Государство и право в Центральной Азии глазами российских и западных путешественников XVIII — начала XX в.

Беки также обладали правом суда в своих владениях и имели всю полноту судебной власти, однако выносившиеся ими смертные приговоры подлежали утверждению эмиром [Галкин, 1894б, с 27; Ржевуский, 1907, с. 227]. В остальных же случаях бек имел полную свободу принятия решений и вынесения приговоров. Так, максимальное число палочных ударов в Бухарском эмирате формально не должно было превышать 75, и к такому наказанию мог приговаривать только сам эмир, бекам же позволялось приговорить не более, чем к 25 ударам, но нередко они приговаривали и к 50, а в некоторых регионах — и к 100 ударам [Варыгин, 1916, с. 799; Кузнецов, 1893, с. 71].

Правоохранительную деятельность на местах осуществляли амлякдары со своими помощниками-джигитами, а в отдельных селениях — аксакалы. Они могли разбирать и мелкие правонарушения в качестве судей, но, в отличие от беков, имели право приговорить виновного только к кратковременному аресту, небольшому штрафу или нескольким палочным ударам [Гаевский, 1924, с. 60; Галкин, 1894б, с. 27; Кун, 1880, с. 228].

Для получения показаний к подсудимым и даже к свидетелям применялись различные пытки: в зависимости от тяжести преступлений, в которых они подозревались, их били палками, прижигали углями и каленым железом, выдергивали волосы и ногти, ломали суставы, отрезали нос, ломали руки-ноги, выкалывали глаза [Варыгин, 1916, с. 798–799; Стремоухов, 1875, с. 684]

Каждое дело, как уголовное, так и гражданское, означало получение существенной выгоды чиновником, который его разбирал. Поэтому неудивительно, что многие из них старались увеличить ее всеми возможными способами. М. А. Варыгин описывает, как во время посещения им Кулябского бекства два узбекских семейства начали имущественный спор и пошли на суд к амлякдару, который, осведомившись о сумме иска, заломил сбор в свою пользу в размере 1 тыс. таньга. О деле стало известно беку, который, не желая упускать выгоды, велел подчиненному передать тяжбу на его собственное рассмотрение. Пока бек и амлякдар препирались, тяжущиеся успели помириться и теперь думали, как бы им избежать суда и, соответственно, расходов [Варыгин, 1916, с. 797].

В городах охрана правопорядка обеспечивалась стражей, во главе которой находился миршаб[58] со своими помощниками джура-баши (дабаши) — все они подчинялись непосредственном бекам (в Бухаре — соответственно курбаши) [Кун, 1880, с. 229; Гаевский, 1924, с. 59]. Миршаб занимался поиском преступников, старался пресекать противоправные деяния, а главное — задерживал всех, кто ходил по городу по ночам, и представлял на суд эмира [Ханыков, 1844, с. 8–9, 14] (см. также: [Кюгельген, 2004, с. 101]).

Кроме того, в распоряжении эмиров и беков имелось большое количество шпионов по всему государству, которые следили и за соблюдением религиозных устоев, и за лояльностью подданных своему монарху, причем были среди них как состоящие на жаловании, так и добровольные осведомители [Вамбери, 2003, с. 148; Носович, 1898, с. 629; Стремоухов, 1875, с. 678; Татаринов, 1867, с. 46]. Большое внимание эмирские власти уделяли сбору и изучению базарных слухов, опираясь на которые, также могли либо привлекать к ответственности неугодных лиц, либо даже принимать важные государственные решения. При этом степень достоверности источников информации властями не оценивалась [Арендаренко, 1974, с. 99–101; Петровский, 1873, с. 230–231].

В отличие от светских властей, представители мусульманского духовенства осуществляли судебную власть, можно сказать, на постоянной основе: она являлась их основной сферой деятельности. Мусульманская судебная система имела четкую иерархию. Возглавлял ее шейх-ул-ислам, или кази-калян (верховный судья), в некоторые периоды истории Бухарского эмирата являвшийся вторым по значению лицом в государстве после самого правителя, вынужденного с ним считаться [Лессар, 2002, с. 103; Олсуфьев, Панаев, 1899, с. 142] (ср.: [Wolff, 1846, р. 260]). При кази-каляне находился совет из 12 муфтиев — «высокое судилище могущественной и благородной Бухары» [Пославский, 1891, с. 79].

В каждом городе также имелся один кази-калян (назначаемый лично эмиром), которому были подведомственны казии, осуществлявшие правосудие уже на местах — таких было в среднем по пять в каждом бекстве. Оспаривать решения казиев формально мог только сам эмир как «глава правоверных» [Гаевский, 1924, с. 60; Мейендорф, 1975, с. 132, 136; Кун, 1880, с. 229]. Был специальный шариатский судья, рассматривавший воинские преступления — кази-аскер, или кази-орду [Мейендорф, 1975, с. 134]. Казии были официально независимы от беков и даже, по мнению некоторых путешественников, фактически делили с ними власть в соответствующем регионе [Варыгин, 1916, с. 793; Гаевский, 1924, с. 60].

Некоторые путешественники, на наш взгляд, несколько идеализируют суд казиев, полагая, что они были «стеснены шариатом-законом, освященным для каждого мусульманина», и отмечают, что те не были пристрастны при рассмотрении дел даже с участием иноверцев [Архипов, 1884, с. 210; Бернс, 1848, с. 407]. Однако формальное следование принципам мусульманского права отнюдь не препятствовало казиям, подобно светским властям, брать взятки, принимать решения в пользу своих знакомых или просто влиятельных лиц.

В связи с этим высокий духовный авторитет казиев отнюдь не всегда означал, что они пользовались доверием населения, и все их решения беспрекословно одобрялись. П. М. Лессар, русский политический агент в Бухаре, отмечал, что верховный судья эмирата, кази-калян Мулла Мир-Бадр ад-Дин Садр, критиковался народом за поборы и предвзятые решения, в том числе даже в пользу «неверных» — богатых индусов-ростовщиков. Аналогичным образом относилось население Бухары и к совету муфтиев при этом верховном судье [Лессар, 2002, с. 103]. Подобной репутацией обладали не только представители высшего звена мусульманской судебной системы, находившиеся на виду, но и местные казии. Так, А. В. Нечаев вспоминал, как в одном из селений местный богач-бай жаловался ему на продажность не только беков, но и казиев [Нечаев, 1914, с. 47].

Содействие казиям оказывали другие представители мусульманской правоохранительной системы — вышеупомянутые раисы, основной функцией которых был надзор за тем, чтобы мусульмане неукоснительно соблюдали все предписания шариата. Как правило, их было в регионе столько же, сколько и казиев [Мейендорф, 1975, с. 132; Энпе, с. 177; Curtis, 1911, p. 159][59]. Мелкие религиозные проступки (пропуск молитвы, курение табака и проч.) раис мог сам рассмотреть и определить за них наказание в виде штрафа (который он взимал сам), ударов плетью или палками (которые тут же исполняли его помощники) [Кун, 1880, с. 229]. В случае же совершения более серьезных преступлений раис являлся не более чем «следователем», в задачу которого входило собрать сведения о нарушении, задержать преступника и поместить его под арест до суда, который осуществлял уже казий.

Будущих мусульманских «юристов» готовили в медресе. П.И Демезон, побывавший в Бухаре в 1833 г., сообщает, что в то время изучался лишь один небольшой правовой учебный курс в рамках богословия — на основе труда «Фурани фикх» («Начала юриспруденции») Убайдуллы б. Таджи Шарие [Демезон, 1983, с. 45]. Дипломат М. Н. Никольский, живший в Бухаре в начале XX в., отмечал, что при медресе уже существовали целые «богословско-юридические факультеты» («шарие»). На них студентов обучали тафсиру (толкованию Корана), хадисам (изречениям пророка Мухаммада), фикху (правовой доктрине), усул ал-фикху (правовой методологии) и шариату как законоведению в целом. Но при этом основным методом изучения мусульманского права, как и многие века назад, оставалось зазубривание Корана и других священных текстов, что отражало устаревание и консерватизм юридического образования в Бухаре [Никольский, 1903, с. 38–41].

Более того, путешественники отмечают, что чем дальше регион находился от самой Бухары, тем меньше было в нем влияние мусульманских судей [Вамбери, 2003, с. 179–180]. Несомненно, это является еще одним свидетельством в пользу длительного сохранения в Бухарском эмирате тюрко-монгольских традиций, в соответствии с которыми основная законодательная и судебная власть находилась в руках монархов и назначавшихся ими чиновников разного уровня, а не мусульманского духовенства, как в странах «классического ислама». Поэтому сообщения некоторых авторов о том, что основным законом в Бухаре являлся Коран или шариат (см., например: [Галкин, 1894б, с. 26; Ханыков, 1843, с. 179; Энпе, с. 177]), следует воспринимать критически: такова была официальная позиция властей эмирата, но практика от нее сильно отличалась.

