Государство и право в Центральной Азии глазами российских и западных путешественников XVIII — начала XX в.

Влияние аталыка было настолько значительным, что, когда Мангыты все же решили официально занять трон (хотя и под титулом эмиров, а не ханов), эта должность была просто-напросто упразднена[22] и вместо нее появилось несколько других. Главной из них стала должность кушбеги[23], который изначально являлся градоначальником столицы Бухарского эмирата, но позднее превратился в «премьер-министра» при эмире. Путешественники, знакомые с системой центральной власти в таких развитых в политическом отношении мусульманских государствах как Османская империя или Персия, проводят параллель между кушбеги и визирем, который, и в самом деле, был главой правительства в этих государствах [Бернс, 1848, с. 413; Будрин, 1871, с. 39; Ханыков, 1844, с. 5].

Несомненно, роль кушбеги была в эмирате весьма значительной, однако, как представляется, путешественники все же могли несколько преувеличивать ее — по той причине, что именно с этим сановником им приходилось вступать в первичный контакт по прибытии в столицу, и от его воли зависело, когда именно они увидятся (и увидятся ли вообще) с монархом. Неудивительно, что в процессе общения с путешественниками многие кушбеги всячески старались подчеркнуть свое значение и влияние при дворе эмира, чтобы получить больше даров от иностранцев [Бернс, 1848, с. 382–388; Демезон, 1983, с. 18; Мейендорф, 1975, с. 54–55, 134; Носович, 1898, с. 283, 285]. Некоторые путешественники в своих записках упоминают даже, что в разговорах с ними кушбеги приравнивал себя к эмиру или же старался преуменьшить в их глазах власть монарха, соответственно, повышая собственную роль в государстве [Бернс, 1848, с. 415; Носович, 1898, с. 632]. Впрочем, другие «премьер-министры», напротив, старались не проявлять свое влияние слишком явно, да еще и в присутствии иностранцев. Например, Н. Ф. Петровский, посетивший эмират в 1873 г. в качестве «туриста», вспоминал, что весьма влиятельный куш-беги Мулла-Мехмеди-бий отказывался без одобрения эмира (объезжавшего в это время свои владения) давать ему разрешение на поездку в г. Чарджуй [Петровский, 1873, с. 242].

Как бы то ни было, но значение кушбеги, и в самом деле, было весьма велико. Не ограничиваясь функциями «мэра» столицы эмирата[24], он также отвечал за сбор налогов в эмирскую казну, контролировал торговлю в эмирате, в том числе и с иностранцами [Крестовский, 1887, с. 286; Маев, 1879а, с. 118; Мазов, 1883, с. 44]. Со временем его административные и хозяйственные обязанности оказались настолько велики, что во второй половине XIX в. функция по приему иностранных послов в эмирате фактически перешла к другому сановнику — мирахуру («конюшему») [Арендаренко, 1974, с. 44–45; Костенко, 1871; Крестовский, 1887, с. 43, 50, 100; Носович, 1898, с. 632; Петровский, 1873, с. 217; Яворский, 1883, с. 321]. Более того, когда эмир покидал город, отправляясь в поход или же в поездку по собственным владениям, его замещал именно кушбеги [Мазов, 1883, с. 43; Mir Izzet Ullah, 1843, р. 331].

Обладая столь высоким статусом, некоторые кушбеги приобретали определенный «иммунитет», так что, даже последствия отставки для них оказывались не столь тяжелыми, как для других сановников эмира. Так, когда Насрулла решил избавиться от слишком влиятельного кушбеги Хаким-бия (который в свое время сыграл решающую роль в его вступлении на трон [Виткевич, 1983, с. 106]), мать эмира убедила его сохранить опальному сановнику не только жизнь, но и имущество, и тот остаток жизни провел в своем имении [Ковалевский, 1871а, с. 45]. А отправленный эмиром Абдул-Ахадом в отставку после суннитско-шиитских столкновений в январе 1910 г. вышеупомянутый кушбеги Астанакул не только сохранил имущество, но и продолжал пользоваться милостью монарха [Диноэль, 1910, с. 190]. Тем не менее в некоторых случаях смещение кушбеги, как отмечает П. И. Демезон, могло стать для эмира средством быстрого и существенного пополнения казны: будучи ответственными за сбор налогов, нередко накапливали огромные богатства, которые в случае признания смещенного сановника изменником переходили в собственность монарха [Демезон, 1983, с. 19][25].

Впрочем, в некоторых случаях в силу личного влияния на хана фактически кушбеги лишь номинально являлся главой бухарского правительства, тогда как важные решения принимали другие сановники. Например, Н. П. Игнатьев отмечает, что фактическим главой правительства был Мирза-Азиз, который официально занимал лишь должность главного зякетчи, т. е. главы сборщиков налогов (сам дипломат именно его соотнес с визирем) [Игнатьев, 1897, с. 189, 210] (см. также: [Татаринов, 1867, с. 31; Яворский, 1883, с. 334]). Значительным влиянием обладал также диван-беги — глава эмирской канцелярии, которого некоторые путешественники даже считали вторым по значению сановником после кушбеги [Будрин, 1871, с. 39; Виткевич, 1983, с. 106; Лессар, 2002, с. 102].

Неудивительно, что, заняв высший пост в государстве, высшие сановники старались «пристроить» при дворе и своих родственников, фактически создавая целые сановные династии [Мейендорф, 1975, с. 132]. Н. П. Игнатьев вспоминал, что при въезде в Бухару его встречали семь придворных сановников, включая «директора монетного двора» — все они оказались родственниками вышеупомянутого главного зякетчи Азиза [Игнатьев, 1897, с. 210]. Еще более яркий пример — кушбеги Мулла-Мехмеди-бий, который в 1880-е годы сделал своего сына Мухаммад-Шарифа диван-беги и главным зякетчи (казначеем), а внука Астанакула, которому было немногим больше 20 лет — беком Чарджуя. Поскольку сын кушбеги умер раньше отца, все полагали, что после его смерти в 1889 г. должность получит его внук, но эмир счел Астанакула слишком молодым и передал должность другому лицу, причем Астанакул на это очень обиделся, и монарху приходилось постоянно «задабривать» его новыми титулами, почетными поручениями, наградами и проч. [Лессар, 2002, с. 101–102][26]. Излишне говорить, что в подчинении каждого из упомянутых сановников находился собственный штат чиновников, исполнявших их поручения.

Развитые бюрократические традиции и значительная централизация власти в Бухарском эмирате привели к тому, что в нем в гораздо меньшей степени, чем в Хивинском и Кокандском ханствах проявилось влияние родоплеменной и военной аристократии. Соответственно, обладатели высших должностей в армии не обладали таким влиянием, как кушбеги, диван-беги, мирахур и другие «штатские» чиновники, поэтому нередко ими становились иностранцы, не имевшие влияния в Бухаре, но хорошо разбиравшиеся в военном деле. Так, Д. Вольф упоминает, что в середине 1840-х годов командиром сарбазов (регулярных войск эмира) был назначен беглый афганский родоплеменной предводитель Абдул-Самут-хан [Wolff, 1846, p. 234–235][27]. Участник посольства в Бухару 1820 г. П. Л. Яковлев сообщает, что в это время главой бухарской артиллерии был беглый русский капрал Андрей Родиков, а политический агент в Бухаре П. М. Лессар сообщает, что на рубеже 1880–1890-х годов эту же должность занимал Экрем-бек, бывший раб, происходивший из афганского племени хазарейцев [Лессар, 2002, с. 103; Яковлев, 1822б].

Большим влиянием при дворе эмира, а нередко — и в государственных делах, обладали высшие представители мусульманского духовенства. Однако поскольку их основная деятельность относилась к сфере не исполнительной, а судебной власти, мы проанализируем сведения путешественников о них ниже, в соответствующем параграфе.

Помимо высших сановников при дворе имелось немало родственников эмиров (или его многочисленных жен), представителей родоплеменной знати и проч., которые в силу своего происхождения также были вправе рассчитывать на определенное место в сановной иерархии. Но, не обладая необходимыми знаниями и талантами, они чаще всего назначались на придворные должности, по сути, являвшиеся синекурами — конюшими, ловчими (сокольничими или барсниками и проч.), получая вознаграждение эмира, а также взятки и подарки от его подданных за то, что передавали монарху их прошения или жалобы [Мейендорф, 1975, с. 132; Семенов, 1902, с. 977–978]. Все эти сановники, равно как и ряд других лиц по волеизъявлению эмира (общим числом от 5 до 20 человек) формировали своеобразный совет (диван) при эмире, но его полномочия были весьма неопределенны, и он носил исключительно совещательное значение [Мейендорф, 1975, с. 135].

