Внутренний рассказчик. Как наука о мозге помогает сочинять захватывающие истории

В «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф связь сознательного и подсознательного выражена в более сложной форме. Мы наблюдаем за жизнью Клариссы Дэллоуэй и людей вокруг нее в день, когда она готовится к приему гостей. Рассказ выстроен отнюдь не как при повествовании от первого лица, где протагонист зачастую будто бы вслух разговаривает с читателем. Здесь мы словно оказываемся допущены к внутреннему рассказчику героя и наблюдаем, как тот балансирует между внешним и внутренним – жизненными событиями, мыслями и воспоминаниями и внезапными озарениями, – создавая убедительную и правдоподобную картину личности персонажа.

Схожим образом Кнут Гамсун изображает в романе «Голод» борьбу за духовное и физическое существование безымянного героя, пытающегося заработать написанием заметок в газеты. Опубликованный в 1890 году роман представляет собой ошеломляюще проницательное исследование механизма человеческого познания. Центральный персонаж произведения, согласно его собственному печальному описанию «подчиненный странным и незримым силам»[203], брошен в беспощадный лабиринт причин и следствий. При виде привлекательной женщины им «овладевает странное желание» напугать ее, он корчит «преглупые рожи» за ее спиной: «Сколько ни твердил я себе, что поступаю как идиот, ничто не помогало».

Однажды утром по неизвестной причине уличный шум помогает ему воспрять духом. «Я чувствовал себя неодолимым, как исполин, мог упереться плечом в повозку и остановить ее… и я вдруг, ни с того ни с сего, принялся напевать». Вскоре, уже в отчаянии, он пытается заложить потрепанное одеяло и воспринимает отказ процентщика как унижение. Вернувшись домой, он ведет себя «как ни в чем не бывало». «Я разостлал одеяло на кровати, тщательно расправил его, как будто и не носил никуда. Решившись на эту авантюру, я, кажется, был не в своем уме; и чем больше я думал об этом, тем нелепее представлялся мне мой поступок. Очевидно, это был приступ слабости, какое-то внутреннее отупение».

Гамсун показал, что наши личности многообразны, а мы склонны к фантазиям и, балансируя на грани душевного равновесия, подчинены странным и незримым силам нашего собственного подсознания. Наука нашла тому подтверждение лишь несколько поколений спустя.

3.4. «Хотеть» и «нуждаться»

Нет ничего необычного в том, что персонаж осознанно хочет чего-либо, но при этом на подсознательном уровне нуждается в совершенно другом. Теоретик сценарного искусства Роберт Макки утверждает, что «наиболее запоминающимся и вызывающим интерес персонажам свойственно иметь как осознанные, так и подсознательные желания[204]. Многогранные герои сами не осознают своих глубинных потребностей, вступающих в противоречие с их осознанными желаниями. Зато этот внутренний конфликт улавливают читатели и зрители. Желания героя являются антитезой тому, в чем он в действительности, пусть и неосознанно, нуждается».

Удостоенный «Оскара» сценарий «Красоты по-американски» Алана Болла заостряет внимание как раз на таком персонаже. Мы знакомимся с сорокадвухлетним Лестером Бернэмом, которым помыкают начальник, собственная дочь, а в особенности презрительная и изменяющая ему супруга. Несчастный и загнанный в угол Лестер переживает кризис среднего возраста и решает, что рецепт счастья – быть молодым и беззаботным. Он покупает резвую машину, уходит работать в фастфуд, начинает качаться в гараже и курить марихуану. Он дает отпор боссу и жене. Бо́льшую часть внешнего сюжета занимают комичные попытки Лестера затащить в постель лучшую подругу его дочери Анджелу, кажущуюся искушенной в любовных делах.

Когда Лестеру наконец это удается, мы видим противоречие между осознаваемыми им, но краткосрочными и приземленными желаниями и его глубинными подсознательными потребностями. Уже в постели полуобнаженная Анджела признается, что вовсе не такая и опытная, как казалось: «Это мой первый раз».

«Ты шутишь», – отвечает Лестер. Он отказывается от своих намерений. Анджела расстраивается и начинает плакать, и тогда Лестер укутывает ее в одеяло и прижимает к себе. Наконец-то он превратился в ответственного взрослого человека.