Тюрьмы

Считаем целесообразным отдельно проанализировать сведения путешественников о бухарских тюрьмах, которые для многих из иностранных очевидцев стали настоящим символом бухарской отсталости, жестокости и деспотизма. В самом деле, эти места заключения не менялись в течение веков, поэтому неудивительно, что многие иностранцы желали воочию увидеть этот яркий пример средневековой дикости и, конечно же, описывали свои впечатления — пожалуй, даже более ярко и экспрессивно, чем другие увиденные ими объекты и явления.

Практически в каждом городе была тюрьма, а в некоторых даже две и более. При этом одна считалась местом «предварительного заключения», другая же предназначалась для тех, кого уже приговаривали отбывать наказания.

Первая располагалась при дворце правителя, рядом с канцелярией, и представляла собой чаще всего тесное однокомнатное помещение либо с решетками, либо вообще без окон [Демезон, 1983, с. 58; Татаринов, 1867, с. 63–64, 70]. Из этой тюрьмы можно было как выйти на свободу, так и отправиться в другую, более страшную тюрьму, и даже распроститься с жизнью: именно в такой камере устраняли неугодных эмиру сановников и других лиц, казнь которых он не желал делать публичной [Стремоухов, 1875, с. 684]. Условия в такой тюрьме («бархане») были весьма тяжелыми: как вспоминал торговец В. П. Батурин, проведший в ней около месяца, не только сырость, смрад и темнота, но и в особенности неопределенность своего положения тяжело сказывались на физическом и психическом здоровье заключенных [Шустов, 1870, с. 205].

Вторая тюрьма — уже для приговоренных преступников — называлась зинданом, и заключенные в ней содержались в еще более тяжелых условиях. Как правило, это было тесное помещение, в котором узников заключали в колодки или сковывали одной цепью, такой короткой, что могли вставать, садиться, ложиться или наклоняться только все вместе, а на ночь их еще и приковывали к бревну. Пол тюрьмы был устлан гнилой соломой. На улицу заключенных не выводили даже для отправления «естественных надобностей», для этих целей в середине камеры располагалось отверстие [Варыгин, 1916, с. 797; Рок-Тен, б, с. 57; Семенов, 1902, с. 980]. Приговоренные к пожизненному заключению помещались в подземные этажи зиндана, куда их спускали на специальных блоках, свет туда не попадал, было множество инфекций, и о заключенных никто не заботился — лишь в виде особой милости родственникам разрешалось передавать им еду [Варыгин, 1916, с. 797; Стремоухов, 1875, с. 684].

Наконец, самым ужасным местом, судя по описаниям путешественников, являлась разновидность второй тюрьмы, в народе получившая название «Бит-хана» («Блошиная яма»), или «Кене-хана» («Клоповник»), потому что в ней в обилии водились разнообразные насекомые вплоть до ядовитых пауков и скорпионов. И хотя туда часто помещали преступников, приговоренных к пожизненному заключению, были случаи, когда эти насекомые буквально заживо заедали узников за 2–3 дня [Демезон, 1983, с. 58]. Иногда заключенные выживали, но лучше им от этого не было: Н. П. Стремоухов описывает случай, когда эмир заподозрил одного бека в утаивании налогов, вызвал его к себе вместе с сыном и приказал отца навечно заточить в зиндан, а юношу, который вообще не имел никакого отношения к делам отца, бросить в «Клоповник», где тот через несколько дней сошел с ума [Стремоухов, 1875, с. 683].

Начальником тюрем и, соответственно, главой всех тюремщиков являлся вышеупомянутый миршаб [Ханыков, 1844, с. 10]. Тюремщики за свою деятельность ничего не получали, но имели несколько источников дохода, получая взятки и подарки от родственников заключенных за облегчение их содержания, за передачу им еды и проч., кроме того, они могли отбирать вещи у самих заключенных. Также они получали взятки от продавцов хлеба рядом с тюрьмой, которые специально располагали здесь свои лавки, чтобы родственники узников, сердобольные горожане или путешественники могли купить еды для заключенных. Кроме того, существовали специальные сборы в пользу тюремщиков — за заковывание узников в цепи или колодки и в пользу беков, амлякдаров и казиев — «за беспокойство» [Васильчиков, 2002, с. 67–68; Рок-Тен, б, с. 57–58].

Несмотря на то что после установления протектората российские власти постоянно настаивали на закрытии подобного рода тюрем, из записок путешественников, побывавших в Бухаре даже в 1910-е годы, становится ясно, что их усилия не увенчались успехом. Тюрьмы так и остались символом сохранения в Бухаре системы средневековых наказаний.

§ 6. Семейно-правовая сфера

Семейно-правовые отношения в Бухарском эмирате, в отличие от охарактеризованных выше сфер правоотношений, не получили широкого освещения в записках путешественников, что, несомненно, связано с принципом закрытости семейной жизни мусульман для всех посторонних, а для иностранцев и иноверцев — в особенности. Тем не менее некоторые авторы уделили внимание и этой сфере, записав свои наблюдения и полученные от информаторов сведения. Но сразу стоит отметить, что малодоступность информации о семейной жизни стала причиной того, что в записках разных путешественников приводятся сведения, практически противоречащие друг другу.

Так, Ф. Ефремов отмечает, что развод в Бухаре очень прост: «И буде жена не полюбится мужу, то скажет: „мне тебя совсем не надобно“, а буде дом собственный его, то жен из него выгоняют, после чего дни через два или три женятся на другой. И ежели в том несогласии дойдет до суда, то и суд скажет, что ежели жена не полюбилась, можно жениться на другой» [Ефремов, 1893, с. 144]. Т. Бурнашев дает совершенно другую картину: «Если муж не имеет к своей жене супружеской склонности, то наказывается духовным покаянием, иногда же и телесно… Они [женщины. — Р. П.], приходя к судье, снимают башмак с правой ноги и кладут его перед ним, оборотя вверх подошвою. Судья знает уже, в чем состоит дело, и потому, не тревожа стыдливости просительницы, тот же час посылает за виновным, делает ему пристойный выговор и старается советом или наказанием обратить к порядочной жизни и восстановить согласие между мужем и женой». Сообщает он также, что за супружескую неверность могли приговорить к смертной казни [Бурнашев, Безносиков, 1818, с. 92][60].

Впрочем, автор начала XX в., М. Н. Никольский, сообщает сведения, близкие к информации Ефремова: развод, и в самом деле очень простой, для его совершения мужу достаточно выразить соответствующее желание. Правда, дипломат тут же оговаривает, что при заключении брака в Бухаре принято заключать соглашение между родственниками жениха и невесты о том, что если муж захочет развестись не по вине жены, он должен будет выплатить ей неустойку, размер которой часто настолько велик, что может разорить мужа. Таким образом, мужьям приходится хорошенько подумать, прежде чем принимать решение о расторжении брака [Никольский, 1903, с. 32]. Итак, женщины Бухарского эмирата, как видим, могли сами или через своих родственников защищать свои интересы в суде — это дает основание полагать, что, наряду с шариатом, в семейно-правовых отношениях сохранялись и элементы обычного тюрко-монгольского права, в соответствии с которым женщины обладали достаточно широкими личными и имущественными правами.

Это нашло отражение и в том, что порой жены правителей играли значительную роль в политической жизни Бухары. Даже при таком властном и жестоком эмире, как Насрулла (1827–1860), получившем от подданных нелицеприятное прозвище «Мясник», это имело место: немецкий миссионер Д. Вольф сообщает, что выходец из Афганистана Абдул-Самут-хан добился при этом эмире высокого поста в армии и политического влияния благодаря поддержке жен Насруллы [Wolff, 1846, р. 239].

Вместе с тем даже в начале XX в., т. е. уже в период пребывания Бухары под российским протекторатом, женщины в эмирате были менее свободны в своих действиях, чем в других восточных государствах (например, в том же Хивинском ханстве, как будет показано ниже), практически не выходили из дома и не общались с посторонними. Требование для женщин закрывать лицо от посторонних сохранялось вплоть до падения эмирата в 1920 г., с открытыми лицами могли ходить только бухарские казашки, девочки туркменки до девяти лет, а также нищенки любого возраста и женщины легкого поведения [Гаевский, 1924, с. 22–23; Крестовский, 1887, с. 281; Никольский, 1903, с. 30–31].

Жениться на мусульманке мог только такой же мусульманин. Если еврей или индус влюблялся в мусульманку, и она отвечала ему взаимностью, единственным способом избежать наказания за посягательство на «правоверную» и добиться семейного счастья становился официальный переход иноверца в ислам. В таком случае эмир мог засвидетельствовать обращение «неверного» и даже сам ходатайствовал перед родственниками потенциальной невесты, чтобы они выдали за него дочь [Moham Lal, 1846, р. 130].