Конечно, многие из бухарских сановников в разное время в силу как занимаемых должностей, так и благодаря личным качествам могли оказывать значительное влияние на эмиров, однако формально монарх мог назначать на все должности в государстве (включая и самые высшие) совершенно любых людей по собственному волеизъявлению, в результате чего даже должность кушбеги мог занять вчерашний мелкий чиновник, иностранец (чаще всего перс) и даже недавно освобожденный раб, а высокопоставленный сановник мог, напротив, отправиться в изгнание и пасти скот где-то в провинции [Крестовский, 1887, с. 285; Л. С., 1908, с. 26; Маев, 1879а, с. 107; Олсуфьев, Панаев, 1899, с. 142][28]. А придворные звания датхи и мирахура (которых российские путешественники приравнивали к генерал-майору и полковнику соответственно) получали знатные юноши в возрасте 14–15 лет — естественно, с перспективой в дальнейшем занять высокие посты при дворе [Варыгин, 1916, с. 796]. Зависимость сановников и столичного чиновничества от воли эмира проявлялась даже в том, что после смерти любого из них эмир сам решал, забрать ли в казну все его имущество или что-то оставить наследникам [Стремоухов, 1875, с. 686].

Развитый бюрократический аппарат в Бухаре позволял эмирам достаточно полно контролировать и регионы, система управления в которых, как и центральные органы власти, имела давние традиции и была достаточно четко регламентирована.

§ 3. Административно-территориальное устройство, органы управления и самоуправления

Будучи довольно обширным государством, Бухарский эмират делился на бекства (вилайеты), в свою очередь, состоявшие из амлякдарств, которые российские путешественники приравнивали, соответственно, к губерниям и уездам [А. П., 1908, с. 47; Будрин, 1871, с. 39; Галкин, 1894б, с. 26; Гартевельд, 1914, с. 108; Логофет, 1911а, с. 243; Нечаев, 1914, с. 73; Олсуфьев, Панаев, 1899, с. 143–144]. Число бекств и амлякдарств постоянно менялось в зависимости от политических причин (например, завоевание или, наоборот, утрата территорий в составе эмирата) или по воле самих эмиров, которые могли увеличить число бекств по самым разным причинам, не слишком считаясь с целесообразностью таких решений. Так, в начале 1870-х годов из состава Чарджуйского бекства было выделено три новых — Кабаклинское, Бурдалыкское и Наразымское, что объяснялось военными нуждами. Дело в том что для защиты от набегов туркмен-йомудов в этом районе было решено построить три крепости, каждая из которых считалась городом, а городами и их округой должны были управлять отдельные начальники-беки. В результате местное население, насчитывавшее во всех новообразованных бекствах всего 6 тыс. дворов, должно было содержать трех беков и штат их многочисленных чиновников [Быков, 1884, с. 45].

Впрочем, административно-территориальное устройство эмирата складывалось довольно долго, и система «бекство — амлякдарство», по всей видимости, окончательно закрепилась не ранее второй половины XIX в. Например, Е. К. Мейендорф, побывавший в Бухаре в 1820 г., ничего не упоминает о беках и амлякдарах, а говорит, что эмират был разделен на 40 туменов[29] [Мейендорф, 1975, с. 137]. Н. В. Ханыков, посетивший Бухару в 1841–1842 гг., также говорит о наместниках-хакимах, управлявших наиболее значительными городами эмирата [Ханыков, 1844, с. 5]. Многие области, которые в дальнейшем превратились в бекства, в 1820–1870-е годы были номинально или фактически независимыми от Бухары владениями — Гиссар, Куляб, Шахрисябз и др. [Кун, 1880, с. 205, 237; Маев, 1879б, с. 174–176; Мейендорф, 1975, с. 77, 79]. Окончательно территория Бухарского эмирата сформировалась в начале 1870-х годов при участии российских войск, которые обеспечили эмиру Музаффару (1860–1885) поддержку в покорении Восточной Бухары, составившей едва ли не половину территории всего государства[30]. В результате в начале XX в. Бухара делилась на 27 бекств [Логофет, 1911а, с. 240; Нечаев, 1914, с. 73].

Во главе каждого бекства стояли наместники-беки, назначавшиеся исключительно по воле эмира, однако все эти назначения все же можно разделить на три основные группы. В тех бекствах, которые ранее являлись независимыми государствами, поначалу иногда назначались представители бывших местных правящих династий или хотя бы местного населения.

Первоначально обычной практикой было назначение беков из числа правящих семейств соответствующих регионов: тем самым эмир надеялся обеспечить лояльность к себе со стороны знати областей, насильно присоединенных к его владениям при разных обстоятельствах (в том числе и при содействии русских войск на рубеже 1860–1870-х годов). Несмотря на то что должность бека формально не была наследственной (и во многих наместничествах эмиры устраивали «ротацию» каждые 2–3 года[31]), сыновья таких чиновников, служа при дворе эмира, имели возможность снискать его милость и, соответственно, со временем рассчитывать на должности, занимавшиеся их отцами [Татаринов, 1867, с. 91; Яворский, 1882, с. 36]. Естественно, нередко такие главы региональной администрации не обладали необходимыми способностями для выполнения своих обязанностей, и фактически за них управляли их собственные чиновники. Так, например, при встрече посольства князя Витгенштейна в Кулябе все контакты с ним осуществлял местный юзбаши, объяснивший, что юный бек получил должность не за заслуги и способности, а исключительно в силу происхождения, и потому не может соответствующим образом принять российских послов [Крестовский, 1887, с. 157–158].

Впрочем, подобная политика не всегда была эффективна, и беки нередко меняли позицию в зависимости от политической ситуации в эмирате. Так, потомственный кулябский бек Сары-хан, несмотря на то что в свое время помог Музаффару подавить восстание правителя соседнего бекства и в награду получил широкую автономию в своих владениях, впоследствии поддержал восстание Катта-туры против отца, за что был арестован и отправлен в Бухару (правда, его преемником стал его собственный племянник). Гиссарский правитель Абдул-Керим также поднял восстание против Бухары [Маев, 1879б, с. 175–176, 216] (см. также: [Хамраев, с. 26–27]). Поэтому в конце XIX — начале XX в. наибольшее распространение получила практика назначения беков либо из членов правящего семейства, либо из представителей сановной знати, не имевшей связи с местным населением[32].

Эмир Музаффар был единственным сыном эмира Насруллы, тогда как у него самого было множество сыновей, каждый из которых, как уже отмечалось выше, имел право на власть и, соответственно, видел в братьях конкурентов. Стремясь не допустить ссор между сыновьями и вовлечения их в придворные интриги, эмир большинство из них назначил беками — правителями областей эмирата. В частности, его второй по старшинству (после изгнанного Катта-туры) сын Сейид-Акрам-бек управлял бекством Гузар, самый любимый сын Сейид-Абдул-Ахад (впоследствии наследовавший трон Бухары) — бекством Кермине, Сейид-Абдул-Мумин — бекством Гиссар (при этом из-под его власти были выведены некоторые области прежнего Гиссара, отданные в управление другим сановникам) и т. д. [Стремоухов, 1875, с. 694; Маев, 1879б, с. 177, 183; Матвеев, 1883, с. 35; Яворский, 1882, с. 64].

В качестве беков сыновья хана не отличались по статусу от других правителей областей, которые не принадлежали к правящему роду. Сама Бухара с округой представляла собой «столичное» бекство, и функции бека в нем выполнял сам кушбеги [Стремоухов, 1975, с. 685; Маев, 1879а, с. 118]. Карши, формально считавшийся уделом наиболее вероятного наследника эмира, время от времени передавался и членам семейств придворных сановников. Так, в 1830-е годы им управлял сын кушбеги [Mohan Lal, 1846, р. 122], а в начале 1880-х — вышеупомянутый Астанакул, внук кушбеги Муллы-Мехмеди-бия [Крестовский, 1887, с. 224].

В последней четверти XIX в. владения эмиров за счет присоединения новых территорий оказались настолько обширными, что стало очевидно: осуществлять централизованное управление ими из одной только Бухары становится просто-напросто невозможно. Поэтому страна была фактически разделена на две части, во главе административной системы каждой из которых был поставлен собственный кушбеги: в западной — бухарский (тот самый, который являлся «премьер-министром» при эмире), в восточной — гиссарский[33]. Впервые этот пост был учрежден для Астанакул-бека — сводного брата эмира Музаффара, который управлял Гиссаром в течение двух десятилетий (1886–1906). В знак его особого положения ему в 1887 г. был пожалован давно забытый титул аталыка[34]. В результате он занял одно из высших мест в иерархии эмирата в целом: российские путешественники характеризовали его как третьего по значению сановника в эмирате и отмечали, что он позволял себе даже упрекать самого эмира Абдул-Ахада, своего племянника, за промахи в управлении [Лессар, 2002, с. 102–103; Лилиенталь, 1894а, с. 314–315] (см. также: [Хамраев, 1959, с. 29–30]).

Большинство же оставшихся бекств имело своеобразный «рейтинг» в зависимости от их размеров и уровня благосостояния, и назначение в них наместников зависело от того, как относился эмир к своим приближенным. Так, Самаркандское бекство считалось наиболее престижным и богатым[35], Чарджуйское было больше и почетнее, чем Каракульское и т. д. [Зноско-Боровский, 1908, с. 196; Татаринов, 1867, с. 91]. В зависимости от того, насколько в милости был тот или иной аристократ, ему жаловалось бекство побольше или поменьше, побогаче или победнее. Время от времени эмир менял размеры бекств, чтобы обеспечить тому или иному своему наместнику определенный уровень доходов. Путешественники сообщают, что монарх в качестве наказания мог лишить прогневавшего его наместника права собирать налоги с местного населения и передать его другому, но при этом лишившийся доходов бек все равно должен был платить в эмирскую казну все необходимые налоги и подати. Так, на рубеже 1880–1890-х годов налоги с Гузарского бекства собирал наместник Шаарского бекства, а в Яр-Тепинском амлякдарстве, входившем в Яккабагское бекство — байсунский бек [Белявский, 1894, с. 108] (см. также: [Галкин, 1894б, с. 26, 28]).

