорок минут езды, а при интенсивном движении — час. В одном этом офисе работало по меньшей мере сто специалистов по урегулированию претензий, и однажды в сентябре 08-го к нему пришел один из агентов, с которыми он раньше работал. Его звали Линдси Франклин. Папа называл его Линди. Это было ближе к вечеру, и я сидела за кухонным столом, делая домашнее задание.

Тот день начался незабываемо дерьмово. В доме все еще слабо пахло дымом, несмотря на то, что я опрыскал освежителем. Папа решил приготовить на завтрак омлет. Одному богу известно, почему он встал в шесть утра или почему решил, что мне нужен омлет, но он уходил в ванную или включал телевизор и забывал о том, что было на плите. Без сомнения, все еще наполовину заряженный с прошлой ночи. Я проснулся от воя детектора дыма, побежал на кухню в нижнем белье и обнаружил, что дым поднимается облаком. То, что лежало на сковороде, было похоже на обугленное бревно.

Я соскреб его в мусоропровод и съел яблочные оладьи. На папе все еще был фартук, что выглядело глупо. Он попытался извиниться, и я что-то пробормотал, просто чтобы заставить его заткнуться. Что я помню о тех неделях и месяцах, так это то, что он всегда пытался извиниться, и это сводило меня с ума.

Но это был также незабываемо хороший день, один из лучших дней, из-за того, что произошло в тот день. Вы, вероятно, намного опередили меня в этом, но я все равно расскажу вам, потому что я никогда не переставал любить своего отца, даже когда он мне не нравился, и эта часть истории делает меня счастливым.

Линди Франклин работал на «Оверленд». Он также был выздоравливающим алкоголиком. Он не был одним из агентов по претензиям, которые были особенно близки с моим отцом, вероятно, потому, что Линди никогда не заходил в таверну Даффи после работы с другими парнями. Но он знал, почему мой отец потерял работу, и решил что-то с этим сделать. По крайней мере, попробовать. Он совершил то, что, как я позже узнал, называется визитом Двенадцатого шага[7]. У него была назначена куча встреч по претензиям в нашем городе, и как только он закончил с ними, он решил заехать к нам. Позже он сказал, что чуть не передумал, потому что у него не было поддержки (выздоравливающие алкоголики обычно посещают «Двенадцатую ступень» с партнером, вроде как мормоны), но потом он сказал, какого черта, и посмотрел наш адрес на своем телефоне. Мне не нравится думать, что могло бы случиться с нами, если бы он решил этого не делать. Я бы никогда не оказался в сарае мистера Боудича, это точно.

Мистер Франклин был одет в костюм с галстуком. У него была острая стрижка. Папа – небритый, в расстегнутой рубашке, босиком – представил нас. Мистер Франклин пожал мне руку, сказал, что очень рад со мной познакомиться, затем спросил, не пойду ли я прогуляться, чтобы он мог поговорить с моим отцом наедине. Я пошел довольно охотно, но окна все еще были открыты после катастрофы с завтраком, и я слышал довольно много из того, что сказал мистер Франклин. Особенно мне запомнились две вещи. Папа сказал, что пил потому, что все еще очень скучал по Джейни. И мистер Франклин сказал:

— Если бы выпивка вернула ее к жизни, я бы сказал, что все в порядке. Но этого не произойдет, и что бы она почувствовала, если бы увидела, как ты и твой мальчик живете сейчас?

Еще он сказал:

— Разве тебе не надоело быть больным и уставшим?

Вот тогда-то мой отец и заплакал. Обычно я ненавидел, когда он так делал (слабый, слабый), но я подумал, что, может быть, этот плач был другим.

8

Вы знали все, что должно было произойти, и, вероятно, вам известна и остальная часть истории. Я уверен, что вы так и делаете, если сами выздоравливаете или знаете кого-то, кто выздоравливает. В тот вечер Линди Франклин повел папу на собрание анонимных алкоголиков. Когда они вернулись, мистер Франклин позвонил своей жене и сказал, что останется на ночь у друга. Он спал на нашем раскладном диване, а на следующее утро повел папу на встречу в семь утра под названием «Трезвый восход». Это стало регулярным собранием папы, и именно там он получил свой медальон анонимных алкоголиков за первый год. Я прогулял школу, чтобы отдать его ему, и в тот раз я был единственной, кто немного поплакал. Никто, казалось, не возражал; на этих собраниях много рыданий. После этого папа обнял меня, и Линди тоже. К тому времени я уже называл его по имени, потому что он часто бывал рядом. Он был спонсором моего отца в этой программе.