Лестер хотел быть молодым и беззаботным, но на самом деле нуждался в том, чтобы повзрослеть и стать по-настоящему сильным. Трогательный и откровенный эпизод, где Лестер утешает Анджелу, пробуждает лучшую сторону его личности, до поры до времени скрытую где-то в подсознании, и мы осознаем, что ответ на главный вопрос оказался противоположным тому, что мы ждали.

Эпизод оставляет сильное впечатление не только потому, что изменяет наше представление о Лестере. Он также с неожиданной стороны показывает Анджелу. Основные персонажи всех выдающихся историй в том или ином виде преображаются, взаимодействуя друг с другом. Герои сталкиваются, расходятся и снова пересекаются, уже в новом качестве – вновь и вновь, на протяжении всего повествования, в элегантном и захватывающем танце изменения.

3.5. Диалог

Истории сжимают время. Полутора часов бывает достаточно для того, чтобы описать целую жизнь, не оставив при этом ощущения недосказанности. Секрет притягивающего внимание диалога заключается именно в сжатии времени. Слова персонажей должны звучать одновременно правдоподобно и осмысленно, предоставляя мозгу богатую информацию для создания моделей реальности. Речь должна быть напичкана значимыми фактами, чтобы ее с жадностью проглотили читатели и зрители, чьи гиперсоциальные мозги незамедлительно примутся выстраивать модели сознания вымышленных персонажей.

Некоторые из самых знаковых реплик в истории кино так плотно насыщены информацией, будто в этих нескольких словах сосредоточился весь сюжет. В этом и заключается их сила.

Люблю запах напалма по утрам.

(«Апокалипсис сегодня», Фрэнсис Форд Коппола, Джон Милиус, Майкл Герр)

Хотел бы я знать, как тебя бросить.

(«Горбатая гора», Ларри Макмёртри и Дайана Оссана по мотивам рассказа Энни Пру)

Я зол как черт и больше не собираюсь это терпеть.

(«Телесеть», Пэдди Чаефски)

Величайший трюк дьявола состоял в том, чтобы убедить мир, будто его не существует.

(«Подозрительные лица», Кристофер Маккуорри)

Я просто девушка, стоящая перед парнем с просьбой любить ее.

(«Ноттинг-Хилл», Ричард Кёртис)

Я и есть великая! Это фильмы стали мелкими.

(«Бульвар Сансет», Билли Уайлдер, Чарльз Брэкетт, Д. М. Маршмен-младший)

Эти поворачиваются до одиннадцати![205]

(«Это – Spinal Tap!», Роб Райнер, Кристофер Гест, Майкл Маккин, Гарри Ширер)

Тебе понадобится лодка побольше.

(«Челюсти», Карл Готтлиб и Питер Бенчли[206])

Все принципы сторителлинга сходятся в искусстве диалога. Диалог должен быть гибким, прицельным; отражать характер и позицию героев; действовать одновременно на уровнях сознания и подсознания истории. Диалог способен предоставить нам все, что следует знать о персонажах: кто они такие, чего хотят, куда направляются, где уже побывали, откуда родом; каковы их характер и ценности; как они воспринимают статус; насколько их истинная сущность расходится с имиджем; их отношение к другим персонажам; мучающие их тайны, которым предстоит стать движущей силой повествования.

Возьмем начальный монолог из сериала Роба Брайдона и Хьюго Блика «Марион и Джефф». Насколько хорошо мы представляем себе водителя такси Кита Баррета по итогам всего лишь 83 секунд экранного времени?

КИТ [протискивается на водительское место]: Утро доброе, утро доброе! Новый день, новый заработок. [говорит в портативную рацию] Первый заказ на сегодня, будьте добры? [шум помех – пожимает плечами]. Просто покатаюсь по округе. Иногда приходится. Не буду никуда спешить.

[Склейка: Кит ведет машину] КИТ: Эти лежачие полицейские, скажу я вам, отличная штука, но проблем от них хватает. Я не говорю, что я против них. Никогда такого не сказал бы. Спасли бы они хоть одну жизнь… Тогда, может, затраты на них оправдались.