В своих наместничествах беки являлись фактически независимыми правителями[36], власть которых практически не контролировалась; некоторые (в частности, беки Шахрисябза, Гиссара, Куляба и Каратегина) в разное время даже осуществляли самостоятельные дипломатические сношения с иностранными властями и посланцами, в том числе и с русскими [Яворский, 1882, с. 37]. Тем не менее формально они действовали именем эмира и, принимая любое важное решение, писали «арз» (доклад, просьбу) на имя эмира и действовали лишь после получения официального ответа из его канцелярии [Маев, 1879а, с. 103].

Каждый бек имел собственный двор, по сути представлявший копию двора самого эмира: при нем имелись собственные мирахуры, есаул-баши (помощники), диван-беги (начальники канцелярии) и т. д. Подобно тому, как эмир назначал беков, сами они назначали амлякдаров — наместников мелких административно-территориальных единиц, включавших по нескольку селений; амлякдары должны были собирать подати и обеспечивать порядок в своих владениях [Галкин, 1894б, с. 27; Матвеев, 1883, с. 35]. Чаще всего на должности назначались родственники и ближайшие сподвижники беков, и лишь очень редко новый бек мог оставить на должности амлякдаров, назначенных его предшественником. В таких случаях амлякдарам требовалось приложить максимум усилий, чтобы сохранить должность, что обычно проявлялось во вручении новому наместнику крупной взятки. Так, один амлякдар, снятый с должности, бурно сокрушался, что за время пребывания на ней не успел возместить сумму, врученную им беку [Нечаев, 1914, с. 17].

В зависимости от отношения бека к назначавшемуся на должность амлякдарство могло быть и больше, и меньше: некоторые насчитывали около 1,6 тыс. жителей, другие — до 3 тыс. [Варыгин, 1916, с. 795; Стеткевич, 1894, с. 258; Федоров, 1894, с. 159–160]. Впрочем, на количество и размер амлякдарств могли влиять и другие факторы. Так, в Каракульском бекстве до установления российского протектората над Бухарой их было 12, а к началу 1880-х годов осталось всего 4 из-за запустения территорий и снижения доходов населения: вода Зеравшана, ранее питавшая этот регион, стала больше использоваться населением русского Самарканда и его округи [Архипов, 1884, с. 221].

Беки и их подчиненные не получали жалования от эмира, поэтому кормились за счет собственных земельных владений и сборов в свою пользу с местного населения, естественно, нередко превышая полномочия по их взиманию. В их пользу шел поземельный налог — харадж, который они нередко по собственному усмотрению могли существенно повысить по сравнению с 1/10 доли, предусмотренной нормами шариата (до 1/5 или даже 1/4), поземельный (танапный) сбор, а в ряде бекств — также дорожные пошлины (с переправ, мостов и проч.) или специальные дополнительные сборы. Собирали эти налоги амлякдары и их специальные чиновники — даруги, причем никаких приборов для измерения полагавшейся для сдачи доли зерна и другой продукции у них не было, всё они определяли «на глаз», а если и ошибались — то всегда в свою пользу [Нечаев, 1914, с. 72; Стеткевич, 1894, с. 258]. Беки получали подарки от амлякдаров за назначение на должность, те, в свою очередь, от своих нукеров — телохранителей из числа местных жителей, которые помогали амлякдарам в сборе налогов и поддержании порядка в населенных пунктах [А. П., 1908, с. 49].

Основной задачей бека был сбор налогов в пользу казны эмира. Эти налоги состояли из торгового сбора, ушра и зякета [Ханыков, 1843, с. 115–116, 119]. Формально они составляли определенную долю от доходов населения, но рассчитать количество жителей в каждом бекстве не могли ни центральные власти, ни сами беки с амлякдарами, поэтому чаще всего беку при его назначении называлась фиксированная сумма (в зависимости от благосостояния бекства), которую он должен был ежегодно направлять в казну. Обычно такая сумма составляла от 5 до 10 лаков серебра[37] [Ржевуский, 1907, с. 226; Семенов, 1902, с. 979–980]. Кроме того, бек должен был также каждый год вручать эмиру «токсан тартук» — подарок, свидетельствовавший о верности и покорности бека монарху и состоявший из определенного количества лошадей с полной сбруей, связок халатов и ковров (по 9 штук в каждой) [Архипов, 1884, с. 188; Лессар, 2002, с. 105; Нечаев, 1914, с. 976–977]. Некоторые беки, стремясь снискать милость эмира, взимали и отправляли в Бухару больше налогов, чем требовалось, обещая подданным взять с них меньше в следующем году [Гаевский, 1924, с. 59].

Соответственно, если сумма доходов с бекства была существенно ниже установленной (даже если виной тому был неурожай, катаклизмы и т. п.), наместников ждали суровые наказания — от перевода в менее престижную область до смещения, конфискации имущества и тюремного заключения [Гаевский, 1924, с. 59; Гартевельд, 1914, с. 109; Семенов, 1902, с. 978]. Исключения делались в очень редких случаях. Так, в 1894 г. каршинский бек сдал в казну 1800 тыс. таньга, а годом позже — всего 700 тыс., но ему дали «испытательный срок», поскольку он был лишь недавно назначен на должность [Литвинов, 1910а, с. 93].

Еще одной обязанностью беков и их подчиненных был прием и содержание эмира и его сопровождающих во время поездок по стране. Обычно с ним приезжали множество чиновников и солдат, сановников, а также иностранцев, находившихся под покровительством эмира (иногда — более тысячи человек) и «гостить» они могли по нескольку месяцев). Этот обычай был весьма разорителен для населения[38], поскольку беки и амлякдары содержали гостей, конечно, не за счет собственных средств, а вводили специальные дополнительные сборы в своих владениях [Арендаренко, 1974, с. 125; Матвеев, 1883, с. 35; Стремоухов, 1875, с. 682–683]. Ученый А. В. Нечаев (которого его местные сопровождающие представляли региональным властям как посланника эмира), остановившись в селении Кокойты, постарался избежать торжественного приема и, соответственно, поборов с жителей, но местный амлякдар заявил, что раз он — «гость эмира», то все расходы — «за счет эмира» [Нечаев, 1914, с. 37–38][39].

Очень небольшое число беков оставляли по себе добрую память среди населения управляемых ими областей. Так, хорошими, заботливыми правителями считались гиссарские беки Якуб-бек и Астанакул-кушбеги [Маев, 1879б, с. 177; Варыгин, 1916, с. 796; Литвинов, 1910б, с. 152]. Большинство же наместников вместе со своими подчиненными всячески притесняли и разоряли местное население, вызывая недовольство и жалобы. Российские путешественники неоднократно отмечали, что даже простые жители самых отдаленных провинций имели право и возможность пожаловаться эмиру на злоупотребления беков [Евреинов, 1888, с. 128; Мейендорф, 1975, с. 132]. Однако на практике жалобы весьма редко доходили до эмира — лишь в тех случаях, когда бухарский кушбеги или кто-то из других влиятельных придворных сановников считал нужным или выгодным для себя позволить довести ее до эмира [Семенов, 1902, с. 977–978]. Тем не менее примеры смещения беков по жалобам населения имели место — например, в 1870-х годах эмир Музаффар сместил беков Китаба, Яккобага и Ширабада, а в начале 1880-х — бека Кабадиана, повелев заковать его в цепи и посадить в яму за грабежи и притеснение местного населения. Впрочем, как отмечают сами же путешественники, которые эти примеры приводят, в большинстве случаев жалобы были лишь поводом для смещения, а причиной чаще всего являлось недовольство беком со стороны эмира или кушбеги. Если же эмир не считал нужным удовлетворять жалобу и смещать бека, то сами жалобщики испытывали на себе гнев бека [Гартевельд, 1914, с. 109; Маев, 1879б, с. 241; Семенов, 1902, с. 978; Стремоухов, 1875, с. 686–687].

В низовых административно-территориальных единицах Бухарского эмирата сочетались элементы регионального управления и местного самоуправления. В городах существовали своеобразные квартальные общины — махалли или гузары, образовавшиеся при той или иной мечети[40]. В сельской местности низовыми единицами являлись кишлаки. Главами самоуправления были аксакалы, выбираемые из местного населения. Именно они взаимодействовали с представителями властей — беками и амлякдарами — и непосредственно собирали налоги со своих односельчан. Аксакалы также осуществляли и правоохранительные функции, следя за порядком в своих кишлаках. Они не являлись представителями власти и не получали жалованья, но беки ежегодно жаловали им по халату и вручали символическое вознаграждение, что служило своеобразным символом наличия у них властных полномочий [Архипов, 1884, с. 194; Будрин, 1871, с. 39; Кун, 1880, с. 228; Матвеев, 1883, с. 35; Энпе, с. 179].