Это было чудо. Теперь я много знаю об анонимных алкоголиках и знаю, что это случается с мужчинами и женщинами по всему миру, но мне это все равно казалось чудом. Папа не получил свой первый медальон ровно через год после звонка Линди «Двенадцатый шаг», потому что у него было несколько промахов, но он признался в них, и люди из АА сказали то, что они всегда говорят, продолжайте возвращаться, и он сделал, и последний промах – одно пиво из шести банок. он вылил воду в раковину – это было как раз перед Хэллоуином 2009 года. Когда Линди выступал на первой годовщине папы, он сказал, что многим людям предлагают программу, но они никогда ее не получают. Он сказал, что папа был одним из счастливчиков. Может быть, это было правдой, может быть, моя молитва была просто совпадением, но я предпочел верить, что это не так. В АА вы можете верить во что хотите. Это в том, что выздоравливающие алкоголики называют «Большой книгой».

И я должен был сдержать обещание.

9

Единственными собраниями, на которые я ходил, были папины юбилейные собрания, но, как я уже сказал, Линди часто была рядом, и я подхватил большинство лозунгов, которые всегда выкрикивают люди АА. Мне понравились «нельзя превратить соленый огурец обратно в огурец» и «Бог не делает мусор», но одна из них запомнилась мне – и запомнилась по сей день – это то, что однажды вечером Линди сказала папе, когда папа говорил обо всех неоплаченных счетах и о том, как он боялся потерять деньги. дом. Линди сказала, что то, что мой отец протрезвел, было чудом. Затем он добавил:

— Но чудеса — это не волшебство.

Через шесть месяцев после протрезвления папа снова подал заявление в «Оверленд», и при поддержке Линди Франклин и некоторых других, включая его старого босса, того, кто подставил его, он получил свою работу обратно, но он был на испытательном сроке и знал это. Это заставляло его работать в два раза усерднее. Затем, осенью 2011 года (два года трезвости), у него была дискуссия с Линди, которая длилась так долго, что Линди снова заснул на раскладном диване. Папа сказал, что хочет стать независимым, но он не сделает этого без благословения Линди. Убедившись, что папа не начнет пить снова, если его новый бизнес потерпит крах – во всяком случае, настолько, насколько это возможно; восстановление тоже не ракетостроение, – Линди сказала ему идти вперед и попробовать.

Папа усадил меня и объяснил, что это значит: работать без сети.

— Так что ты об этом думаешь?

— Я думаю, тебе следует попрощаться с этими говорящими верблюдами, — сказал я ему, и это заставило его рассмеяться. Тогда я сказал то, что должен был. — Но если ты снова начнешь пить, ты все испортишь.

Две недели спустя он уведомил «Оверленд» о своем увольнении, а в феврале 2012 года вывесил свою вывеску в крошечном офисе на Мейн-стрит: Джордж Рид, следователь и независимый специалист по претензиям.

Он не проводил много времени в этой дыре в стене; в основном он колотил по тротуару. Он разговаривал с копами, он разговаривал с поручителями («Всегда есть зацепки», — сказал он), но в основном он разговаривал с адвокатами. Многие из них знали его по работе в «Оверленде» и знали, что он на площади. Они давали ему задания – самые сложные, когда крупные компании либо резко снижали сумму, которую они были готовы заплатить, либо вообще отказывали в удовлетворении иска. Он работал долго, очень долго. Почти каждый вечер я приходил домой в пустой дом и сам готовил себе ужин. Я не возражал. Сначала, когда мой отец, наконец, вошел, я обняла его, чтобы тайком понюхать его дыхание, чтобы уловить незабываемый аромат джина Гиллбис. Однако через некоторое время я просто обнял его. И он редко пропускал Трезвую встречу на Рассвете.

Иногда Линди приходила на обед по воскресеньям, обычно принося еду на вынос, и мы втроем смотрели «Медведей»[8] по телевизору или «Уайт Сокс»"[9], если был бейсбольный сезон. В один из таких вечеров мой отец сказал, что бизнес растет с каждым месяцем.

-Дело пошло бы быстрее, если бы я чаще становился на сторону истца в делах о скольжении и падении, но так много из них плохо пахнут.