Несмотря на такую строгую регламентацию семейной жизни, эмир, как «глава правоверных», имел право вмешиваться и в эту сферу правоотношений своих подданных. По сведениям Д. Вольфа, по воле того же эмира Насруллы «великий мулла» (вероятно, кази-калян или шейх-ул-ислам) объявил, что монарх является пастырем, а его подданные овцами, что дает ему право взять себе в жены любую женщину в эмирате — даже замужнюю, поскольку он в силу своего положения для нее то же, что муж [Wolff, 1846, р. 236–237]. Такое явное вмешательство в семейную жизнь подтверждает абсолютный характер власти бухарского монарха, который своей волей мог отменить или изменить даже принципы мусульманского права, которое им самим объявлялось единственным законом в эмирате[61].

Аналогичным образом действовали и беки в своих владениях. Взять в наложницы дочь любого жителя подвластного им региона было обычной практикой. В. Н. Гартевельд подробно описал случай, когда кулябский бек потребовал себе в гарем дочь одного дехканина (зажиточного земледельца). Не желая отдавать дочь в наложницы, родители отправили ее к родственникам, а сами наутро стали плакать, что их дочь утонула. Бек, узнав об этом, обвинил семью в том, что они нарочно утопили дочь, чтобы не отдать ему, приказал выпороть все семейство и наложил на него штраф в 3 тыс. тилля, которого семья, конечно, выплатить не смогла и потому была взята в кабалу и выведена на рынок. Дочь, узнав о происшедшем, вернулась, бросилась к беку и стала умолять его помиловать родных, но он ей отказал. Тогда она, и в самом деле, утопилась. А когда эмиру пожаловались на действия бека, монарх ему сделал выговор «за шалости» [Гартевельд, 1914, с. 116–120] (см. также: [Юсупов, 1963, с. 47–48]).

§ 7. Правовой статус национальных и религиозных меньшинств

Особое внимание российские дипломаты и исследователи уделяли положению национальных и конфессиональных меньшинств, поскольку рассчитывали на их прорусскую ориентацию и поддержку реформ в Бухаре.

Узбеки, в силу традиции считавшиеся потомками завоевателей Средней Азии, номинально продолжали являться привилегированной частью населения, хотя уже к середине XIX в. фактически уступили ведущую роль в политике персам, в торговле — таджикам[62] и отчасти евреям [Глуховской, 1869, с. 67; Клемм, 1888, с. 4–5; Матвеев, 1883, с. 33; Покотило, 1889, с. 486; Стремоухов, 1875, с. 678]. Но если мусульмане, как местные (таджики), так и выходцы из других стран (арабы и даже бывшие рабы-персы) — могли добиться значительных успехов в государственной и деловой жизни, то в отношении немусульман существовали весьма жесткие ограничения.

Самым главным из них было взимание предусмотренного шариатом налога с «неверных» — джизьи. Уже путешественники конца XVIII — начала XIX в. упоминают о том, что бухарские евреи («джугуты») должны были платить 35–40 таньга в год с дома, а каждый еврей с источником дохода — еще и по 2 таньга в месяц [Бекчурин, 1916, с. 304; Мейендорф, 1975, с. 96] (см. также: [Бурнашев, Безносиков, 1818, с. 66]). В дальнейшем эта практика была распространена на индийцев, исповедовавших индуизм, армян, китайцев и др.

Другое ограничение касалось одежды: иноверцам запрещалось носить тюрбаны, яркие бухарские халаты и пояса, а предписывалось носить одежду темных тонов, подпоясываться веревкой и т. д. Как отмечает А. Бернс, эти меры «предостерегают правоверных от осквернения их обычного приветствия обращением его к идолопоклоннику» [Бернс, 1848, с. 390–392] (см. также: [Mohan Lal, 1846, р. 128–129; Крестовский, 1887, с. 271–274; Стремоухов, 1875, с. 678–679]).

Наконец, третье ограничение касалось рода занятий. Если евреи могли заниматься торговлей, производством, и мусульмане охотно заключали с ними сделки, то индусы могли стать только «саррафами» — менялами и ростовщиками, поскольку эта деятельность не приветствовалась мусульманским правом [Виткевич, 1983, с. 98–99; Демезон, 1983, с. 83; Крестовский, 1887, с. 315][63]. В отличие от евреев, с ними бухарцы предпочитали дела не иметь, а если и заключали сделки, то старались всячески обмануть при полном попустительстве со стороны властей и судей. Индусы и в начале XX в. занимались этой деятельностью, хотя итальянец Ф. Меацца, побывавший в Бухаре в 1862 г., упоминает, что в ней было 2–3 тыс. «уроженцев Индостана», торговавших разными товарами [Meazza, 1865, р. 71][64].

Юридически это обосновывалось тем, что все иноверцы считались как бы «гостями» в Бухаре и, соответственно, их нельзя было приравнивать по статусу к «постоянным жителям»-мусульманам, отсюда — разница в налогообложении, одежде, профессиях и проч. [Кун, 1880, с. 218; Олсуфьев, Панаев, 1899, с. 166–168].

В качестве своеобразных льгот иноверцам позволялось производить и потреблять вино (в частности — армянам и евреям) [Russian Missions, 1823, р. 49–50]. Кроме того, им позволялось иметь собственные культовые сооружения. Например, в 1830-е годы эмир позволил евреям отремонтировать свою старую синагогу — правда, без права расширять принадлежавший ей земельный участок [Wolff, 1846, р. 259].

Несколько особенным по сравнению с другими иноверцами было положение уроженцев Персии, большинство которых исповедовали шиитский вариант ислама. Как уже отмечалось выше, персы нередко могли сделать карьеру при дворе, приобрести значительное политическое влияние. Однако их принадлежность к шиизму являлась причиной пренебрежительного отношения к ним со стороны суннитского большинства Бухары. Большинство персов попадали в Бухару в качестве рабов[65], но даже и свободного шиита любой «правоверный» суннит мог обидеть, ограбить и даже продать в рабство. С презрением бухарцы относились к возвысившимся персам и даже могущественного кушбеги именовали «кызылбашским (т. е. персидским. — Р. П.) рабом» [Mohan Lal, 1846, р. 129, 139].

Далеко не всегда единство вероисповедания влекло более благожелательное отношение эмиров к тем или иным подданным. Ярким примером тому являются кочевые подданные Бухары.

В Бухарском эмирате с 1820-х годов проживало довольно значительное количество туркмен племени эрсари. Как раз в это время эмир Насрулла начал формировать постоянную армию на профессиональной основе, которая насчитывала в 1830-е годы 19 тыс. солдат (сарбазов). Поэтому кочевники (в первую очередь те же туркмены[66]) привлекались к военным действиям в качестве ополчения, которое, впрочем, могло насчитывать почти такое же количество войск — 18 тыс. конников [Записки, 1983, с. 71]. Однако уже к середине XIX в. бухарские туркмены почти полностью перешли от кочевого образа жизни к оседлому, и утратили склонность к военной службе [Вамбери, 2003, с. 174]. Как уже упоминалось, на территории их проживания, в долине р. Амударьи под предлогом необходимости защиты Бухары от набегов хивинских туркмен, было построено три крепости, каждая из которых стала центром отдельного бекства. При этом беками и амлякдарами (а также писцами и сборщиками налогов) назначались отнюдь не туркмены, а узбеки или персы (из местных туркмен назначались только аксакалы — главы отдельных селений), так что, защитить их интересы было некому. В результате население, насчитывавшее около 6 тыс. дворов, должно было содержать весьма многочисленный штат целых трех административных округов. Неудивительно, что эти туркмены были настроены крайне негативно по отношению к бухарским властям и охотно поддерживали любые восстания против эмира, в том числе и мятеж его старшего сына Катта-туры [Быков, 1884, с. 45, 70][67].

В несколько более выгодном положении находились другие кочевники, признававшие власть эмира, — казахи. Учитывая их немногочисленность, а также тот факт, что благодаря им эмиры могли предъявлять право на власть над казахами, находившимися в российском подданстве[68], бухарские власти ограничивались тем, что брали с казахов лишь зякет, не «обирая» их [Ханыков, 1843, с. 74–75].