Помимо аксакалов на местном уровне действовали еще несколько видов чиновников, статус которых не позволяет их однозначно отнести к представителям власти или самоуправления. Большей частью это были «отраслевые специалисты». Так, за сбор налогов с нескольких кишлаков отвечали серкеры, за порядком следили миршабы («полицейские начальники») со своими помощниками дабаши, распределение воды и уход за ирригационными сооружениями (арыками, каналами и проч.) контролировали мирабы. Все они также выбирались из местного населения, но утверждались в должностях беками. Соответственно, все они существовали за счет местного населения[41] и лишь серкеры в силу значимости своей деятельности получали дополнительное содержание от беков [Кун, 1880, с. 229; Ханыков, 1844, с. 5, 10, 14; Энпе, с. 178, 180].

Если опираться на данные бухарского делопроизводства, вся эта система предстает структурированной, четко регламентированной и эффективной. Однако наблюдения путешественников позволяют сделать вывод, что на практике она была весьма громоздкой и запутанной, и реальная компетенция представителей властей в значительной степени зависела от воли эмира, его расположения к тому или иному носителю власти. Отсутствие контроля со стороны центральных властей на местах стимулировало массовые злоупотребления, и беки с амлякдарами довольно быстро (за год-два) обогащались, с той же скоростью разоряя население [Диноэль, 1910, с. 189]. Неудивительно, что российские власти всячески критиковали систему и по мере укрепления своих позиций в эмирате старались внести изменения с целью ее модернизации.

§ 4. Регулирование экономических отношений

Налоги, сборы и повинности

Налоговая система Бухарского эмирата, включавшая в себя как налоги, предусмотренные шариатом, так и вводимые непосредственно монархами (что было характерно для тюрко-монгольских государств), отличалась неопределенностью, а виды и ставки налогов и сборов зачастую зависели от воли самого эмира. Это объясняется тем, что в налоговой практике причудливым образом сочетались принципы мусульманского права (в котором круг налогов был строго ограничен) и тюрко-монгольских традиций (в соответствии с которыми правители сами могли вводить необходимые налоги и сборы). Именно поэтому представляют ценность записки путешественников, в которых нередко фиксируется, насколько вольно порой бухарские правители (как монархи, так и наместники в регионах) обращались с налогами, закрепленными в религиозных догматах.

Согласно шариату, основным налогом в эмирате являлся харадж — поземельный налог с мусульман, составлявший определенную часть урожая. Номинально он составлял от 1/10 до 1/5 от собранной продукции, однако поскольку его ставка не была формально закреплена, беки, собиравшие его в свою пользу, могли определять его по собственному усмотрению или по воле эмира, в результате чего ставка этого налога в разное время была «плавающей». Так, Л. Ф. Костенко сообщает, что во время его пребывания в эмирате в 1870 г. средняя ставка хараджа достигала 1/3 от урожая [Костенко, 1871, с. 95]. В начале XX в. она составляла 1/4 урожая [Нечаев, 1914, с. 71–72].

Ряд путешественников называют условия, от которых зависел размер хараджа. Так, в разных бекствах, в зависимости от их благосостояния и качества земли, харадж мог существенно различаться: с орошаемых земель бралось до 1/3 урожая, с неорошаемых же (в том числе и горных) — от 1/4 до 1/8 [Кун, 1880, с. 230; Стремоухов, 1875, с. 674–675]. Ставка хараджа также различалась и в зависимости от облагаемой им продукции: с зерна бралось 3/10, с садовых фруктов — от 10 до 18 таньга с 1 танапа, с дынь — 20 таньга с 30 танапов, с люцерны — 6 таньга с 1 танапа, с клевера — 5–6 таньга с танапа и т. д. [Васильев, 1894, с. 401; Лессар, 2002, с. 104; Ханыков, 1843, с. 119]. Наконец, в некоторых бекствах практиковалось обложение разным хараджем в зависимости от времени использования земли: с тех, кто владел дольше и, соответственно, имел более развитое хозяйство, бралась 1/5 урожая, с тех же, кто владел землей недавно — 1/10 [Архипов, 1884, с. 182].

Для определения размера хараджа весь урожай зерна и другой сельскохозяйственной продукции свозился в специальные амбары и запечатывался. Затем амлякдары его осматривали и определяли количество либо с помощью специальных мерных палочек, либо просто на глаз, хлопок же и кунжут вообще определялись еще до уборки — «на корню» [Гаевский, 1924. с. 64]. При этом зачастую эмир и беки требовали уплату налогов не в натуральной, а в денежной форме. Поэтому крестьянам приходилось продавать часть своего урожая по цене, определяемой либо самим эмиром в масштабе всего государства, либо же — подставным торговцам, направленным беками или амлякдарами по предлагаемой ими цене (которая была, по меньшей мере, на 10–15 % ниже рыночной) [Гаевский, 1924, с. 65; Гартевельд, 1914, с. 109]. В результате фактический размер доли продукции, шедшей на уплату налогов, становился еще больше, чем установленный в каждом конкретном бекстве.

Естественно, население всячески старалось преуменьшить действительное количество собранной продукции, скрыть ее от сборщиков налогов, чтобы не платить слишком много. Реальный размер урожая становился явным для амлякдаров лишь в тех случаях, когда крестьяне везли излишки на базар для продажи [Галкин, 1894а, с. 374].

Еще одним налогом, предусмотренным шариатом, был ушр, также взимавшийся с земледельцев. В отличие от хараджа, он был четко фиксированным и составлял «десятину», номинально шедшую на благотворительные нужды [Мейендорф, 1975, с. 138]. Однако зачастую эмиры заранее объявляли, что в текущем году ушр будет собираться в казну для последующего перераспределения [Ханыков, 1843, с. 115–116].

Наконец, третьим налогом, предусмотренным мусульманским правом, являлся зякет — налог со скота[42]. Как и харадж, он различался в зависимости от объекта налогообложения: с 5 верблюдов бралась 1 золотая тилля (или одна голова с 40), со 100 баранов — 1 голова[43], со 100 коз — 1 таньга, с лошадей же он не взимался [Белявский, 1894, с. 106–107; Гейер, с. 13].

В дополнение к налогам, прямо предусмотренным шариатом, правители нередко вводили и дополнительные налоги, которые, впрочем, либо носили временный характер, либо распространялись не на все категории подданных. Так, например, наряду с хараджем, зависевшим от урожая, взимался танап (или танапный сбор), представлявший собой поземельный налог, зависевший от площади землевладения[44]. Эмир Музаффар в начале своего правления увеличил его ставку по сравнению с временами своих предшественников: при нем танапный сбор достигал 8 таньга с танапа, что соответствовало 1 руб. 20 коп. [Костенко, 1871, с. 94–95; Носович, 1898, с. 281; Стремоухов, 1875, с. 675]. Однако уже его преемник Абдул-Ахад практически отменил этот налог: в конце 1880-х годов его платили только туркмены-эрсари, ведшие полукочевое хозяйство [Галкин, 1894б, с. 17].

Кроме того, беки вводили еще и собственные временные и постоянные сборы, не предусмотренные ни мусульманским правом, ни указами-ярлыками эмиров. Так, например, в Шахрисябзе до его окончательного вхождения в состав эмирата взималась подушная подать «салык», составлявшая от 2 до 6 таньга [Кун, 1880, с. 230]. В других бекствах в начале 1890-х годов взимались пошлины базар-пул (за право продажи сельскохозяйственной продукции на рынке), диван-пул (вознаграждение сборщикам налогов и другим чиновникам), чабар-пул (на содержание джигитов-стражников) [Стеткевич, 1894, с. 258].

Наконец, к числу разовых или специальных сборов относились разного рода платежи за совершение властных действий. В первую очередь это касалось деятельности представителей судебной власти — самих беков, мусульманских судей-казиев, амлякдаров и проч. Так, при оформлении права на наследование в пользу казия взималось от 1/40 до 1/10 от стоимости наследуемого имущества. При заключении брака взималось 10 таньга при женитьбе на девушке и 5 таньга при женитьбе на вдове. За оформление официальных документов (договоры и проч.) и прикладывание к ним печати также взималось от 2 до 5 таньга. К этому же виду сборов можно отнести и штрафы, которые беки взимали за уклонение от несения повинностей — дакы-пул и др. [Кун, 1880, с. 229, 231; Стеткевич, 1894, с. 259].

К специальным сборам относились и своего рода дорожные пошлины — за паромы, переправы, мосты и проч. Их ставка различалась в зависимости от благосостояния того, кто пользовался этими транспортными коммуникациями: с каждого верблюда взималось при переправе 1,5 таньга, с лошади — 1, с осла — 1/4, с коровы — 60 медных пулов, с барана — 10–15 [Васильев, 1894, с. 400; Лессар, 2002, с. 105]. Порой сбор дорожных пошлин (как и многих других налогов) отдавался на откуп — так, например, в 1870-е годы три переправы на р. Амударье были отданы трем бухарским купцам, обязавшимся ежегодно вносить в казну 138 тыс. таньга [Стремоухов, 1875, с. 691]. Естественно, для беков, сборщиков и откупщиков эти пошлины являлись постоянным и значительным источником дохода. В связи с этим для региональных бухарских властей настоящей катастрофой стало проведение Среднеазиатской железной дороги в конце 1880-х годов: поскольку само полотно, мосты и проч. считались российской собственностью (эмир «уступил» их России), возможность взимания платы за переправу исчезла [Зноско-Боровский, 1908, с. 193–194].