— Расскажи мне об этом, — попросила Линди. — Вы могли бы получить краткосрочную прибыль, но в конце концов эта работа укусит вас за задницу.

Как раз перед началом моего последнего года обучения в средней школе Хиллвью папа сказал, что нам нужно серьезно поговорить. Я приготовился к лекции о пьянстве несовершеннолетних или дискуссии о том дерьме, которым мы с моим другом Берти Бердом занимались во время (и – некоторое время – после) его пьянства, но ни то, ни другое не было тем, что он имел в виду. Он хотел поговорить о школе. Он сказал мне, что я должен хорошо учиться, если хочу поступить в хороший колледж. Действительно хорошо.

— Мой бизнес будет работать. Сначала это было страшно, было время, когда мне пришлось обратиться к своему брату за кредитом, но это почти окупилось, и я думаю, что скоро я буду на твердой почве. Телефон часто звонит. Хотя, когда дело доходит до колледжа...

Он покачал головой.

— Я не думаю, что смогу тебе чем-то помочь, по крайней мере, для начала. Нам чертовски повезло, что мы вообще платежеспособны. И это моя вина. Я делаю все, что в моих силах, чтобы исправить ситуацию...

— Я знаю.

— ...но тебе нужно помочь себе. Тебе нужно работать. Тебе нужно набрать высокие баллы по тестам, когда вы их будете проходить.

Я планировал сдать экзамен на академические способности в декабре, но не сказал об этом. Папа был в ударе.

— Тебе также нужно подумать о кредитах, но только в крайнем случае – эти кредиты будут преследовать тебя долгое время. Подумай о стипендиях. И занимайся спортом, это тоже путь к стипендии, но в основном это оценки. Оценки, оценки, оценки. Мне не нужно видеть тебя выпускником с прощальной речью, но мне нужно видеть тебя в первой десятке. Понимаешь?

— Да, отец, — сказал я, и он игриво шлепнул меня.

10

Я усердно учился и получал хорошие оценки. Осенью я играл в футбол, а весной — в бейсбол. Будучи второкурсником, я добился успеха в обоих видах спорта. Тренер Харкнесс хотел, чтобы я тоже играл в баскетбол, но я сказал ему «Нет». Я сказал, что мне нужно по крайней мере три месяца в году, чтобы заниматься другими делами. Тренер ушел, качая головой по поводу печального состояния молодежи в этот дегенеративный век.

Я ходил на какие-то танцы. Я поцеловал нескольких девушек. У меня появилось несколько хороших друзей, большинство из которых были спортсменами, но не все. Я обнаружил несколько метал-групп, которые мне нравились, и слушал их громко. Мой отец никогда не протестовал, но он подарил мне наушники на Рождество. В моем будущем были ужасные вещи – когда–нибудь я расскажу вам о них, — но ничего из того ужасного, что я воображал, лежа без сна, так и не произошло. Это все еще был наш дом, и мой ключ все еще открывал входную дверь. Это было хорошо. Если вы когда-нибудь представляли, что можете провести холодные зимние ночи в машине или в приюте для бездомных, вы знаете, о чем я говорю.

И я никогда не забывал сделку, которую заключил с Богом.

— Если ты сделаешь это для меня, я сделаю кое-что для тебя, — сказал я. Стоя на коленях, я сказал это. Ты просто покажи мне, чего ты хочешь, и я это сделаю. Я клянусь. Это была детская молитва, столько магического мышления, но часть меня (большая часть меня) в это не верила. Сейчас этого не происходит. Я думал, что моя молитва была услышана, прямо как в одном из тех банальных фильмов о жизни, которые показывают между Днем благодарения и Рождеством. Что означало, что мне нужно было выполнить свою часть сделки. Я чувствовал, что если я этого не сделаю, Бог заберет чудо обратно, и мой отец снова начнет пить. Вы должны иметь в виду, что старшеклассники – какими бы большими ни были мальчики, какими бы красивыми ни были девочки – внутри все равно остаются в основном детьми.

Я пытался. Несмотря на то, что дни были не просто заполнены учебой и внеклассными мероприятиями, но и переполнены ими, я делал все возможное, чтобы вернуть то, что мне причиталось.