[Склейка] КИТ: Не то, чтобы детвора приняла Джеффа как нового папу, вовсе нет. Они его воспринимают как дядю. Необычный дядя. Новый. Мне он нравится. Если уж нравится человек, значит, нравится, ничего тут не сделаешь. Нет, в самом деле, я ему так и сказал, «Я не переживаю, что потерял жену, я чувствую, что нашел друга». Я бы никогда не познакомился с Джеффом, если бы Марион не ушла от меня. Вообще без вариантов. Мы из разных миров. Он в фармакологии, я в машинах. В прямом смысле – я же как раз в машине. Ничего плохого про него не скажу, нет, сэр. Ничего плохого.

А сколько мы можем узнать из этого коротенького разговора между стареющим коммивояжером Вилли Ломеном и его женой Линдой из «Смерти коммивояжера» Артура Миллера?

ВИЛЛИ: Если бы старик Вагнер был жив, мне бы давно поручили здешнюю клиентуру. Вот это был человек! Титан! А его сынок никого не ценит. Когда я первый раз поехал на Север, фирма Вагнер понятия не имела, где эта самая Новая Англия.

ЛИНДА: Почему ты не скажешь всего этого Говарду?

ВИЛЛИ [приободрившись]: И скажу. Непременно скажу. У нас есть сыр?[207]

3.6. Истоки главного вопроса; социальные эмоции; герои и злодеи; моральное осуждение

По ходу развития нашего жизненного сюжета мы сражаемся не только с необузданными, непредсказуемыми и нерадивыми версиями нашей личности. Мы также пытаемся сопротивляться мощнейшим импульсам, обусловленным ходом эволюции и живущим глубоко внутри нас. Выпустить их на свободу – значит переместиться на десятки тысяч лет назад, в то время, когда наш вид научился рассказывать истории. Наградой за это путешествие станет раскрытие древних, но крайне важных секретов сюжетосложения, не в последнюю очередь касающихся происхождения и предназначения главного вопроса.

Фильмы и романы приносят нам удовольствие, равно как и создают напряжение, повергают в шок, причиняют душевную боль, приводят в трепет, погружают в ожидание и вызывают удовлетворение. Эти переживания уходят корнями в далекое прошлое. Эмоции, которые мы испытываем под влиянием историй, отнюдь не случайны. В ходе эволюции люди выработали определенные реакции на рассказы о героизме и злодействе, поскольку это способствовало успешному выживанию, что было особенно важно, когда мы жили в племенах охотников и собирателей.

Более 95 % всего нашего существования[208] на Земле мы прожили в подобных племенах, и бо́льшая часть находящихся в нашем распоряжении нейронных конструкций была выстроена тогда же. В сегодняшнем XXI веке, веке скорости, информации и высоких технологий, мы всё еще мыслим как люди каменного века[209]. Как бы ни была мощна наша культура, она способна лишь приглушить, но не трансформировать или нейтрализовать глубоко укоренившиеся в нас первобытные импульсы. Откуда бы мы ни были родом – с запада, востока, севера или юга, – в нашем подсознании все еще бушуют ледяные ветра плейстоцена, влияющие едва ли не на все аспекты нашей современной жизни, начиная с нравственных убеждений и заканчивая расстановкой мебели. Одно исследование установило, что мы предпочитаем размещать кровати как можно дальше от входа в спальню[210] и ложимся на них таким образом, чтобы дверь была хорошо видна, словно по-прежнему спим в пещерах и опасаемся появления ночных хищников. Мы рефлекторно подготовлены к отражению любой угрозы[211], как когда-то во времена странствий по саваннам: если кто-нибудь подкрадывается к нам и пытается напугать, наше тело автоматически реагирует так, будто нас атаковало хищное животное. По всему миру людей привлекают открытые пространства[212], лужайки и деревья с кронами как у тех, под которыми прогуливались их предки. Ценности каменного века не покинули и наших историй.