В заключение нельзя не сказать несколько слов о судьбе русских пленников в Бухаре, которые появляются там со времени неудачной экспедиции князя А. Бековича-Черкасского в Хиву в 1717 г. Ф. Ефремов в 1770-е годы еще застал в живых нескольких из них, каждому из которых было уже к этому времени около 100 лет [Ефремов, 1811, с. 89, 94–95]. Их пример, равно как и пример самого Ефремова, показывает, что далеко не все русские в Бухаре попадали в тяжелые условия, многие из них поступали на службу в армию эмира (правда, не всегда добровольно) и даже достигали определенных постов. Выше мы уже упоминали, что в 1820-е годы топчи-баши, т. е. глава артиллерии эмира Хайдара, оказался беглым русским капралом Андреем Родиковым [Яковлев, 1822б]. Позднее ту же должность занимал пленный сибирский казак Алексей Яковлев, принявший ислам и имя Осман, но впоследствии решивший поучаствовать в политических интригах и задушенный эмиром по наговору его противников [М. У., с. 71; Стремоухов, 1875, с. 651–652]. Уже во второй половине XIX в. русский беглец, подозревавшийся в связях с «революционерами 1848 г.»[69], сначала был у эмира Музаффара военным советником, но потом ушел со службы и был назначен… главным врачом Бухары [Костенко, 1871, с. 70].

Отметим, что русским в Бухаре, как и другим иноверцам, позволялось исповедовать свою веру и даже проводить богослужения в отведенных местах. Однако далеко не все из них сохраняли приверженность к православию. Н. П. Игнатьев, ездивший в 1858 г. в Бухару с посольством, одной из целей которого было освобождение русских пленников, впоследствии вспоминал, что многие из них к этому времени приняли ислам, завели семьи, женившись на местных женщинах, некоторые даже завели гаремы. Естественно, пишет дипломат, настаивать на их возращении в Россию стало бы противоречием утверждению о том, что «русский подданный нигде не затеряется» [Игнатьев, 1897, с. 225–226].

Таким образом, можно сделать вывод, что положение национальных и религиозных меньшинств в Бухарском эмирате было довольно противоречивым. С одной стороны, национальная принадлежность не играла роли, и если иностранец был мусульманином или же принимал ислам, он мог сделать успешную карьеру вплоть до высших постов в государстве или армии. С другой стороны, даже провозглашая себя поборниками «истинной веры», бухарские монархи не проводили политику тотального угнетения представителей других вероисповеданий, о чем свидетельствует проживание в Бухаре многотысячной еврейской диаспоры, нескольких тысяч индусов, некоторого количества армян, китайцев, калмыков и др. И их положение, как мы могли убедиться далеко не всегда было хуже, чем положение мусульманских подданных эмиров — например, вышеупомянутых туркмен-эрсари.

Тем не менее представители меньшинств традиционно выражали недовольство своим положение и, как мы покажем ниже, впоследствии российские власти постарались сделать так, чтобы бухарские монархи отменили значительную часть ограничений в их статусе.

Глава III

Государственность и право Хивинского ханства в записках путешественников

Особенности географического положения Хивинского ханства и политической ситуации в нем стали причиной того, что его посетило гораздо меньшее число российских и западных путешественников. Тем не менее те, кто в нем побывал (а это были преимущественно русские и английские разведчики и дипломаты), оставили ценные и порой весьма яркие характеристики государственного и правового развития этого государства в XVIII — второй половине XIX в., до попадания ханства под протекторат Российской империи. В настоящей главе предпринимается попытка анализа сведений путешественников о государственности и праве Хивы, их общих и специфических чертах по сравнению с другими среднеазиатскими государствами.

§ 1. Монархи: особенности правового статуса

Монархия в Хивинском ханстве в XVIII в. переживала кризис, во многом сходный с тем, который имел место в Бухаре, причем проявился он даже более ярко и драматично. В течение практически всего XVIII в. Хивинское ханство являлось ареной борьбы за власть представителей различных ветвей рода Чингис-хана: потомков местной правящей династии Арабшахидов[70], казахских и каракалпакских султанов. Могущественные аристократические кланы Хивы, стремясь усилить собственное влияние в ханстве, поддерживали то одних, то других претендентов, при этом сами ханы зачастую были лишь марионетками в руках клановых вождей и свергались или даже умерщвлялись, если пытались играть самостоятельную роль. Персидский историк XIX в. Абдул-Карим Бухари выразительно охарактеризовал эту ситуацию как «ханбази», т. е. «игру в ханы» [Boukhary, 1876, р. 180].

Хивинские события XVIII в. известны преимущественно по восточным источникам: собственно хивинским, персидским, бухарским и т. д., а также по материалам переписки казахских ханов и султанов, туркменских родоплеменных предводителей, калмыцких ханов с российскими властями. Однако не меньшую ценность представляют сведения о ситуации в Хиве и положении ее монархов, содержащиеся в записках российских очевидцев — путешественников, лично побывавших в Хиве во время описываемых событий[71].

Фактически только первый из авторов, чьи сведения мы используем, Ф. Беневени, обладал вполне официальным статусом посланника Петра I (побывал в Хиве в первой половине 1720-х годов), тогда как ситуация с другими гораздо сложнее. Так, Д. Гладышев и И. Муравин формально являлись участниками научной экспедиции в Приаралье 1740–1741 гг., однако из их сведений можно сделать вывод, что они выполняли также и дипломатические поручения. «Агентом под прикрытием» был капитан Г. Тебелев, под видом торговца побывавший в Хивинском ханстве в 1741 г. (отправивший его астраханский генерал-губернатор М. М. Голицын прямо писал в своем отчете в Коллегию иностранных дел: «Отправлен был от меня под протектом купечества на одном судне з запасом астраханского гарнизона капитан Гаврила Тебелев» [РТО, 1963, с. 64]); в таком же статусе был отправлен и еще один офицер — капитан В. Копытовский. Точно так же в 1753 г. в Хиву был направлен торговый караван под номинальным руководством самарского купца Д. Рукавкина: в его состав были включены два оренбургских чиновника, Я. Гуляев и П. Чучалов, которые (как и Гладышев с Муравиным) вели официальные переговоры с ханом и собрали ряд важных сведений о политической ситуации в ханстве. Наконец, майор Е. И. Бланкеннагель побывал в Хиве в 1793–1794 гг. в качестве глазного врача (для оказания помощи дяде могущественного временщика Аваз-бия Кунграта), но его сведения также заставляют думать, что функции «майора-медика» были лишь прикрытием для осуществления разведывательной деятельности, в которой, как он сам писал, подозревали его и хивинцы. Поскольку имперские власти были заинтересованы в получении объективной информации, можно отнестись к сведениям этих авторов с большим доверием, чем к сочинениям придворных историков правителей Центральной Азии.

Ф. Беневени подробно рассказывает о противостоянии двух претендентов на трон — Ширгази и Шах-Тимура. Оба претендента происходили из хивинской правящей династии Арабшахидов, но Ширгази принадлежал к боковой ветви, уже давно проживавшей в Бухаре, и поэтому узбекская знать предпочла его Шах-Тимуру, являвшемуся сыном недавно умершего хана Мусы, полагая, что «пришлый» правитель окажется более покладистым. Однако Ширгази вскоре проявил себя властным и энергичным монархом, что вызвало сильное недовольство его покровителей и заставило подумать о замене. Ф. Беневени в письме Петру I еще в январе 1722 г. писал, что «в Хиве между двумя партиями озбецкими под намерением, чтоб Ширгазы хана переменить и на его место поставить Мусы хана сына, еще в четырнадцати годах Шах Темир Султаном нарицаемого» [Беневени, 1986, с. 65]. Шах-Тимур уже годом раньше был провозглашен своими сторонниками ханом в Кунграде — центре так называемого Аральского владения, являвшегося полунезависимым регионом Хивинского ханства, тем самым бросив вызов «столичному» хану, — в результате ханство фактически раскололось надвое.

Годом позже, в марте 1723 г., Ф. Беневени в очередной «реляции» императору сообщал о том, насколько существенно повлияли события на положение самого хана Ширгази. По словам дипломата, хан опасался восстания аральцев, поддерживавших его соперника, к которому постоянно перебегали его собственные сторонники. Не меньше опасений вызывало у него и то, что собственные приближенные в случае обострения отношений с Россией (конфликт по поводу судьбы экспедиции А. Бековича, уничтоженной именно Ширгази-ханом в 1717 г., так и не был улажен) просто-напросто выдадут его русским. Он перестал доверять подданным, практически не появлялся в городе и к себе допускал лишь троих наиболее доверенных сановников. Несмотря на свои страхи, хан тем не менее не намеревался ждать, пока его противники нанесут первый удар: он отправил к Шах-Тимуру своего «партизана» (т. е. сторонника) Колуму-бия, который должен был заманить его в ловушку, где того ожидали войска Ширгази. Однако письмо Колуму-бия, направленное Ширгази, было перехвачено сторонниками Шах-Тимура, и «партизан» со своими спутниками был казнен [Беневени, 1986, с. 76, 78]. Весьма ценным представляется сообщение Ф. Беневени о том, что хан неоднократно намеревался уладить конфликт с Россией, направив к императору послов и подарки, но его «фаворит» кушбеги (т. е. фактически первый министр) убеждал его не делать этого [Там же, с. 77, 91, 98]. Надо полагать, сановников Ширгази устраивало ненадежное положение хана, и они понимали, что если он ликвидирует хотя бы одну из потенциальных угроз, он вновь может проявить свою властность и меньше считаться с хивинской знатью, на которую в сложившихся обстоятельствах только и мог опираться.