Я присоединился к местному клубу Adopt-A-Highway commitment [10]. Мы проехали две мили по шоссе 226, которое по сути представляет собой пустошь из заведений быстрого питания, мотелей и заправочных станций. Я, должно быть, собрал миллион коробок с биг-маком, два миллиона банок пива и, по крайней мере, дюжину пар нижнего белья. Однажды на Хэллоуин я надел дурацкий оранжевый джемпер и пошла собирать пожертвования для ЮНИСЕФ. Летом 2012 года я сидел за столом регистрации избирателей в центре города, хотя до того, чтобы самому проголосовать, мне оставалось еще полтора года. Я также помогал в офисе моего отца по пятницам после тренировки, заполняя бумаги и занимаясь вводом данных на компьютере – ваша основная работа, – когда на улице темнело, и мы ели пиццу от Джованни прямо из коробки.

Папа сказал, что все это будет отлично смотреться в моих предложениях для колледжа, и я согласился, не сказав ему, что делаю это не для этого. Я не хотел, чтобы Бог решил, что я не справляюсь со своей задачей, но иногда мне казалось, что я слышу небесный шепот неодобрения: — Недостаточно хорош, Чарли. Ты действительно думаешь, что собирать придорожный мусор — это расплата за хорошую жизнь, которой вы с отцом живете сейчас?

Что подводит меня – наконец–то — к апрелю 2013 года, когда мне исполнилось семнадцать. И мистер Боудич.

11

Старая добрая школа Хиллвью! Теперь мне кажется, что это было очень давно. Зимой я ехал в автобусе, сидя сзади с Энди Ченом, моим другом с начальной школы. Энди был спортсменом, который продолжал играть в баскетбол за «Хофстру». Берти к тому времени уже ушел, уехал. Что было своего рода облегчением. Есть такая вещь, как хороший друг, который одновременно является плохим другом. По правде говоря, мы с Берти плохо подходили друг другу.

Осенью и весной я катался на велосипеде, потому что мы живем в холмистом городке, и езда на велосипеде была хорошим способом укрепить мышцы ног и спины. Это также давало мне время подумать и побыть в одиночестве, что мне нравилось. Направляясь домой из HHS, он проехал по Плейн-стрит до Гофф-авеню, затем по Уиллоу-стрит до Пайн. Пайн-стрит пересекалась с Платановой на вершине холма, который вел вниз к чертову мосту. А на углу Пайн-стрит и Сикамор был Психо-Хаус, названный так Берти Бердом, когда нам было всего десять или одиннадцать.

На самом деле это был дом Боудича, название было прямо на почтовом ящике, выцветшее, но все еще разборчивое, если прищуриться. И все же Берти был прав. Мы все видели этот фильм (наряду с другими обязательными для просмотра одиннадцатилетними детьми, такими как «Экзорцист» и «Тварь»), и он действительно был похож на дом, в котором жил Норман Бейтс со своей плюшевой матерью. Он не был похож ни на один из других аккуратных маленьких дуплексов и ранчо на Сикаморе и в остальной части нашего района. Психо-Хаус представлял собой беспорядочное викторианское здание с покосившейся крышей, когда-то, вероятно, белое, но теперь выцветшее до оттенка, который я бы назвал Серым, как у Дикого Барнкэта. По всей длине участка тянулся древний штакетник, местами накренившийся вперед, а в других прогнувшийся назад. Ржавые ворота высотой по пояс перегораживали разбитую брусчатку дорожки. Трава состояла в основном из буйно разросшихся сорняков. Крыльцо выглядело так, как будто оно медленно отделялось от дома, которому принадлежало. Все шторы были задернуты, что, по словам Энди Чена, было бессмысленно, поскольку окна все равно были слишком грязными, чтобы что-то видеть. Наполовину скрытый в высокой траве, был знак «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». На воротах была большая табличка с надписью «БЕРЕГИСЬ СОБАКИ».

У Энди была история об этой собаке, немецкой овчарке по кличке Радар, похожей на парня из телешоу M*A*S*H. Мы все слышали его (не зная, что этот Радар на самом деле был его), и иногда видели мельком, но Энди был единственным, кто видел собаку вблизи. Он сказал, что однажды остановился на велосипеде, потому что почтовый ящик мистера Боудича был открыт и так набит нежелательной почтой, что часть ее упала на тротуар и разлетелась по округе.