Многие психологи настаивают, что развитие человеческого языка в первую очередь было связано с потребностью обмениваться историями друг о друге, тем самым подтверждая могущество мозга-рассказчика[213]. Как бы неправдоподобно это ни звучало, определенная логика здесь есть. Люди жили крупными племенами до 150 членов[214], проживавших день за днем на большой территории[215], вероятно, в группах от пяти до десяти семей. Для поддержания работоспособности племени было крайне важно, чтобы его члены сотрудничали между собой – делились, помогали, работали вместе – и ставили нужды других выше своих собственных. Само собой, это было непросто. Люди есть люди. Тем не менее, несмотря на катастрофически несовершенное устройство нашего рода, людям удалось наладить превосходное взаимодействие внутри древних племен, благодаря чему последние сумели протянуть десятки тысяч лет, а иные продолжают существовать и по сей день. Более того, считается, что они отличались существенно бо́льшим равноправием по сравнению с современными формами общества. Но как им это удавалось? Как они смогли настолько изумительно сдерживать эгоистическое поведение друг друга без полиции, судебных органов и даже письменных законов?

При помощи самой ранней и зажигательной формы сторителлинга. Сплетен. Люди пристально следили за поведением остальных и всё подмечали друг за другом. Когда их истории касались людей, следующих правилам группы и ставящих во главу общественные интересы, слушатели испытывали прилив позитивных эмоций и хвалили подобное поведение. Напротив, сплетни о тех, кто из своего эгоизма нарушал правила, вызывали моральное осуждение. Такие истории побуждали к действию, а именно к наказанию – провинившихся могли пристыдить или высмеять, применить против них насилие или вообще изгнать из племени, что было равнозначно смертному приговору.

Тем самым истории поддерживали работоспособность и взаимодействие внутри племени. От них зависело наше выживание. Наш мозг работает схожим образом и сегодня. Сплетничество является повсеместно распространенной формой человеческого поведения[216]; две трети всего нашего общения посвящены социальным вопросам. Психолог Сьюзен Энгел вспоминает, что, когда она была маленькой, в гости к ее матери отведать лакомой черной икры и обменяться еще более лакомыми сплетнями заходил писатель Трумен Капоте («С возраста четырех лет и до того, как я стала подростком, я засиживалась на диване рядом, но не ради еды, а с жадностью вслушиваясь в каждую историю о друзьях и соседях, которую Трумен и моя мама обсуждали за ланчем»[217]). Энгел посвятила часть своей карьеры изучению естественного возникновения сплетен в детском возрасте и обнаружила, что, начиная с четырех лет, дети собирают информацию об истории своей семьи, слушая разговоры родителей[218]. В этом же возрасте «у них самих тоже зарождаются способности к сплетничеству»[219].

Увлеченность поведением других людей роднит детские сплетни с теми, что распространяли в племенах наши древние предки. Десятилетний школьник рассказал исследователям об однокласснике, который «точил карандаш, хотя ему было сказано этого не делать. Так что он точил его под партой. А еще, когда не разрешают читать, он просто кладет книгу на колени и постоянно смотрит туда». Такое бунтарское поведение принесло несчастному мальчику обидное прозвище Книжный червь.

Сплетни нужны, чтобы рассказывать нам, что в действительности представляют собой другие люди. Большинство из сплетен касается нарушения этических правил[220], установленных в группе. Такие истории поощряют поведение в интересах коллектива, при необходимости вызывая в нас моральное осуждение, побуждающее нас выступить против «персонажей» сплетни или, напротив, в их защиту. Нам приносят удовольствие книги и затягивают фильмы, потому что они пробуждают и эксплуатируют заложенные в нас с древних времен социальные эмоции. «Истории возникли благодаря нашей глубокой вовлеченности в общественный надзор», – пишет психолог Брайан Бойд[221]. Они «сосредотачивают наше внимание на социальной информации», будь то в форме сплетен, сценариев или книг, обыкновенно посвященных «утрированным формам поведения, которое мы естественным образом отслеживаем». Когда персонаж поступает бескорыстно и ставит общественные интересы выше личных, мы испытываем глубинное первобытное желание, чтобы его героизм не остался незамеченным, был оценен по достоинству и даже воспет. Когда действиями персонажа руководит корысть и он ставит личные интересы выше общественных, мы со страшной силой вожделеем, чтобы он был наказан. Поскольку мы не можем запрыгнуть в экран телевизора и придушить злодеев собственными руками, наш первобытный порыв к действию принуждает нас перелистывать страницу за страницей или продолжать смотреть на экран до того момента, покуда наши племенные потребности не будут удовлетворены.