Помимо налогов, бухарцы несли еще и ряд повинностей. Ежегодно крестьяне должны были заниматься ремонтом дорог и чисткой арыков, рытьем колодцев. Причем если починкой дорог они занимались вблизи от собственных кишлаков[45], то на чистку ирригационных сооружений, для которой требовалось значительное количество работников, их могли отправлять и в другие местности [Гаевский, 1924, с. 67; Кун, 1880, с. 231; Маев, 1881, с. 169]. Если через селение проезжали эмиры, сановники или иностранные дипломаты, местные жители должны были предоставлять им провиант и фураж, а в необходимых случаях — собственных лошадей и арбы [Стремоухов, 1875, с. 637]. Некоторые беки, не ограничиваясь этими повинностями, также постоянно привлекали определенное количество жителей подчиненных им кишлаков для работы в их собственных владениях [Кун, 1880, с. 231].

Таким образом, при суммировании всех налогов и сборов подданные бухарских эмиров нередко должны были расставаться с 3/4 своего урожая, что, конечно же, не усиливало их любви и верности к эмирам и, напротив, заставляло поддерживать идею вхождения Бухары в состав Российской империи, где, как они могли убедиться на примере населения Туркестанского края, налогов было меньше, и ставки их были более четко фиксированными.

Торговые отношения

По наблюдению священника Будрина, посетившего эмират в 1820 г., бухарские власти лишь собирали торговые пошлины, а самим торговцам никоим образом не покровительствовали и не защищали их интересы [Будрин, 1871, с. 32].

В самом деле, эмиры и высшие сановники уделяли весьма пристальное внимание сбору торговой пошлины — зякета, который, согласно мусульманскому праву, должен был составлять 1/40 от стоимости товаров, предназначенных для продажи. Взимался зякет специальными чиновниками-зякетчи, находившимися в ведении кушбеги, т. е. шел непосредственно в казну эмира, а не на содержание беков и других региональных чиновников. Для взимания зякета купцы перед началом торговли должны были завезти товары на специальные склады при караван-сараях, куда являлись затем эмирские сборщики (иногда — даже сам кушбеши или главный зякетчи лично), оценивали товар и взимали пошлину, после чего разрешалось вести товары на базар. Если товары привозились поздно вечером, то чиновники являлись с утра, а ночью склад охранялся приставами, следившими, чтобы торговцы не попытались укрыть часть товаров для уменьшения суммы зякета [Вамбери, 2003, с. 134; Крестовский, 1887, с. 286].

Позднее власти стали практиковать многократное взимание зякета с иностранных торговцев. Так, путешественники отмечают, что в 1870–1880-е годы существовал ряд специальных постов на р. Амударье, в Ташкургане и в самой Бухаре, на которых взимали зякет с ввозимых в эмират товаров и иного имущества [Le Messurier, 1889, р. 178] (см. также: [Энпе, с. 183]).

Помимо зякета, торговцы были вынуждены тратиться на оплату вышеупомянутого склада для своих товаров при караван-сарае, где они должны были ожидать оценки для оплаты торгового сбора. Характерно, что и эти караван-сараи отдавались на откуп арендаторам, которые могли назначать любую плату за пользование складами [Стремоухов, 1875, с. 663].

Со скота, который бухарцы гнали на продажу в Афганистан и Индию, собирали особый налог — бадж (также сохранившийся еще со времен средневековых тюрко-монгольских государств): он составлял 2–3 таньга с каждого верблюда; 0,5 таньга с лошади; 1/4 — с осла и 10–15 медных пулов с барана. Любопытно, что собирали его в одном только Денаусском бекстве, граничившем с этими странами [Лессар, 2002, с. 104].

Наконец, существовал еще один весьма специфический налог в торговой сфере — аминана, который взимался за пользование торговыми местами на базарах. Он был введен в свое время эмиром Музаффаром специально для войны с «неверными» русскими, однако был сохранен после установления протектората Российской империи над Бухарой. Его ставка различалась в зависимости от товаров: с каждых двух батманов[46] хлопка — 11,5 таньга; с 1 батмана шерсти — 6–7 таньга; с каракуля — 2 % стоимости; с чая, индиго, кисеи — 1/160 стоимости; с верблюда — 2 таньга; с лошади — 1; с осла — 40 медных пулов; с барана — 24 пула [Гаевский, 1924, с. 66; Клемм, 1888, с. 5; Лессар, 2002, с. 103] (см. также: [Семенов, 1929, с. 48–51]).

Еще один торговый сбор взимался через маклеров-посредников, институт которых был весьма распространен в Бухаре. Они участвовали в большинстве сделок и брали установленный процент (1/400 стоимости сделки с продавца и 1/200 — с покупателя). Если один из участников сделки получал большую выгоду от сделки, он должен был вручить маклеру дополнительный подарок [Будрин, 1871, с. 27–28; Крестовский, 1887, с. 309; Носович, 1898, с. 643; Стремоухов, 1875, с. 667]. Обязательным считалось участие таких посредников при продаже лошадей, поскольку цены на них были весьма высокими 150–200 золотых тилля [Mir Izzet Ullah, 1843, р. 331].

По сведениям путешественников, кушбеги фактически держали сбор зякета на откупе, а чиновниками для его сбора назначали своих родственников и других близких. На откупе были даже маклерские сборы [Виткевич, 1983, с. 107; Носович, 1898, с. 643; Петровский, 1873, с. 241]. Естественно, подряжаясь сдавать в казну установленную сумму, откупщики могли взимать с торговцев гораздо больше, чем предусматривалось законом. Неслучайно А. Бернс отмечал, что сами бухарцы, хотя и платили в России пошлину выше, чем в Бухаре, меньше жаловались на российских сборщиков, которые взимали сборы по фиксированным ставкам [Бернс, 1850, с. 576][47].

Некоторые эмиры предпринимали попытки рационализировать систему торговых сборов. Например, эмир Хайдар предписал взимать зякет после продажи, а не до, т. е. когда будет возможно точно оценить полученную торговцем прибыль [Он же, 1848, с. 414]. Однако, учитывая, что позднее прежняя практика предварительного взимания торговой пошлины была восстановлена, по всей видимости, торговцы находили возможности скрывать часть прибыли и, соответственно, уменьшать сумму полагающегося с нее сбора. Позднее бухарские власти стали практиковать взимание торговых сборов только с товаров, которые ввозились в пределы эмирата — при условии, что торговец вывезет из страны товаров на ту же сумму, но позднее отказались и от этого подхода и вновь стали облагать сбором как ввозимые, так и вывозимые товары [Стремоухов, 1875, с. 667]. Правда, как уточнял представитель русского политического агентства в Бухаре В. О. Клемм, с ввозимых товаров взимался именно зякет, а с вывозимых — уже аминана, составлявшая не 2,5, а 5 % [Клемм, 1888, с. 6].

Позиционируя себя как защитников «истинной веры», эмиры устанавливали огромные пошлины для иноверцев на рынках Бухары. Мусульмане по шариату платили зякет в размере 2,5 % стоимости товара, тогда как евреи и армяне — уже 5 %, индусы — 10 %, а христиане — от 10 до 20 % [Бернс, 1850, с. 574; Мейендорф, 1975, с. 125][48]. Учитывая, как немного иноверцев приезжали в Бухару до установления российского протектората, власти стремились получить повышенные сборы с любого христианина, в том числе и приезжавшего не с торговыми целями. И если англичанину А. Бернсу сразу удалось договориться с кушбеги о том, чтобы чиновники ничего не взяли с него и его спутников [Бернс, 1848, с. 414], то российский разведчик И. В. Виткевич устроил настоящий скандал, чтобы избежать каких бы то ни было сборов [Виткевич, 1983, с. 95][49]. В дальнейшем, после заключения серии торговых соглашений, с российских торговцев стали взимать те же 2,5 %, что и с мусульман, тогда как другие европейцы (как и прочие немусульмане) продолжали платить 5 % [Носович, 1898, с. 54, 87; Крестовский, 1887, с. 316]. Впрочем, и в более поздние времена бухарские сборщики торговых пошлин практиковали взимание торговых пошлин даже с имущества, не предназначенного для продажи: только за право проезда через «таможенный пост» они могли потребовать уплаты 2 таньга с каждого верблюда [Казенный турист, 1883, с. 114].

Представители бухарских властей не ограничивались только сбором торговых налогов, но и сами активно участвовали в торговле, нередко злоупотребляя своим положением. Так, по сообщению доктора Э. А. Эверсмана, кушбеги заполучил монополию на торговлю грушами [Васильев, 1905, с. 208].