— Я собрал мусор и запихнул его обратно вместе с остальным дерьмом, — сказал Энди. — Я просто пытался оказать ему услугу, черт возьми. Потом я слышу рычание и лай, похожий на «ЯББА-ЯББА-РОУ-РОУ», и я поднимаю глаза, а вот и этот гребаный пес-монстр, должно быть, весил по меньшей мере сто двадцать фунтов, и у него все зубы в слюне, а глаза, блядь, красные.

— Конечно, — сказал Берти. — Собака-монстр. Как Куджо в том фильме. Риии-бегство.

— Так и было, — сказал Энди. — Клянусь Богом. Если бы не старик, кричавший на него, он бы прошел прямо через эти ворота. Который настолько стар, что нуждается в медикаментозном лечении.

— «Медикэр»[11], — сказал я.

— Как скажешь, чувак. Но старик вышел на крыльцо и закричал: «Радар, ложись!» — и собака упала прямо на брюхо. Только она не перестала смотреть на меня и не перестала рычать. Когда старик подошел, то спросил: «Что ты там делаешь, парень? Ты крадешь мою почту?» Я ответил: «Нет, сэр, она валялась вокруг, и я собирал ее. Ваш почтовый ящик ужасно переполнен, сэр.» О собрался уходить, а потом говорит: «Я позабочусь о своем почтовом ящике, а ты просто убирайся отсюда». Что я и сделал.» Энди покачал головой. " Эта собака разорвала бы мне глотку. Я это знаю.»

Я был уверен, что Энди преувеличивает, у него была такая привычка, но в тот вечер я спросил папу о мистере Боудиче. Папа сказал, что он мало что о нем знает, только то, что он был пожизненным холостяком, который жил в этом развалинах дома дольше, чем папа жил на Сикамор-стрит, что продолжалось двадцать пять лет.

— Твой друг Энди не единственный ребенок, на которого он накричал, — сказал папа. — Боудич известен своим скверным характером и своей не менее скверной немецкой овчаркой. Городской совет был бы рад, если бы он умер, чтобы они могли очистить это место, но пока он держится там. Я разговариваю с ним, когда вижу его – что случается редко, – и он кажется достаточно вежливым, но я взрослый человек. У некоторых пожилых парней аллергия на детей. Мой тебе совет, Чарли, держись от него подальше.

Что не было проблемой до того дня в апреле 13-го. О котором я вам сейчас расскажу.

12

По дороге домой с бейсбольной тренировки я остановился на углу Пайн и Сикамор, чтобы снять левую руку с руля велосипеда и встряхнуть ее. Она все еще была красной и пульсировала после дневных тренировок в спортзале (поле все еще было слишком грязным, чтобы играть). Тренер Харкнесс, который вел тренировки по бейсболу, поставил меня на место бьющего, в то время как несколько парней, пробовавшихся на роль питчера[12], отрабатывали отбивающие броски. Некоторые из этих парней бросали очень сильно. Я не скажу, что тренер мстил мне за отказ играть в баскетбол, где «Ежи» в прошлом сезоне проигрывали со счетом 5:20, но и не скажу, что это было не так.

Покосившийся и бессвязный старый викторианский дом мистера Боудича был справа от меня, и с этого ракурса он больше, чем когда-либо, походил на Психо-Хаус. Я обхватил рукой левую рукоятку своего велосипеда, готовый снова тронуться в путь, когда услышал, как завыла собака. Он доносился из-за дома. Я подумал о собаке-монстре, которую описал Энди, с огромными зубами и красными глазами над слюнявыми челюстями, но это не было «ЯББА-ЯББА-РОУ-РОУ» злобного атакующего животного; это звучало грустно и испуганно. Может быть, даже опустошенный. Я вспомнил об этом, задаваясь вопросом, не является ли это всего лишь ретроспективой, и решил, что это не так. Потому что оно пришло снова. И в третий раз, но низко и как бы раскручиваясь, как будто животное, делающее это, думало, какой в этом прок.

Затем, гораздо тише, чем этот последний, раскручивающийся вой:

— Помогите.

Если бы не эти вопли, я бы спустился с холма к своему дому и выпил стакан молока и полкоробки «Пепперидж Фарм Миланос», счастливый, как моллюск. Что могло плохо кончиться для мистера Боудича. Было уже поздно, тени удлинялись к вечеру, и это был чертовски холодный апрель. Мистер Боудич мог бы пролежать там всю ночь.