Нам присуще считать бескорыстное поведение героизмом, а эгоистические поступки – злом. Бескорыстие принято считать универсальной основой всей человеческой нравственности. Этнографический анализ этических принципов 60 групп населения по всему миру выявил, что следующие правила распространены повсеместно: плати добром за добро, будь смелым, помогай близким, уважай власть, люби свою семью, будь честным и никогда не кради[222]. Все это, по сути, разные способы сказать «не ставь собственные корыстные интересы выше интересов племени».

Даже еще не заговорившие младенцы выражают одобрение, наблюдая бескорыстное поведение[223]. Исследователи продемонстрировали младенцам возрастом от шести до десяти месяцев незамысловатую кукольную постановку, в которой добрый квадрат помогает кругу забраться на вершину холма, а плохой треугольник, напротив, пытается столкнуть его вниз. Затем детям предложили поиграть с куклами, и почти каждый ребенок выбрал для этой цели самоотверженный квадрат. По словам психолога Пола Блума, это были «подлинные социальные суждения малышей»[224].

Наши истории отражают повсеместность подобной нравственной оси: бескорыстность-корысть. Литературоведы обнаружили схожие мотивы во многих мифах и произведениях художественной литературы. Исследователь мифологии Джозеф Кэмпбелл описывает ключевое испытание героя[225] как необходимость бескорыстно «отдавать себя более высокой цели… Когда мы перестаем думать только о себе и о нашем собственном существовании, мы переживаем настоящую героическую трансформацию сознания». В то же время нарратолог Кристофер Букер утверждает, что «„темные силы“ в историях олицетворяют силу эго, которая ярче всего выражена в архетипе „монстра“… Это неполноценное существо обладает огромной силой и озабочено преследованием только собственных интересов за счет любых окружающих его людей»[226].

Эмоциональные отклики существуют в виде нейронных сетей, запускающихся при обнаружении в окружающей среде чего-либо, по своей форме хотя бы приблизительно напоминающего несправедливость в ее древнем племенном смысле. Этот отклик рассказчики могут вызвать множеством различных способов. Вовсе не обязательно это будет архетипическое противостояние бескорыстного героя эгоистичному злодею. В начальных сценах романа «Гроздья гнева» Стейнбека наше возмущение вызывают не люди, а ужасающая засуха, вынудившая добросовестное и трудолюбивое семейство Джоудов покинуть свою ферму. Происходящее с ними несправедливо. Мы переживаем за Джоудов во время их опасного путешествия в Калифорнию. Мы страстно желаем, чтобы свершилась естественная справедливость[227] и они оказались в безопасности.

В «Миссис Дэллоуэй» Вирджиния Вулф изящным образом играет с подобными инстинктами. Когда Кларисса размышляет «насчет любви»[228], она вспоминает свою бывшую подругу Салли Сетон, которая «сидела на полу, обняв колени, и курила», и спрашивает себя: «Что же это еще, если не любовь?» Эпизод пробуждает наши социальные эмоции. Так проявляет себя неотъемлемое качество сплетни, а персонаж Клариссы Дэллоуэй получает крайне интересное развитие. Когда мы узнаём, что их оставшийся в далеком прошлом поцелуй – «самая благословенная в ее жизни минута… Будто мир перевернулся!» – так и не стал началом настоящей любви, мы возмущены – это несправедливо! Мы втягиваемся в повествование. Мы взволнованы им.

«Танцующая в темноте» Ларса фон Триера куда менее тонко, но безжалостно бьет по тем же самым племенным инстинктам. Фильм рассказывает о судьбе иммигрантки из Чехословакии Сельмы Жесковой, живущей со своим сыном в съемном трейлере в саду у местного полицейского. У Сельмы прогрессирующее глазное заболевание. Она слепнет. Ей известно, что заболевание передалось по наследству ее сыну Джину и, если ему не сделать операцию до тринадцатилетия, он тоже впоследствии ослепнет. Чтобы оплатить операцию, Сельма откладывает деньги, которые получает за опасную работу на металлообрабатывающем заводе. На свой страх и риск она держит развитие своего заболевания в секрете. Однако, когда одна из машин ломается из-за ее ошибки, скрывать проблему становится невозможно. Сельму увольняют. К счастью, ей почти удалось собрать необходимую для операции сумму. Однако полицейский, которому она доверилась, крадет накопленные деньги.