Для путешественников, прежде не имевших опыта взаимодействия с бухарскими торговцами, было весьма непривычным, что последние легко отказывались от выполнения обязательств. Т. С. Бурнашев с негодованием писал об обмане и мошенничестве, процветающем в Бухаре, отмечая, что покупателя защищает только одно правило: если ему не понравится товар, он вправе его вернуть продавцу даже через неделю, а тот обязан возвратить ему деньги [Бурнашев, Безносиков, 1818, с. 80–81]. Вторит ему и англичанин А. Бернс: чтобы не платить долг, бухарцу достаточно на суде произнести клятву, что у него нет денег (для чего даже не требовалось приводить свидетелей), как он освобождался от своего обязательства [Бернс, 1848, с. 413–414]. Не изменилась ситуация и во второй половине XIX в.: Н. Ф. Петровский и Н. П. Стремоухов также отмечали, что бухарцы всячески стараются не выполнить обязательства перед иноверцами — не возвращают долг или возвращают с задержками и с меньшим процентом, чем было оговорено, скрываются с товаром, взятым в кредит, или полученной предоплатой. Никаких способов обеспечения обязательств в Бухаре известно не было [Петровский, 1873, с. 239; Стремоухов, 1875, с. 667].

Путешественники, бывавшие в эмирате с торговыми целями, старались всячески вникать в хитрости торговцев и описывали их в своих записках. Например, достаточно подробно описывалось жульничество с хлопком: продавец мог распороть тюк хлопка, вынуть значительное его число из середины и заменить его глиной. Другим распространенным способом увеличения веса хлопка (поскольку тюки продавались на вес) было его постоянное поливание водой, отчего он гнил, и покупатель, соответственно, терпел убыток [Казенный турист, 1883, с. 113–114].

Неудивительно, что в Бухаре не практиковалась прямая продажа товаров в кредит — только с участием оптовиков или государственных посредников, у которых было больше возможностей защитить свои интересы. А ростовщичеством (формально запрещенным шариатом) в Бухаре занимались индусы-менялы, которые давали в долг только беднякам, поскольку лишь в отношении самых бедных подданных эмирские власти могли принять решение о возврате долга «неверным» [Клемм, 1888, с. 5].

Примечательно, что сами бухарцы демонстрировали веру в закон. Так, Е. К. Мейендорф вспоминал слова одного местного жителя, что если бы ему задолжал сам хан (т. е. эмир), то он пошел бы к судье-казию, и тот на основе Корана потребовал бы от хана выплаты долга. Правда, бухарец тут же добавил, что если государь все равно не заплатит, то это только потому, что он хан и действует в своем праве [Мейендорф, 1975, с. 131], т. е. поступит в данном случае уже как монарх, а не как участник частноправовой сделки.

Испытывая постоянную нехватку средств, бухарские эмиры порой шли и на обман собственных подданных. Так, К. Ф. Бутенев сообщает, что эмир Насрулла периодически выпускал монету худшего качества, чем прежняя, но собственным указом заставлял принимать ее на равных с прежней [Бутенев, 1842а, с. 162]. При этом в течение достаточно долгого времени, как ни странно, в эмирате не было доверия к русской серебряной монете. И если в столице она довольно быстро получила распространение наравне с местной, то в провинции она долго шла по пониженному курсу, даже по сравнению с установленным русско-бухарскими соглашениями — так, в Кулябском бекстве, даже в начале XX в., за таньгу требовали не 15 копеек по официальному курсу, а 16 [Рожевиц, 1908, с. 621].

Как видим, в торговой сфере в Бухарском эмирате было весьма сложно провести границу между публично-правовыми и частноправовыми отношениями, поскольку государство старалось всячески контролировать даже мелкие сделки — естественно, с выгодой для себя. Поэтому не приходится удивляться, что власти всячески старались сохранять традиционные нормы и принципы в этой сфере — как тюрко-монгольские, так и мусульманские, и противились попыткам российских властей как-то модернизировать торговые отношения в эмирате даже после установления протектората и учреждения Русского политического агентства.

Земельно-правовые отношения

Как и торговые, земельно-правовые отношения в Бухарском эмирате строились на основе средневековых религиозных и обычно-правовых норм, лишь в некоторой степени дополнявшихся отдельными актами волеизъявления бухарских правителей. Виды землевладения и землепользования в соответствии с шариатом, в принципе, хорошо известны, однако в записках путешественников можно найти ценные дополнения или уточнения о правовом режиме тех или иных земель, правах и обязанностях их собственников или пользователей.

Впрочем, многие иностранцы, побывавшие в Бухарском эмирате, по-видимому, не до конца разбирались в системе земельно-правовых отношений и, соответственно, несколько «примитивизировали» их. Так, журналист Н. П. Стремоухов выделил всего три вида собственности на землю (эмира, беков и вакуфные), классифицировав их по сбору платы с арендаторов: с владений эмира ее собирали амлякдары, с бекских — сами беки и их подчиненные, с вакуфов — те, в чью пользу они были учреждены [Стремоухов, 1875, с. 674]. Путешественники, больше знакомые со спецификой восточной (и в особенности мусульманской) системы земельных отношений, приводят более конкретные сведения. Дипломат и востоковед Е. К. Мейендорф выделяет государственные имения (с которых арендаторы платили 2/5 урожая в пользу эмира), поместья за военную службу (так называемые амляки), частновладельческие мильки и вакуфы [Мейендорф, 1975, с. 107]. Другой чиновник и востоковед А. Л. Кун приводит еще более сложную классификацию видов земель: 1) по способу орошения — «аби» (орошаемые водой из источников) и «кунакау», или «ляльми» (орошаемые «небесной водой»); 2) по праву владения — мильк-хур (в частной собственности), мильк-халис («обеленные», т. е. в частной собственности и освобожденные от уплаты налогов) и вакуфные (пожертвованные на благотворительные цели и также обладающие налоговым иммунитетом) [Кун, 1880, с. 230] (ср.: [Ханыков, 1843, с. 114–118; Гейер, с. 12]).

Помимо «теоретического» разделения земель, некоторые авторы сообщают и детали о практике их распределения и перераспределения. Так, А. С. Стеткевич отмечал, что более привилегированные по своему положению узбеки в течение десятилетий вытесняли коренное население эмирата — таджиков, захватывая себе более плодородные земли [Стеткевич, 1894, с. 245].

В каждом амлякдарстве самому амлякдару и подчиненным ему писцам и прочим мелким чиновникам жаловалось во владение до 1/3 всей земли, освобожденной от уплаты хараджа [Гаевский, 1924, с. 61]. Попытки сохранять эти земли после смены бека или передавать по наследству, как правило, были безуспешными, поскольку формальное, документальное закрепление «амляка»[50] за его обладателем чаще всего не практиковалось. Поэтому амлякдары старались (естественно, за определенную плату) получить либо решение судьи-казия, либо даже ярлык самого эмира, которым в случае необходимости могли бы защитить свои права на эти владения. Однако в большинстве случаев амляковые земли переходили к новым владельцам, которых назначали на должности следующие беки — с иммунитетами и обязательствами в отношении как беков, так и эмира [Ханыков, 1843, с. 118–119].

В казенной собственности также находились земли, содержавшие полезные ископаемые. Так, в эмирате в трех местностях добывали соль, и власти брали особый сбор за разработку месторождений: за груз на 1 верблюда — 1 таньга, на 1 лошадь — 1/2 таньга, на 1 осла — 1/4. Но с 1870-х годов этот сбор взимался только с тех, кто специально приезжал для добычи соли с целью последующей ее продажи, а местные жители свободно могли добывать соль для собственного потребления [Петровский, 1873, с. 228; Маев, 1879в, с. 316].

В Бухаре также имелись и месторождения золота, но горное дело совершенно не было развито. Еще инженер К. Ф. Бутенев, побывавший в эмирате в начале 1840-х годов отмечал, что хотя на его территории и имеются золотые россыпи, но бухарцы не имеют средств для добычи собственного золота, поэтому существует значительное число торговцев, которые занимаются тем, что ввозят в Бухару «хищническое» золото из России [Бутенев, 1842а, с. 138–142; 2003]. Не изменилась ситуация и несколько десятилетий спустя: полковник П. П. Матвеев, посетивший Бухару уже в 1877 г., также констатировал, что бухарцы добывают на Амударье золото, и правительство никак этот процесс не контролирует [Матвеев, 1883, с. 26]. Лишь в начале XX в. на р. Вахш была организована добыча золота, взятая на откуп богатым сартом, обязавшимся ежегодно сдавать в казну более 10 тыс. руб. вне зависимости от количества добытого. Естественно, откупщик старался всячески снизить затраты на добычу золота, используя постоянно не более 2–3 человек на каждом из шести взятых на откуп участков [Нечаев, 1914, с. 65–67; Гаевский, 1924, с. 58].

Это представляется вполне объяснимым, учитывая, что для постоянной и эффективной добычи полезных ископаемых властям следовало бы вначале вложить в это дело значительные средства, тогда как они предпочитали решать вопросы управления земельными отношениями не экономическими, а исключительно административными методами. В большинстве своем эти методы сводились к конфискации земель и прочей недвижимости монархами или беками. Даже в эпоху российского протектората, в 1880-е годы, беки нередко позволяли себе просто-напросто отнимать частично или полностью имущество у достаточно состоятельных жителей подведомственных им регионов по надуманным причинам — например, по ложным обвинениям в нарушении законов [Стеткевич, 1894, с. 259]. Эмиры действовали еще прямолинейнее и зачастую конфисковали имущество «для государственных нужд». Например, когда в 1870 г. в Бухару прибыло российское посольство под руководством полковника С. П. Носовича, эмир Музаффар поселил его в доме сановника Шукур-инака, которого просто-напросто выселили [Носович, 1898, с. 285].