Шах-Тимур, чувствуя шаткость положения Ширгази, намеревался двинуться на Хиву, угрожая осадить город и обещая в случае прихода к власти выдать своего соперника русским, дабы император «над ним то же учинил, что и оной над князем Бековичем, а не так, голову его пошлем» [Там же, с. 69, 92]. Уже во время пребывания в Хиве, летом 1725 г., Ф. Беневени узнал, что «партизаны» Ширгази разгромлены его противником, и Шах-Тимур уже готовится двинуться на столицу. Дипломат выразительно описывает состояние Ширгази, узнавшего эти новости: «Хан был один, токмо в лице зело смутен, ибо тогда от всех опасался, хоть и показывал себя лицом веселым, однако ж видно было — с принуждением» [Там же, с. 115].

Ф. Беневени в своем «журнале» по итогам миссии предсказал развитие ситуации в Хивинском ханстве следующим образом: «Имелися две озбецкие факции: одна в Аралах при новом хане и претенденте Шах Темир Султане, а другая в Хиве при Ширгазы хане, между которыми случаются непристаиные набеги и стычки. И как чает он, посланник, что напоследи обе те факции обоих ханов потеряют. И паки выберут, по обыкновению, иного хана или из казаков, или из калмыков» [Там же, с. 125]. Последующие события подтвердили его правоту: Ширгази был убит в 1728 г., Шах-Тимур — в 1736 г., и, начиная с этого года, потомки местной династии в течение нескольких десятилетий были вынуждены противостоять в борьбе за власть именно казахским султанам.

Надо полагать, что хивинская знать сделала выбор в пользу казахских Чингизидов, поскольку на примере Ширгази убедилась, что даже отдаленные потомки местной ханской династии в силу своего происхождения могли проявлять определенную степень независимости. Их же дальние родственники — казахские ханы и султаны[72] — были в Хиве чужими и могли находиться на троне лишь благодаря поддержке пригласивших их местных родоплеменных предводителей. Как строились отношения с одним из таких «приглашенных ханов», Абулхаиром, описали российские офицеры Д. Гладышев и И. Муравин, формально, как уже отмечалось, отправленные в хивинские пределы с научно-исследовательской целью.

Абулхаир известен в истории, прежде всего, как первый казахский правитель признавший российское подданство (1731). И хотя он занял хивинский трон без согласования с имперскими властями, Д. Гладышев отмечает, что хан и в Хиве неоднократно демонстрировал свою лояльность России. Так, приняв грамоту Анны Иоанновны, он повелел ее прочесть, «оную приняв в печать поцеловав», а затем во время официального приема публично объявил: «Благодарю Бога, что теперь Хива в подданстве ее императорского величества, и я во оной ныне ханом». Как отметил Гладышев, хивинские придворные при этих словах «все тогда молчали и ничего не говорили» [Гладышев, Муравин, 1851, с. 9, 12] (см. также: [Торопицын, 2011, с. 70]). Как раз в это время к Хиве приближался персидский Надир-шах, стремившийся установить свой сюзеренитет над ханством и уже казнивший в конце 1739 г. ее предыдущего хана — Ильбарса, приходившегося двоюродным братом самому Абулхаиру. Новый хан направил к шаху посольство «с тем объявлением, что он, хан — подданной ее императорского величества, и сей, город Хиву принял он, хан, для того, чтоб учинить оной подданным же ее императорскому величеству; а как слышал он хан, что оной персидской шах с Российскою империею в союзе обретается, и для того он, шах, ради разорения сего города ходить не изволит». Причем в состав посольства он включил И. Муравина, чтобы подчеркнуть его «российский» характер [Гладышев, Муравин, 1851, с. 12–13]. Однако хивинская аристократия не слишком-то благосклонно отнеслась к ханской идее перехода в российское подданство. Городская охрана перехватила послание шаха хивинским сановникам с требованием арестовать хана и передать в руки персов. В результате спустя всего неделю после интронизации Абулхаир сделал вид, что едет к шаху на переговоры, а сам, по совету прибывших с ним казахских приближенных, поспешил в родные кочевья, причем «хивинцы из города вслед за ними палили из пушек и из мелкого ружья, однако никого не убили» [Гладышев, Муравин, 1851, с. 13–15] (см. также: [Торопицын, 2011, с. 71]).

Рассорившись с хивинской знатью, казахский хан решил использовать давние разногласия столицы и Аральского (Кунградского) владения (см. подробнее: [Почекаев, 2015]) в своих интересах: он вступил в переговоры с местной аристократией с целью признания своего старшего сына Нурали «аральским ханом» и, следовательно, потенциальным претендентом на хивинский трон. Д. Гладышев отмечает, впрочем, что даже конфликт со столичными властями не обеспечил хану и его сыну безоговорочной поддержки Аральского владения: «между аральцами учинилась не только знатная ссора, но и баталия, из того, что некоторая часть аральцов намерены принять себе в Ханы Абул-Хаир-ханского сына Нурали, а другие того не хотели», поскольку после смерти вышеупомянутого Шах-Тимура[73] «остались три сына: первой Артык, другой Сейдали, третей Куразали, и хотя бы из них один которой и мог быть произведен ханом» [Гладышев, Муравин, 1851, с. 16, 17]. Однако Абулхаир все же сумел убедить аральцев, и Нурали был признан ханом, а затем и в самом деле короткое время, подобно отцу, пребывал на хивинском троне.

Об этом более подробно сообщает капитан Г. Тебелев, побывавший в хивинских владениях в июне 1741 г. По его сведениям, весной 1741 г. хивинцы, недовольные правлением персов и поставленного ими хана, вступили в сговор с аральцами и туркменскими племенами и пригласили на престол Нурали. Сын Абулхаира в апреле прибыл в Хиву, заставив персидского ставленника Мухаммад-Тахир-хана бежать из столицы [Из истории, 1939, с. 220].

Еще один российский офицер, капитан В. Копытовский, подобно Тебелеву отправился из Астрахани в хивинские владения на купеческом судне с товарами. Уже четыре года спустя — в июле 1745 г., он сообщает ценные сведения о событиях в Хиве: несмотря на относительно спокойную обстановку и даже возможность ведения торговли, ситуация в ханстве была весьма неопределенной: «А ныне что де в Хиве делается, того не знаем». У власти находился очередной персидский вассал, хан Абу-л-Гази II, сын казненного Ильбарса, который управлял вместе с «персидским ханом», т. е. представителем персидского шаха[74], причем будущее обоих зависело «от шаха указа» [Из истории, 1939, с. 232].

Со смертью Надир-шаха в 1747 г. в Персии началась борьба за власть, и все его вассалы в Средней Азии вновь обрели независимость. Однако для Хивы это означало лишь новый виток борьбы за власть, в том числе и с участием казахских претендентов, которые с этого времени все чаще стали появляться на престоле. Купец Д. Рукавкин прямо отмечал, что «хивинцы в ханы избирают из Киргиз-кайсацкой орды и из бухарских ханских поколений, а не из подданных» [Рукавкин, 1776, с. 206], т. е. стараясь поставить правителем кандидата, имеющего как можно меньше связей в самом ханстве. Приглашенные ханы, впрочем, сделали определенные выводы из неудачного опыта правления в Хиве своих предшественников и время от времени старались принять меры для укрепления своей власти. Как раз во время таких событий в Хиве оказались Рукавкин и его спутники — чиновники оренбургской администрации, Я. Гуляев и П. Чучалов, прибывшие для ведения торговых переговоров в ноябре 1753 г.

В это время на хивинском троне пребывал казахский султан Каип, принадлежавший к династии, соперничавшей за власть в Младшем жузе с родом Абулхаира. Фактическая власть в ханстве принадлежала предводителям узбекского племени мангыт, полностью контролировавшим хана. Однако в декабре 1753 г. Каип-хан решил изменить ситуацию и, обвинив главу мангытов Кураз-бека в покушении на свою жизнь, приказал его казнить [Гуляев, Чучалов, 1910, с. 70]. Родственники убитого временщика тут же взбунтовали против хана и узбекскую знать, и население Аральского владения, и туркменские племена, так что хану пришлось срочно изыскивать средства для привлечения на свою сторону хотя бы кого-то из недовольных. Ему удалось добиться поддержки туркмен, для подкупа которых он использовал в том числе и средства, конфискованные у русского каравана. С их помощью Каип справился с ситуацией, разгромил мятежников и сумел сохранить власть [Там же, с. 74, 88] (см. также: [Атдаев, 2010, с. 78]).