Когда я смотрел «Танцующую в темноте», эта чрезмерно оголенная конфронтация корысти и бескорыстия пробудила во мне эмоции пещерного человека, да так, что я счел бы за счастье забить этого полицейского до смерти, окажись я по ту сторону экрана. И вновь мое отчаянное желание поспособствовать наказанию было отнюдь не случайно. Ровно в той же степени, в которой нашему мозгу-рассказчику присуще возвышать поведение, подчиненное интересам общества, мы по своему устройству обожаем наблюдать за тем, как антисоциальные действия влекут за собой возмездие племени. Эти животные инстинкты свойственны и детям. Героем еще одного кукольного представления, поставленного психологами, была марионетка, пытавшаяся украсть что-то из коробки[229]. Другая марионетка помогала ей открыть коробку, но третья кукла – карательница – прыгала на крышку и захлопывала ее, тем самым наказывая злодеек. Даже восьмимесячные малыши предпочитали играть с третьей куклой. Сканирование мозга демонстрирует, что одно лишь предвкушение наказания за эгоистические поступки приносит нам удовольствие[230].

Такое «альтруистическое наказание» провинившихся соплеменников является одним из видов так называемого затратного сигнализирования[231]. «Затратного», поскольку его сложно осуществить и сфальсифицировать, а «сигнализирования», потому что его основное назначение – повлиять на мнение остальные членов племени о провинившихся. «Именно герои и героини повествования являются теми, кто несет затраты, защищая невинных и наказывая отступников, – утверждает профессор английской литературы Уильям Флеш. – Поскольку это затратно, а вынести такие затраты под силу только героям, осуществление альтруистического наказания является типичной чертой героев»[232]. Герои архетипических историй бескорыстно посылают затратные сигналы окружающим. Подвергая свою жизнь опасности, они убивают драконов, взрывают Звезды Смерти и спасают евреев от нацистов. Их подвиги утоляют наше моральное осуждение, которое издревле является основой сторителлинга.

Во многих успешных историях моральное осуждение вызывают уже самые первые сцены. Наблюдать за тем, как с самоотверженным героем обращаются несправедливо, – чарующий наркотик для племенного разума. Мы не можем не сопереживать такому персонажу.

Все это показывает, почему основополагающим стимулом наших фильмов, романов, журналистики и драматургии является главный вопрос. Будь протагонист, захвативший наше внимание, Лоуренсом Аравийским или циничным папашей, вокруг которого ходят школьные пересуды, все, что мы в конечном счете хотим знать, это ответ на вопрос: кто такой этот человек на самом деле? Удивительное открытие, которое мы совершили, отправившись в далекое путешествие в прошлое, на зарю эволюции, заключается в том, что все истории по своей сути являются сплетнями.

3.7. Битва за статус

Список первобытных социальных эмоций, благодаря которым сторителлинг приносит нам удовольствие, не ограничивается моральным осуждением. Специалисты в области эволюционной психологии утверждают, что мы стремимся к двум вещам[233]: сходиться с другими людьми для того, чтобы понравиться им и не прослыть эгоистичными членами племени, и при этом стараться обходить их во всем, чтобы занять доминирующее положение. Людям свойственно устанавливать связи и доминировать. Само собой, эти импульсы зачастую несовместимы. Стремление поладить с другими людьми и одновременно главенствовать над ними? Звучит как бесчестный, лицемерный и предательский подход, нечто в духе макиавеллизма. Этот конфликт лежит в основе человеческого существования и рассказываемых нами историй о нем.

Доминирование над другими приносит определенный статус, стремление к которому свойственно всем людям[234]. Психолог Брайан Бойд пишет, что «люди по своей природе неистово стремятся к статусу: все мы неустанно, а порой и неосознанно предпринимаем попытки впечатлить свое окружение и тем самым улучшить свою репутацию, равно как и оцениваем положение остальных»[235]. И мы действительно нуждаемся в этом. Согласно исследованиям, «субъективная оценка благополучия человека, его самоуважение, физическое и психическое здоровье, по-видимому, зависят от статуса, присваемого ему остальными»[236]. Для того чтобы управлять своим статусом, люди «участвуют в различной целенаправленной деятельности». Эта неутолимая жажда повысить статус лежит в основе самых благородных намерений и стремлений в нашей жизни.