Естественно, учитывая абсолютный характер власти эмира в государстве в целом и неконтролируемое правление беков в регионах, ни один держатель земли не мог чувствовать себя защищенным от посягательств властей, поэтому многие землепользователи и землевладельцы не старались извлечь из земли максимум пользы. Более-менее стабильным было положение мильковых, т. е. частновладельческих земель, изъятие которых было возможно только на основании судебных решений или личного волеизъявления монарха, который мог признать мильк недействительным. В связи с этим российские путешественники отмечали, что если им попадались ухоженные хозяйства, то это всегда были мильковые владения [Ситняковский, 1899, с. 159].

Еще более защищенным было положение вакфов (вакуфов) — владений, которые их собственники жертвовали на благотворительные цели, чаще всего религиозные: это было связано с высоким статусом и значительным влиянием мусульманского духовенства в эмирате. Вакфы фактически изымались из гражданского оборота и, соответственно, не облагались никакими налогами, а доходы с них шли на мечети, медресе, школы и т. п. Некоторые вакфы обладали своим статусом в течение многих веков, не подвергаясь посягательствам со стороны властей — например, Лянгарский вакф в Шахрисябзском бекстве существовал еще со времен Амира Тимура (Тамерлана), т. е. с XIV в., и в течение всего этого времени до конца XIX в. его управители-мутавали принадлежали к одному и тому же роду, который и учредил этот вакф [Белявский, 1894, с. 108–109].

Некоторое упорядочение земельно-правовых отношений в Бухарском эмирате произошло лишь после установления российского протектората, когда во владениях эмира появилось большое число российских предпринимателей, стремившихся всячески защитить свои права на земли, которые они брали в аренду или собственность у властей.

§ 5. Преступления и наказания. Суд и процесс

Как и в ранее проанализированных сферах правоотношений в Бухарском эмирате, в уголовно-правовых и уголовно-процессуальных отношениях удивительным образом сочетались элементы мусульманского, обычного и «государственного» (эмирского) права. И более-менее полная характеристика их особенностей возможна именно на основе записок путешественников.

Преступления и наказания

Несмотря на то что мусульманское право достаточно четко выделяет преступления и наказания, их классификация является весьма специфической, и лишь благодаря запискам российских и западных очевидцев мы можем проанализировать их в более привычных нам категориях. Соответственно, на основе их сведений преступления можно классифицировать по видам и конкретным составам, а наказания — по степени тяжести.

Наиболее опасными считались преступления против монарха, государственных интересов. В период, когда Бухара была «закрыта» для иностранцев, особенно для иноверцев, многие из тех, кто рисковал нарушить этот запрет, обвинялись в шпионаже, и единственным наказанием в этом случае была смертная казнь. Наверное, наиболее известным примером стала расправа эмира Насруллы с английскими офицерами Ч. Стоддартом и А. Конолли, которые после долгого заключения, продлившегося более года, были казнены в 1842 г., несмотря на попытки Англии, России и других европейских держав добиться их освобождения[51]. Их обвинили в сборе сведений об эмирате для организации английского вторжения и публично обезглавили (по другим сведениям — задушили[52]). При этом, чтобы их вина выглядела более тяжелой, Стоддарта обвинили в том, что он якобы ложно принял ислам, а Конолли — в шпионаже в пользу не далекой Англии, а ближайших врагов — Хивы и Коканда. Вскоре после их казни в Бухаре появился еще один европеец, которого эмир также обвинил в шпионаже, приказал бросить в тюрьму, ослепить и казнить [Wolff, 1846, р. 247–248].

Надо полагать, что подобные жестокие меры были связаны с тем, что как раз в этот период Великобритания предприняла попытку взять под контроль Афганистан (Первая англо-афганская война (1839–1842)), и бухарский эмир своим решением в отношении британских агентов, видимо, демонстрировал, что он более решительный монарх, чем афганский эмир, и не допустит посягательств англичан на свои владения. В последующие десятилетия, когда отношения Бухары с Англией и другими европейскими державами стали уже не столь напряженными, европейцы перестали подвергаться такому смертельному риску, прибывая в Бухару. Например, в 1862 г. в столицу эмирата прибыли трое итальянцев, которые намеревались заняться шелководством, но также были обвинены в шпионаже и… в намерении отравить население Бухары чаем с алмазной пылью [Вамбери, 2003, с. 142]. На этот раз российским властям (в частности, оренбургскому генерал-губернатору А. П. Безаку) удалось добиться их освобождения [Жакмон, 1906, с. 77–80].

Нередко основанием для расправы с неугодными сановниками становилось обвинение в измене или посягательстве на эмира, его семейство и гарем. Венгерский путешественник А. Вамбери приводит два таких примера, имевших место также в правление эмира Насруллы (преемник которого, Музаффар, по оценкам европейцев был менее жесток при наказании преступников). Так, эмир казнил одного из видных придворных сановников, обвинив его в том, что тот «бросил двусмысленный взгляд на одну из придворных рабынь». Другой сановник, один из высокопоставленных военачальников Шахрух-хан, беглый наместник персидского Астрабада, был также обвинен, лишен имущества и сослан. Впоследствии оказалось, что Насрулла решил заполучить роскошный дворец в персидском стиле, который тот построил себе в Бухаре, потратив на него 15 тыс. золотых тилля [Вамбери, 2003, с. 149].

К числу преступлений против государства также относилось фальшивомонетничество — как посягательство на прерогативу властей. Выше мы уже упоминали, что власти Бухары нередко чеканили монету низкого качества, заставляя принимать ее наравне с прежней, более дорогой. С подобным случаем столкнулся российский разведчик И. В. Виткевич, выяснивший, что монетный двор Бухары под контролем самого кушбеги чеканил плохую монету, чтобы сбывать ее индусам-менялам. Когда он обратился к сановнику по этому поводу, тот сразу же обвинил в фальшивомонетничестве нескольких туркмен и приказал их повесить [Виткевич, 1983, с. 105] (см. также: [Будрин, 1871, с. 38]).

Посягательством на порядок управления считалось нарушение установленных запретов — в частности, хождение по городу в ночное время суток, да еще и без фонарей. Таких нарушителей хватали ночные стражники и препровождали в тюрьму, а их дальнейшая судьба зависела уже от последующего суда и в конечном счете от воли эмира [Бернс, 1848, с. 398; Ханыков, 1844, с. 8–9]. Н. П. Стремоухов упоминает, что беки могли наказывать крестьян за неисполнение повинностей: он сам был свидетелем, как одного крестьянина-узбека приговорили к тяжкому телесному наказанию, за то, что тот отказался дать лошадей для перетаскивания груза посольства, возвращавшегося из России, через перевал [Стремоухов 1875, с. 637]. А. С. Татаринов сообщает о старике-гонце, который должен был отправиться с посланием, но заболел и направил вместо себя другого; бек хотел поначалу казнить его, но затем передумал и приказал дать ему несколько палок [Татаринов, 1867, с. 126].

Большое количество преступлений относилось к религиозным, что неудивительно, учитывая формально высокую степень религиозности бухарского общества и стремление эмиров выказывать себя «защитниками истинной веры». При этом некоторые из преступлений напрямую были связаны с выполнением или невыполнением религиозных предписаний, другие же — с нарушением некоторых принципов религиозного права в целом и даже обычаев.

К числу наиболее распространенных относился пропуск молитвы без уважительной причины или же сон во время молитвы, за что грозили штраф, телесное наказание и даже тюремное заключение [Бернс, 1848, с. 404, 405; Мейендорф, 1975, с. 143; Mohan Lal, 1846, р. 126] (см. также: [Кюгельген, 2004, с 101–102]). В некоторых случаях обвинение в подобном нарушении могло стать результатом сведения личных счетов — раис (мусульманский чиновник, надзиравший за нравственностью) мог заставить любого человека прочесть молитву, и если тот не знал ее или сбивался, то ему также грозило телесное наказание — его тут же могли поколотить палками помощники раиса [Ханыков, 1843, с. 191; Крестовский, 1887, с. 307].

Еще одним серьезным религиозным преступлением считалось изготовление и продажа алкоголя. При этом за потребление спиртного наказывались лишь мусульмане, а за его изготовление и продажу тем же мусульманам могли пострадать и иноверцы, которым для своих нужд производить алкоголь не запрещалось. Так, Е. К. Мейендорф упоминает об одном бухарском еврее, который за продажу водки «правоверным» был приговорен к 60 ударам палкой (при том, что 75 ударов нередко приводили к смерти наказываемого), штрафу в 150 золотых тилля и тюремному заключению [Мейендорф, 1975, с. 137]. Впрочем, как отмечают другие путешественники, несмотря на столь строгие меры, многие бухарцы предавались пьянству, хотя им за это могла грозить даже смертная казнь (см., например: [Будрин, 1871, с. 34, 38])[53].