Я получил похвалу за его спасение – еще одну золотую звезду за мои заявления в колледж, если я отброшу скромность, как предложил мой отец, и приложу газетную статью, опубликованную неделю спустя, – но это был не я, не совсем.

Это Радар спас его с этими безутешными воплями.

Глава вторая

Мистер Боудич. Радар. Ночь в доме психов.

1

Я крутанул педали за углом, подъехал к воротам на Сикамор-стрит, и прислонил велосипед к покосившемуся штакетнику. Калитка – короткая, едва доходящая мне до пояса – не открывалась. Я заглянул за нее и увидел большой засов, такой же ржавый, как и ворота, которые он запирал. Я дернул за него, но он намертво приржавел. Собака снова завыла. Я снял свой рюкзак, который был набит книгами, и использовал его как подставку. Я начал перелезать через ворота, ударившись коленом о знак «ОСТОРОЖНО, СОБАКИ», я перебросил одну ногу через ворота, когда кроссовок на второй ноге зацепился за верх. Я подумал, смогу ли я прыгнуть обратно на тротуар, если собака решит преследовать меня, как это было с Энди. Я вспомнил старое клише о том, что страх дает кому-то крылья, и надеялся, что мне не придется выяснять, правда ли это. Я играл в футбол и бейсбол. Я оставил прыжки в высоту легкоатлетам.

Я побежал к задней части дома, высокая трава хлестала меня по штанам. Я не думаю, что видел сарай тогда, потому что я в основном искал собаку. Она была на заднем крыльце. Энди Чен сказал, что она, должно быть, набрала сто двадцать фунтов, и, возможно, так оно и было, когда мы были совсем маленькими детьми, а в будущем у нас была средняя школа, но собака, на которую я смотрел, не могла весить больше шестидесяти или семидесяти. Она была тощей, с пятнистой шерстью, потрепанным хвостом и мордой, которая была в основном белой. Она увидела меня, начала спускаться по шатким ступенькам и чуть не упала, избегая распростертого на них человека. Она бросился на меня, но это была не настоящая атака, а просто прихрамывающий, страдающий артритом бег.

— Радар отключен, — сказал я. На самом деле я не ожидал, что он послушается меня, но он лег на брюхо в сорняки и начал скулить. Я все равно обошел его стороной, направляясь к заднему крыльцу.

Мистер Боудич лежал на левом боку. Его брюки цвета хаки были завязаны узлом выше правого колена. Не нужно было быть врачом, чтобы понять, что нога сломана, и, судя по этой выпуклости, перелом должен был быть довольно серьезным. Я не мог сказать, сколько лет мистеру Боудичу, но довольно старый. Его волосы были в основном белыми, хотя в молодости он, должно быть, был настоящим рыжиком, потому что в них все еще виднелись рыжие пряди. Из-за них казалось, что его волосы ржавеют. Морщины на его щеках и вокруг рта были такими глубокими, что казались бороздками. Было холодно, но на лбу у него выступили капельки пота.

— Нужна помощь, — сказал он. — Упал с гребаной лестницы. — Он попытался показать как. Это заставило его немного пошевелиться на ступеньках, и он застонал.

— Вы звонили в 911? – спросил я.

Он посмотрел на меня, как на идиота.

— Телефон в доме, парень. Я здесь.

Я понял это только позже. У мистера Боудича не было мобильного телефона. Никогда не видел необходимости в их приобретении, едва ли знал, что это такое.

Он снова попытался пошевелиться и оскалил зубы.

— Господи, как больно.

— Тогда вам лучше оставаться на месте, — сказал я.

Я позвонил в 911 и сказал им, что мне нужна скорая помощь на углу Пайн и Сикамор, потому что мистер Боудич упал и сломал ногу. Я сказал, что это выглядело как открытый перелом. Я мог видеть кость, торчащую из штанины его брюк, и его колено тоже выглядело опухшим. Диспетчер спросил у меня номер дома, и я спросил мистера Боудича.

Он снова бросил на меня этот идиотский взгляд и сказал:

— Номер 1.

Я сказал об этом даме, и она сказала, что они немедленно пришлют скорую помощь. Она сказала, что я должна остаться с ним и держать его в тепле.

— Он уже вспотел, — сказал я.

— Если перелом так серьезен, как вы говорите, сэр, это, вероятно, шок.