Интересно отметить, что практически каждый хан в описываемый период, вступая на трон, старался наладить отношения с Россией — по крайней мере мирные и торговые. Такие намерения выражали, в частности, как Каип-хан — казахский султан по происхождению, отец которого официально признавал российское подданство [Гуляев, Чучалов, 1910, с. 75–76], так и один их его ближайших преемников Тимур-Гази — представитель хивинского ханского рода [Документы, 2013, с. 25]. Можно предположить, что в условиях постоянного соперничества за трон каждый претендент надеялся рано или поздно прибегнуть к поддержке России — благо, прецедент был создан Абулхаиром во время его короткого правления в Хиве.

Е. И. Бланкеннагель посетил Хиву в самом конце XVIII в., когда пик «игры в ханы» миновал, и ожесточенная борьба за власть прекратилась. Однако принципы возведения на престол ханов остались теми же: могущественные родоплеменные кланы продолжали сажать на трон своих марионеток, не пользовавшихся не только властью, но даже уже и внешним почетом и уважением. Бланкеннагель описывает весьма незавидное положение хана (во время его визита на троне находился очередной, уже четвертый по счету хан с именем Абу-л-Гази): «Хивинский хан в правительстве значит меньше всех; три раза в год показывается он народу, окруженный теми, которые делами правят; в прочее же время сидит взаперти под строгим присмотром. В придворном его содержании не соблюдается даже благопристойности, и нередко в самом необходимом претерпевает нужду» [Бланкеннагель, 1858, с. 96]. В другом месте он также упоминает, что «Хива есть столица и пребывание ничего не значащего хана [курсив наш. — Р. П.] и всех знатнейших родов» [Там же, с. 94]. Вместе с тем, представляется интересным следующее замечание путешественника: «Каракалпаки… перешли остальные к Хиве, отдали своего хана узбекам и живут с того времени под покровительством хивинцев» [Там же]. Речь идет о своеобразном компромиссе между хивинской правящей верхушкой и каракалпаками (которые, как и Аральское владение, нередко находились в конфронтации со столицей): они признали власть Хивы, но их собственный хан был номинально признан верховным правителем всего ханства. Вероятно, именно такой подход и сделал возможным завершение «игры в ханы», поскольку примирил основные политические силы, ранее стремившиеся возвести на престол собственных ставленников.

Бланкеннагель приводит обобщение событий в Хивинском ханстве, начиная с нашествия Надир-шаха и заканчивая современным ему положением: он описывает убийство шахом хана Ильбарса, призыв на престол казахских ханов, заставивших узбекскую знать бежать из города, возвращение узбеков и возведение на престол представителей местной ханской династии или из каракалпакских Чингизидов. «С сими последними ханами поступали они по своей воле», — резюмирует «майор-медик» [Бланкеннагель, 1858, с. 89], тем самым другими словами описывая то, что Абдул-Карим Бухари назвал «игрой в ханы».

Дискредитировавшие себя постоянным соперничеством и невозможностью контролировать положение дел в стране, хивинские ханы-Чингизиды в самом начале XIX в. должны были уступить трон представителям узбекской династии Кунграт (прав. 1804–1920). Ситуация в Хиве и Бухаре и в этом отношении оказалась сходной: подобно бухарским аталыкам из династии Мангытов, хивинские Кунграты, в течение десятилетий занимая пост инака (формально — наместника столицы, фактически — первого министра), реально управляли ханством, отодвинув от власти венценосных потомков Чингис-хана.

И если ханы-Чингизиды, зачастую являясь «чужаками» в собственном ханстве, не имели возможности обуздать родоплеменную знать, Кунграты, одно из сильнейших узбекских племен, использовали своих многочисленных сородичей для подавления мятежей своих соперников и расправ с недовольными. Вместе с тем новые ханы (в отличие от Чингизидов, согласно политической традиции не принадлежавших ни к одному из народов или племен Центральной Азии) всячески старались подчеркивать свое узбекское происхождение и в одежде, и в языке, и в поведении [Abbott, 1884a, p. 88]. Тем самым они привлекали к себе сородичей и из других узбекских племен, опираясь на них в борьбе против подвластных им народов — казахов, каракалпаков, туркмен.

Сходство с Бухарой проявилось и в том, что новые правители Хивы[75] сумели укрепить существенно ослабевшую ханскую власть и вернуть ей былой авторитет. Свои претензии на трон Кунграты обосновывали не только кровным родством с Чингизидами (многие из них брали в жены дочерей казахских ханов и султанов), но и родством с сейидами — потомками пророка Мухаммада. Начало этой традиции положил первый Кунграт на хивинском троне — Ильтузар (1804–1806), хотя прежде сейиды не выдавали своих дочерей замуж ни за кого, кроме представителей других сейидских родов [Муравьев, 1822б, с. 38].

Ханы Хивы, подобно бухарским эмирам, провозглашали себя «ревнителями веры» и номинально опирались исключительно на мусульманские государственные и правовые традиции, зачастую используя малейшие нарушения предписаний шариата для расправы с противниками [Вамбери, 2003, с. 107]. В действительности же Кунграты по собственному усмотрению осуществляли управление, творили суд, вводили налоги и проч. [Данилевский, 1851, с. 132, 134; Муравьев, 1822б, с. 57, 66, 68]. Наиболее высоко путешественники оценивают второго хана этой династии — Мухаммад-Рахима I (1806–1825), который централизовал систему управления, покончил с набегами казахов на хивинские владении, подчинил Аральское владение, в течение веков противостоявшее Хиве, покончил с грабежами караванов на территории ханства [Базинер, 2006, с. 354; Данилевский, 1851, с. 106; Муравьев, 1822б, с. 44–45, 71; Субханкулов, 2007, с. 216–217].

Хива не избежала проблем, связанных с вышеупомянутым отсутствием четкого порядка престолонаследия у тюрко-монгольских народов. Они периодически проявлялись в борьбе за трон, которая могла происходить как в виде дворцовых переворотов, так и гражданских войн [Муравьев, 1822а, с. 40–43]. Так, после смерти первого хана Ильтузара трон захватил его брат Мухаммад-Рахим I, однако против него выступили сыновья его покойного брата, грозя, что если он не уступит им власть, они начнут войну против него, поддержав любого его врага [Субханкулов, 2007, с. 216]. Неудивительно, что подобные внутрисемейные конфликты в хивинском ханском семействе с готовностью поддерживали соседние государства — в частности, Бухарский эмират и даже Россия[76].

В результате к середине XIX в. власть ханов вновь существенно ослабла, отдельные родоплеменные подразделения туркмен, казахов и даже сами узбеки периодически отказывались подчиняться ханам, платить им налоги, воевать за них и т. д. Далеко не все представители рода Кунгратов отличались решительностью, некоторые из них, напротив, были достаточно слабовольными правителями, целиком и полностью зависевшими от высших сановников. При этом они всячески старались подчеркнуть свой высокий статус, присваивая себе пышные титулы. Так, например, Сейид-Мухаммад-Рахим (1856–1864) титуловал себя «падишахом Хорезма», однако в течение практически всего своего правления находился под влиянием своего зятя кушбеги и министра-мехтера [Вамбери, 2003, с. 105–106; Игнатьев, 1897, с. 147–148]. Как и бухарские эмиры, хивинские ханы нередко не могли доверять собственным подданным и потому окружали себя рабами и вольноотпущенниками из числа пленных персов, которых назначали на высокие должности [Кун, 1873, с. 188].

В результате конкурентами Кунгратов в борьбе за верховную власть являлись не только члены их собственного семейства. Приняв ханский титул, они создали прецедент, дававший аналогичную возможность и другим родоплеменным вождям — узбекским и туркменским, так что в борьбу за трон включились многие родоплеменные подразделения, что неоднократно ставило само ханство на грань уничтожения. Так, например, в 1850-е годы туркменские родоплеменные вожди вступили в борьбу за власть, разгромив и убив в бою хана Мухаммад-Амина II (1855), а годом позже, прямо во время официального приема во дворце, зарезав его преемника Кутлу-Мурада[77]. В 1850–1870-е годы вождь крупнейшего туркменского племени йомуд Ата-Мурад сам претендовал на ханский трон, ссылаясь на родство с Кунгратами по женской линии [Гунаропуло, 1900, с. 580; Игнатьев, 1897, с. 90][78].

И если в Бухаре установление российского протектората в какой-то степени помогло Мангытам решить подобную проблему, то в Хиве российские власти не сумели усилить власть Кунгратов — и в силу особенностей географического положения ханства, и из-за менее активного вмешательства в его дела по соображениям международно-политического характера. Весьма показательно, что Исфендиар, последний хан из династии Кунгратов, был в 1918 г. свергнут туркменским родоплеменным предводителем Джунаид-ханом, в свою очередь принявшим ханский титул[79].