Люди почти что одержимы своим и чужим статусом. В ходе исследования сплетен, циркулирующих в современных племенах охотников и собирателей, выяснилось, что, равно как и в историях, которыми забиты наши газеты, в них преобладает тематика нарушения этических правил людьми высокого положения[237]. И действительно, наша озабоченность этой проблемой уходит корнями в далекое животное прошлое. Даже сверчки ведут учет своим победам[238] и поражениям в сражениях с другими сверчками. Исследователи птичьей коммуникации выявили удивительный факт, что вороны с интересом слушают сплетни о других стаях, причем особенное внимание уделяют тем, что посвящены изменению статуса отдельных птиц[239].

Таким образом, многие животные одержимы идеей статуса не меньше, чем люди, однако наш особый интерес вызван тем, что иерархия человеческого общества не статична. В этом с нами схожи шимпанзе и бонобо, ближайшие родственники человека. Из этой близости можно заключить, что любые наши общие привычки скорее всего берут начало от одного предка, от которого пять-семь миллионов лет назад разошлись наши эволюционные пути. Альфа-самцы шимпанзе проводят в этом статусе от четырех до пяти лет[240]. Статус имеет существенное значение (в числе преимуществ – лучшее питание, возможности размножения и выбор безопасного места для ночлега[241]), и поскольку статус каждого члена группы непрерывно изменяется, эта одержимость носит практически постоянный характер. Переменчивость статуса лежит в основе драмы человеческой жизни: она приводит в движение сюжеты о верности и предательстве, амбициях и отчаянии, счастливой и несчастной любви, заговорах и интригах, страхах, убийствах и войнах.

Политика в обществе шимпанзе – как и в нашем – строится на интригах и на союзах. В отличие от многих других животных, шимпанзе не достаточно драться и кусаться, чтобы достичь ведущего положения в своем обществе – им также приходится вступать в коалиции. Оказавшись на вершине, шимпанзе нужно придерживаться весьма осмотрительной линии поведения. Конфликты с менее статусными членами группы могут привести к мятежу и революции. «Склонность шимпанзе объединяться в поддержку аутсайдеров ведет к нестабильной по своей сути иерархии, в рамках которой удержать власть сложнее, чем у любых других обезьян», – рассказывает приматолог Франс де Вааль[242]. Если вожаков группы свергают с престола, обычно это происходит в результате заговора уступающих в статусе самцов.

По точно таким же шаблонам организована битва за статус[243] в нашей жизни и в историях. Нарратолог Кристофер Букер описывает архетипическую форму повествования, когда рядовые персонажи – «низы» – сговариваются с целью свергнуть прогнившие господствующие силы[244]. «Дело в том, что беспорядок в высших кругах нельзя исправить без какого-то значимого усилия снизу, – пишет он. – Циклы обновления жизни идут снизу вверх». Качества, необходимые человеку, чтобы стать героем, совпадают с теми, которые нужны шимпанзе, чтобы занять доминирующее положение в своей группе. В счастливой концовке архетипической истории, по словам Букера, «герой и героиня должны олицетворять собой объединение четырех добродетелей: силы, порядка, чувственности и понимания»[245]. Аналогичный набор качеств требуется альфа-самцам шимпанзе, чье место на вершине зависит от соблюдения баланса между прямолинейным превосходством и стремлением (или хотя бы его видимостью) защищать располагающихся ниже на иерархической лестнице.

Но даже если протагонист сумеет развить в себе четыре добродетели настоящего героя и в качестве главной награды обретет высокий племенной статус, этому суждено случиться лишь в концовке истории. В ее начале он зачастую томится внизу иерархической лестницы – уязвимый, колеблющийся, дрожащий в тени окружающих его гигантов. Как и в случае наших родственников шимпанзе, мы естественным образом начинаем сопереживать таким аутсайдерам. По всей видимости, такова общая черта нашего героизирующего восприятия: мы склонны ощущать себя людьми с невысоким статусом, при этом втайне обладающими навыками и характером, заслуживающими куда большего. Я предполагаю, что именно поэтому в начале историй мы с такой легкостью отождествляем себя с героями-аутсайдерами, а затем радуемся, когда они получают свою заслуженную награду. Дело в том, что они – это и есть мы.