Близким к потреблению спиртного нарушением считалось также курение табака, за которое вышеупомянутые раисы также могли приговорить к ударам плетьми или палками. При этом, как подчеркивают путешественники, табак в Бухаре продавался довольно широко и открыто, и многие «правоверные» позволяли себе курить дома, а персы-шииты и индусы даже могли безнаказанно курить кальяны и в общественных местах [Бернс, 1848, с. 404; Демезон, 1983, с. 47–48; Мейендорф, 1975, с. 144; Ханыков, 1844, с. 7; Mohan Lal, 1846, р. 127]. То же касалось и азартных игр: уже в начале XX в. в тюрьму был брошен старик — «аксакал обмывателей покойников», которого обвинили в содержании игорного притона: на него пожаловалась мать молодого бухарского купца, который проиграл этому старику крупную сумму [Л. С., 1908, с. 33]. К числу довольно необычных противоправных деяний относилось, как отмечает А. Бернс, гоняние голубей по пятницам: виновного связывали, сажали на верблюда, привязывали к нему дохлого голубя и провозили по городу, публично возвещая о его преступлении [Бернс, 1848, с. 404–405].

Обвинить в несоблюдении религиозных предписаний и также приговорить к штрафам или телесному наказанию могли тех местных мусульман, которые пытались использовать иностранных технологии в ремесленной или сельскохозяйственной деятельности. Именно поэтому многие бухарцы, несмотря на очевидные преимущества русских или английских инструментов, методов производства продукции и проч., отказывались от них, опасаясь обвинений в неуважении к религии [Бутенев, 1842в, с. 169].

За некоторые нарушения религиозных предписаний наказывались и иноверцы. А. Бернс упоминает об одном китайце, который привез в Бухару несколько картин с человеческими изображениями, которые, как известно, запрещены исламом. Местного жителя за них, скорее всего, подвергли бы штрафу и телесному наказанию, тогда как у иностранца было решено изъять картины и уничтожить, предварительно выплатив ему возмещение [Бернс, 1848, с. 435].

Некоторые религиозные нарушения были связаны с семейными отношениями и сегодня были бы квалифицированы как преступления против нравственности. Согласно запискам путешественников начала XIX в., в Бухаре за супружескую измену, прелюбодеяние или кровосмешение предавали казни. Мужчин за это преступление завязывали в мешок и сбрасывали с «Башни смерти»[54], а женщин по грудь закапывали в землю и забивали камнями [Будрин, 1871, с. 38; Мейендорф, 1975, с. 145; Стремоухов, 1875, с. 684][55]. Впрочем, если преступник обладал высоким статусом, ему грозило менее тяжкое наказание. Так, индиец Мохан Лал, спутник А. Бернса, сообщает, что сын бухарского кушбеги в состоянии алкогольного опьянения ворвался в дом уважаемого человека и изнасиловал его дочь. Сначала кушбеги намеревался отделаться штрафом, но, видя негодование бухарцев, был вынужден согласиться на позорящее наказание: его сына провезли обнаженным по городу на верблюде, а стражники, шедшие рядом, громогласно объявляли, за что он наказан. Несмотря на то что наказание было сравнительно мягким, горожане удовлетворились этим, и беспорядки стихли [Mohan Lal, 1846, р. 140]. Делались послабления в наказаниях и в отношении иностранцев. В 1859 г. русский купец Н. М. Уренев был застигнут в доме с местной женщиной и приговорен к смертной казни, однако ему позволили откупиться за 7 тыс. таньга. Правда, деньги, которые он отдал в виде выкупа, оказались не его, ему пришлось остаться в Бухаре, принять ислам (он был «переименован в татарина»), жениться на этой женщине и устроиться переводчиком, чтобы отрабатывать долг [М. У., с. 70; Стремоухов, 1875, с. 676].

Некоторые примеры религиозных преступлений и наказаний представлялись европейцам странными, поскольку они, по всей видимости, недооценивали степень религиозности бухарцев. Например, А. Бернс упоминает об одном бухарце, который, сочтя себя виновным в нарушении религиозных предписаний и боясь попасть после смерти в ад, сам явился в суд и попросил себе смертной казни; суд приговорил его к побиванию камнями, и приговор был приведен в исполнение, причем первый камень бросил сам эмир, перед тем давший указание, что если преступник захочет бежать и тем самым спасти жизнь, ему не следует препятствовать. Тот же Бернс сообщает, что за год до его приезда в Бухару один местный житель в пылу ссоры проклял свою мать и тоже сам явился в суд, потребовав себе смертной казни, хотя сама мать его уже простила и молила суд пощадить его [Бернс, 1848, с. 433–435].

Убийство обычно каралось также смертной казнью. Чаще всего в качестве таковой применялось повешение или сбрасывание с «Башни смерти» [Будрин, 1871, с. 38; Демезон, 1983, с. 57–58]. Однако степень наказания порой зависела от того, на кого именно покусился убийца, и если жертвой оказывалось высокопоставленное лицо, то преступнику грозила весьма мучительная смерть. Наиболее известным примером является убийство бывшим чиновником главного бухарского зякетчи Мухаммад-Шарифа-диван-беги, сына и предполагаемого преемника кушбеги Муллы-Мехмеди-бия в 1888 г. Убийцу было решено передать в руки родственников убитого, которые сначала мучили и терзали его самым жестоким образом, переломав ему руки и ноги, потом, уже полумертвого, привязали к ослу, протащили по городу, а затем бросили тело за городскими воротами на съедение собакам. И. Т. Пославский отмечает при этом, что родственники жертвы, несмотря на свой высокий статус, не поколебались «оскверниться» ремеслом палачей, но в дальнейшем это не сказалось на их репутации [П. П. Ш., 1892; Пославский, 1891, с. 80–81; Dobson, 1890, p. 272–273].

Строгие наказания существовали за посягательства на имущество. За грабеж нередко следовала смертная казнь. Впрочем, в некоторых случаях преступники могли откупиться. Согласно А. Бернсу, один приезжий афганец за грабеж в Бухаре был приговорен к смерти, но ему, как иноземцу, дали возможность откупиться и уехать из страны; однако пока он был под судом, несколько его соотечественников также поймали на грабеже — в итоге были казнены и они, и тот, кто уже внес выкуп (причем деньги были ему предварительно возвращены) [Бернс, 1848, с. 435–436]. За воровство также могли приговорить к смертной казни (через повешение[56]), хотя чаще практиковалось тюремное заключение. В некоторых случаях воров, в прямом соответствии с шариатом, приговаривали к отрубанию руки [Демезон, 1983, с. 57; Семенов, 1902, с. 980; Mohan Lal, 1846, р. 130–131].

Как видим, система преступлений и наказаний в Бухарском эмирате не может быть однозначно определена как мусульманская или тюрко-монгольская: в ней сочетались элементы обеих правовых систем. И если в большинстве случаев мусульманское право предписывает взыскать с преступника компенсацию причиненного вреда (а в некоторых случаях — даже простить нарушителя), то бухарские власти стремились, в первую очередь, продемонстрировать суровое отношение к преступникам и наказать их как можно строже, что имело также и цель устрашения потенциальных преступников[57].

Суд и правоохранительная деятельность

Судебную власть в Бухарском эмирате осуществляли как представители светских властей, так и представители духовенства. Первые действовали на основе собственного усмотрения, обычаев, указаний вышестоящих властей, вторые — на основе предписаний шариата.

Верховным судьей традиционно являлся сам монарх — эмир, который разбирал наиболее серьезные преступления, чаще всего направленные против государя и государства, либо связанные с деятельностью наместников-беков (возбуждаемые по жалобам их подданных). Формально опиравшийся на нормы шариата, фактически эмир все дела разрешал по собственному усмотрению, а приговором по уголовному делу чаще всего была смертная казнь [Ханыков, 1843, с. 179]. Уголовно-правовую позицию бухарского эмира весьма четко изложил кушбеги в разговоре с российским послом С. П. Носовичем в 1870 г.: по его словам, держать народ в повиновении можно было только под постоянным страхом телесных наказаний и смертной казни, которые вправе налагать монарх, получая сведения о преступлениях от доносчиков, интриганов и даже клеветников [Носович, 1898, с. 275–276].

Эмир вполне мог отменить даже свое собственное ранее принятое решение и вынести новое, более суровое. Н. А. Маев описывает случай, когда на прием к эмиру Музаффару в свите гиссарского бека прибыл некий Рахматулла-токсаба, принимавший участие в восстании Катта-туры — старшего сына эмира. И хотя ранее эмир его простил и сам позволил прибыть ко двору, он приказал его схватить, а вскоре вынес «хатт» (смертный приговор), и токсабу тут же казнили, а труп бросили на городской площади [Маев, 1879а, с. 105–106]. Иногда эмир принимал решение о наказании по причине собственной мнительности: так, в начале XX в. эмир Абдул-Ахад назначил чиновника на высокую должность и тут же приказал ему дать 75 палок за то, что тот допустил нарушение придворного церемониала [Л. С., 1908, с. 32–33].