§ 2. Центральное и региональное управление

Стараясь подчеркнуть принадлежность к мусульманскому миру, могущество и развитость своего ханства, хивинские правители пытались сформировать аппарат управления по образу и подобию соседних развитых мусульманских государств — в первую очередь Бухарского эмирата и отчасти Персии. Однако отсутствие развитых административных (можно даже сказать, бюрократических) традиций в Хиве, засилье родоплеменных вождей узбекских и туркменских племен привели к тому, что многие институты центральной власти и регионального управления зачастую являлись фикцией, а полномочия обладателей государственных должностей регулярно менялись и смешивались[80].

Высшим сановником ханства в XVIII в. являлся кушбеги — первый министр. Ф. Беневени сообщает, что кушбеги Достум-бай являлся «фаворитом» хана и осуществлял наиболее важные властные полномочия, в том числе принимал послов, вел международные переговоры, определял, когда именно хан сможет принять иностранных дипломатов и проч. [Беневени, 1986, с. 77, 99, 101, 115]. Помимо кушбеги, при ханском дворе находились влиятельные родоплеменные вожди, носившие титулы аталыков, инаков и проч. [Гладышев, Муравин, 1851, с. 21], однако формально статус обладателей разных должностей закреплен не был, и степень их участия в государственных делах зависела от могущества возглавляемых ими узбекских и туркменских племен.

Однако с конца 1740-х годов фактическая власть все больше переходила в руки инаков — градоначальников Хивы. Согласно Е. И. Бланкеннагелю, это произошло в связи с тем, что именно хивинские градоначальники наиболее активно проявили себя в борьбе с персидским нашествием под предводительством Надир-шаха и изгнанием персов из Хивы после его смерти в 1747 г. [Бланкеннагель, 1858, с. 5]. В 1750-е годы фактическая власть находилась в руках Артук-инака из племени мангыт, а позднее — его брата Кураз-аталыка, который, как уже отмечалось выше, был убит Каип-ханом в 1753 г., что привело к кровопролитной войне между ханом и его узбекскими и каракалпакскими подданными, среди которых эти временщики пользовались большим влиянием [Гуляев, Чучалов, 1910, с. 74]. В 1770-е годы к власти окончательно приходят инаки из узбекского племени кунграт, которые «управляли хивинском народом с большим или меньшим могуществом» [Бланкеннагель, 1858, с. 11].

Как отмечалось в предыдущей главе, бухарские аталыки из рода Мангыт, свергнув ханов-Чингизидов и заняв трон, упразднили должность аталыка, которая с этих пор превратилась в почетный титул. То же самое произошло и в Хиве: когда инаки из рода Кунграт заняли ханский трон, должность инака как градоначальника и фактического главы правительства ханства была упразднена, и отныне инаками назывались лишь влиятельные представители ханского рода — ханские братья и другие близкие родственники, обладавшие влиянием, но не занимавшие высшие сановные должности при дворе. Как правило, инаком отныне назывался старший брат хана, номинально считавшийся наместником города Хазарасп. В качестве такового А. Субханкулов и Н. Н. Муравьев называют Кутлу-Мурада, старшего брата хана Мухаммад-Рахима I [Муравьев, 1822а, с. 99; Субханкулов, 2007, с. 210], а И. В. Виткевич и Д. Эббот — Рахман-Кули — старшего брата Алла-Кули, преемника Мухаммад-Рахима [Виткевич, 1983, с. 91; Abbott, 1884а, р. 150; 1884b, р. 279]. При этом путешественники подчеркивали, что инаки были верны своим царственным братьям и не претендовали на верховную власть, а ханы, соответственно, выказывали им всяческое уважение, включали в свой совет и т. д. И в более позднее время титул инака также жаловался влиятельным членам ханского рода — например, участники похода на Хиву 1873 г. Н. И. Гродеков и А. П. Хорошхин упоминает, что его носил Ильтузар (Итазали), двоюродный или троюродный брат хана Мухаммад-Рахима II [Гродеков, 1883, с. 273; Хорошхин, 1876а, с. 477].

Именно при первых ханах из династии Кунгратов в начале XIX в. начинает формироваться иерархия придворных сановников. Высшим среди них являлся мехтер, которого путешественники, знакомые с османской или персидской системой власти, именовали «везиром» [Муравьев, 1822б, с. 59]. Подобно бухарскому кушбеги[81], мехтер зачастую осуществлял внешнеполитическую деятельность, и именно с ним вступали в контакт иностранные дипломаты, которые затем, на основе его решения, попадали на прием к монарху [Аитов, 1911, с. 242–244; Вамбери, 2003, с. 105–106; Игнатьев, 1897, с. 93; Килевейн, 1861, с. 101, 102].

Вторым по значению сановником был кушбеги («сокольничий»), который, как мы помним, занимал ведущее место в сановной иерархии Бухарского эмирата. При хивинском же дворе формально он являлся «вторым везиром», или «министром двора» [Муравьев, 1822б, с. 60; Игнатьев, 1897, с. 135; Стеткевич, 1892, с. 209]. По сведениям Д. Эббота, он также занимал должность верховного военачальника и нередко соперничал за власть с мехтером, который всячески старался не допускать его до контактов с иностранными дипломатами, чтобы влияние кушбеги не возросло еще больше [Abbott, 1884b, р. 293].

Наконец, третьим по значению сановником являлся диван-беги, формально отвечавший за сбор налогов, контроль торговой деятельности и чеканку монеты. Из иностранцев чаще всего с ним приходилось взаимодействовать дипломатам, которые старались добиться уменьшения торговых пошлин с иностранных торговцев [Базинер, 2006, с. 354; Килевейн, 1861, с. 104; Серебренников, 1912, с. 129]. Однако фактически нередко этому сановнику приходилось заниматься и другими хозяйственными вопросами. Так, например, в 1887 г. обмелел канал Шават, и именно диван-беги Мухаммад-Мурад был направлен для организации работ по прорытию нового русла канала [Стеткевич, 1892, с. 398].

Должности, в большинстве своем заимствованные хивинскими монархами из Бухары, не всегда отражали реальное место того или иного сановника в иерархии. Так, например, в зависимости от качеств или влияния конкретного сановника, его связей с ханским домом, он мог занимать первенствующее положение при дворе и в государстве, хотя официально не обладал высшим титулом. Формально, как указывалось выше, «первым министром» считался обладатель должности мехтера, но нередко путешественники называли таковым диван-беги (см., например: [Рассказы, 1873, с. 266; Стеткевич, 1892, с. 209]). Иногда по своему влиянию их обоих превосходил кушбеги — например, Н. П. Игнатьев именно его называет «первым министром», подчеркивая, что тот занимал ведущее положение не в силу должности, а потому что являлся ханским зятем, что позволило ему в конечном счете добиться отставки мехтера [Игнатьев, 1897, с. 148, 163]. Даже вопрос о замещении хана в столице в случае его отсутствия не был четко регламентирован: его замещал либо мехтер [Базинер, 2006, с. 354], либо «тура» — предполагаемый наследник [Abbott, 1884b, р. 292–293].

Эти сановники, некоторые ханские родственники и представители высшего духовенства, а также другие лица по выбору хана формировали совет при хане, который образовал в 1810-е годы Мухаммад-Рахим I [Муравьев, 1822а, с. 99; 1822б, с. 59–63] и постоянно (едва ли не ежедневно) созывал Сейид-Мухаммад (1856–1864) [Вамбери, 2003, с. 102; Залесов, 1871, с. 66]. Другими же монархами он созывался нерегулярно, полномочия его были неопределенными, так что вполне обоснованным видится его сравнение с боярской думой эпохи Московского царства [Стеткевич, 1892, с. 209].

Кроме того, при дворе имелось огромное число разного рода синекур, которые ханы жаловали либо своим родственникам, либо фаворитам, либо же родоплеменным вождям и их сыновьям в обмен на лояльность. А. Вамбери упоминает среди таковых, в частности, шербетчи (податель хану напитков), пайеке (хранитель ханского кальяна), шилаптчи (податель таза для омовения), кумганчи (держатель кувшина при том же омовении), румалчи (податель полотенца) и т. д. [Вамбери, 2003, с. 101].

Высшие сановники время от времени приобретали статус временщиков, каким раньше, при ханах-Чингизидах, обладали сами инаки из рода Кунграт. В 1817 г. Мухаммад-Рахиму I пришлось подавить заговор мехтера Яр-Мухаммада и казнить его вместе с его 44 родственниками, причем в заговоре принимали участие и другие влиятельные сановники, и даже ханские жены [Субханкулов, 2007, с. 217–218]. Мехтер Мухаммад-Якуб, унаследовавший власть от собственного отца Юсуфа, занимал должность при нескольких ханах — Рахим-Кули (1842–1846), Мухаммад-Амине II (1846–1855), Абдаллахе (1855–1856) и Кутлу-Мураде (1856), — пока не был казнен Сейид-Мухаммадом в 1857 г., который только после его смерти почувствовал себя уверенно на троне [Залесов, 1871, с. 66; Игнатьев, 1897, с. 147; Abbott, 1884b, р. 293]. Аналогичным образом, диван-беги Мухаммад-Мурад (Мат-Мурад), «унаследованный» Мухаммад-Рахимом II от своего отца, фактически отодвинул юного хана от власти и правил государством совершенно самостоятельно. Американский журналист Я. Мак-Гахан обоснованно отмечал, что когда диван-беги за свою антироссийскую деятельность был после взятия Хивы в 1873 г. взят под арест русскими войсками и выслан в пределы России, хан «испытав однажды всю прелесть власти, …не так-то охотно вверит ее опять другому» [Мак-Гахан, 1875, с. 206][82].

Однако подобные примеры являлись, скорее, исключениями. Со временем ханы стали назначать на высшие сановные должности не представителей родоплеменной знати (которым жаловали либо высокие посты в армии, либо просто почетные звания), а выходцев из незнатных слоев и даже бывших рабов, которых возвышали за их личные достоинства и таланты. Такая политика позволяла ханам не опасаться, что сановники при поддержке своих родов и племен сумеют усилить власть, превратив монарха в марионетку, как делали их собственные предки в XVIII в. Кроме того, возвышаясь благодаря ханскому покровительству, сановники целиком и полностью зависели от монарха, и только верность ему позволяла им сохранять высокое положение. Еще одним следствием такой политики ханов-Кунгратов стало то, что они старались сами контролировать все те сферы деятельности, за которые должны были отвечать назначавшиеся ими сановники. Особенно часто это проявлялось после того, как монарх отправлял в отставку или казнил очередного временщика, заменяя его менее амбициозным лицом. Это позволяло иностранным дипломатам, наблюдавшим такую ситуацию, характеризовать систему высших органов власти в Хивинском ханстве как «примитивную» [Залесов, 1871, с. 66; Игнатьев, 1897, с. 148; Abbott, 1884b, 291].

Мы не случайно объединили в рамках одного параграфа анализ сведений путешественников о центральных и региональных органах власти. Дело в том, что четкого административно-территориального устройства в Хивинском ханстве не было [Данилевский, 1851, ч. 133], и очень часто номинальными правителями административно-территориальных единиц являлись придворные сановники, тогда как реальная власть принадлежала совсем другим лицам.

Так, вышеупомянутый мехтер формально являлся ханским наместником над хивинскими владениями к югу от Амударьи, а куш-беги (или диван-беги) — над владениями к северу от реки [Базинер, 2006, с. 354; Данилевский, 1851, с. 133; Килевейн, 1861, с. 104][83]. Естественно, прямого руководства этими территориями они не осуществляли, а контролировали наместников отдельных городов и областей, а также сборщиков налогов.

Соответственно, региональную власть формально представляли хакимы (градоначальники), назначавшиеся на должности указами-фирманами хана из числа лиц, лично ему известных и в ряде случаев даже имеющих возможность передать должность по наследству. Согласно А. Д. Калмыкову, наместники могли называться и беками, и хакимами: первые являлись членами правящей династии, вторые — представителями сановных семейств [Калмыков, 1908, с. 56]. И в самом деле, в первые десятилетия правления династии Кунгратов ханы практиковали назначение в качестве наместников ключевых городов и областей своих родственников — братьев, сыновей и т. д. Так, в 1810-х годах в Ургенче правил старший брат Мухаммад-Рахима I, позднее в Хазараспе — инаки, братья ханов Мухаммад-Рахима и Алла-Кули [Муравьев, 1822б, с. 32; Субханкулов, 2007, с. 210; Abbott, 1884b, р. 279].

Для управления на местах они имели в подчинении наибов («участковых») и юзбашей (сотников). Однако фактически все эти начальники не обладали высокими полномочиями по сравнению с бухарскими беками и зачастую лишь номинально осуществляли контроль за правопорядком в городах и селениях, где располагались их резиденции [Данилевский, 1851, с. 133–134; Стеткевич, 1892, с. 210–211]. Реальным влиянием в регионах пользовались предводители родоплеменных подразделений узбеков, туркмен, казахов, которые здесь проживали. Они обладали всей полнотой власти — недаром путешественники характеризуют их как «князей», хотя и отмечают, что формально они подчиняются и оказывают всяческое почтение хакимам, назначенным ханом, не говоря уж о самом хане и высших сановниках [Сыроватский, 1873, с. 142].

В разные времена власть этих предводителей настолько возрастала, что некоторые из них позволяли себе провозглашать свои владения независимыми, а себя — ханами. Особенно ярким примером является г. Кунград (в русских источниках также именуемый «Аральским владением»[84]), который только в XIX в. трижды выходил из-под власти хивинских ханов. В начале XIX в. независимость провозгласил его потомственный правитель Тура-Суфи, который был убит наемниками хана Мухаммад-Рахима I в 1817 г., однако чтобы сделать свой контроль над Кунградом более легитимным, хан решил жениться на его дочери [Муравьев, 1822б, с. 42–43; Субханкулов, 2007, с. 216–217] (см. также: [Данилевский, 1851, с. 106]). В 1856 г. приаральские каракалпаки провозгласили ханом казахского султана Зарлыкаторе [Килевейн, 1861, с. 102]. А в 1858 г. независимым владением объявил Кунград внук вышеупомянутого Тура-Суфи — Мухаммад-Фана, также провозгласивший себя ханом и даже введший при своем дворе те же должности, что в Хиве — мехтера, есаул-баши и проч. Лишь в следующем году хивинскому хану Сейид-Мухаммаду удалось привлечь на свою сторону представителей кунградской знати, убивших узурпатора, и восстановить контроль над городом, вновь прислав туда своего наместника [Бутаков, 1865; Килевейн, 1861, с. 103–104].

Низовыми административными единицами являлись каумы (ко-умы), или «приходы», при мечетях, соответственно, их возглавляли либо имамы, либо мирабы (руководители ирригационных работ), аксакалы над 2–3 каумами и, наконец, старшины-кетходы в каждой кауме. Такие представители местного самоуправления избирались населением, причем в зависимости не от возраста или благосостояния, а от личных качеств. Формально результаты таких выборов утверждались наместником или судьей-казием, которые, к тому же, должны были сообщить о них в Хиву [Калмыков, 1908, с. 53, 56; Стеткевич, 1892, с. 211].

В отличие от Бухары, где власти различного уровня имели возможность контролировать жизнь населения, в Хиве централизация была гораздо меньше, и нередко ханам приходилось идти на компромисс, ослабляя контроль над регионами, чтобы сохранить их в составе своих владений хотя бы номинально.

§ 3. Правовой статус различных групп населения

Децентрализация власти в Хиве и зависимость самих ханов от родоплеменной знати были связаны с многонациональным составом населения в ханстве — в отличие от Бухары, где основное население составляли узбеки и таджики, а остальные, как мы уже отмечали, представляли собой «меньшинства», не игравшие существенной роли в жизни эмирата. В Хивинском ханстве ситуация была совершенно иной: в число ханских подданных входили одинаково многочисленные народности, каждая из которых обладала особым статусом.

Узбеки и сарты

Традиционно всей полнотой прав в Хивинском ханстве обладали две нации — узбеки и таджики, в соответствии со среднеазиатской традицией именовавшиеся сартами[85]. Хотя к XIX в. их правовой статус фактически сравнялся, узбеки все еще продолжали считать себя потомками завоевателей и, соответственно, ставили себя выше сартов, демонстрируя более воинственный дух и меньшую склонность к занятию ремеслами и торговлей [Базинер, 2006, с. 349–350; Муравьев, 1822б, с. 68–69; Хива, 1873, с. 110 (5)].

Такой самоидентификации способствовали сами же хивинские ханы, которые, как отмечали путешественники, всячески старались демонстрировать свою принадлежность к узбекскому народу, проявляя это и в образе жизни, и в одежде, и в манерах поведения. Соответственно, поначалу они отдавали узбекам предпочтение при назначении на высшие государственные и придворные должности (которые, впрочем, тем пришлось делить с могущественными туркменскими вождями) [Moorcroft, 1841, p. 507; Abbott, 1884a, p. 88, 97]. Однако со временем, как уже отмечалось, ханы стали предпочитать влиятельным родоплеменным предводителям собственных выдвиженцев, и уже Е. Б. Килевейн, побывавший в Хиве в 1858 г., писал, что большинство сановников являлись сартами, за исключением кушбеги — ханского родственника, который был узбеком [Килевейн, 1861, с. 105–106].

Именно узбеки и сарты являлись основными плательщиками налогов и исполнителями повинностей. При этом узбеки имели иммунитет в отношении некоторых налогов, поскольку несли воинскую повинность, от которой сарты, в свою очередь, были освобождены.