Если это так, понятным станет и тот странный факт, что независимо от того, насколько весомыми привилегиями мы в действительности обладаем, каждый из нас чувствует себя несправедливо обделенным, когда речь заходит о статусе. По словам биографа Тома Боуэра, в число таких хронически неудовлетворенных входит даже принц Чарльз, чему способствует его частое общение с миллиардерами[246]. «В ходе недавней послеобеденной речи в поместье Уоддесдон, резиденции Ротшильдов в Бакингемшире, Чарльз пожаловался, что у лорда Ротшильда работает больше садовников, чем у него самого, – пятнадцать против девяти». Не имеет значения, кем мы на самом деле являемся. Для нашего мозга, творца героев, мы всегда будем добродетельным, но голодным, несчастным и несправедливо притесняемым Оливером Твистом, дерзко протягивающим свою миску надзирателю в ожидании добавки: «Простите, сэр, я хочу еще»[247].

В той же степени, в которой мы ассоциируем себя с Оливером Твистом, нам также свойственно недолюбливать людей, похожих на другого диккенсовского персонажа – высокопоставленного и жестокого мистера Бамбла, возглавляющего работный дом. Даже если, в отличие от Бамбла, они и не заслуживают нашего гнева, мы все равно в силу своего естества испытываем к ним неприязнь. Когда испытуемым при сканировании мозга показывали заметки о чужих богатстве, популярности, привлекательности и мастерстве, информация приводила в действие участки мозга, отвечающие за восприятие боли. Когда же они читали о бедах этих людей, в мозгу фиксировался позитивный отклик системы вознаграждения.

К похожим результатам пришли исследователи Университета в Шэньчжэне[248]. Двадцати двум участникам эксперимента было предложено сыграть в простенькую компьютерную игру, а потом, независимо от ее итогов, каждому из них было сказано, что он «посредственный игрок». Затем каждый участник проходил сканирование мозга, во время которого ему демонстрировали изображения «сильных» и «слабых» игроков. На этих снимках им делали укол в область лица, выглядевший весьма болезненно. Впоследствии участники заявляли, что в равной степени сочувствовали людям на всех фотографиях. Однако результаты сканирования раскрыли обман: они проявили тенденцию испытывать сочувствие только к «слабым» игрокам.

Результаты этого небольшого опыта согласуются с выводами, полученными в ходе других исследований. Кроме того, вряд ли нам необходима помощь нейробиологов, чтобы признать как трудно бывает сопереживать людям с более высоким статусом. Зачастую мы не испытываем никаких угрызений совести, высмеивая знаменитостей, политиков, глав крупных компаний и, например, принца Чарльза, хотя, как бы это ни было сложно постичь, они такие же люди, как и мы с вами.

Ровно как и моральное осуждение, битва за статус пронизывает наш сторителлинг. Сложно представить себе эффективную историю, которая не полагалась бы на какую-либо перемену статусов, призванную выдавить из нас первобытные эмоции, захватить внимание, пробудить гнев или завоевать сочувствие. Исследование более двухсот популярных романов XIX и начала XX века[249] выявило, что наиболее распространенным недостатком их антагонистов было так неописуемо напоминающее шимпанзе «стремление к доминированию в обществе за чужой счет или злоупотребление имеющейся у них властью».

Джейн Остин была мастером таких историй. После того как мы знакомимся с Эммой Вудхаус, именно желание увидеть крах «красавицы, умницы и богачки» мотивирует нас продолжать чтение. Тем временем в романе «Мэнсфилд-парк» показана противоположная ситуация: Фанни Прайс, родом из бедной семьи, покидает дом своей живущей в нищете матери и отправляется в поместье к богатым дяде и тете, сэру Томасу и леди Бертрам. Вскоре после переезда леди Бертрам выражает беспокойство, что простоватая Фанни «станет дразнить» ее «мопсика», а сэр Томас настраивается, что им «надо быть готовыми к вопиющему невежеству, к некоему убожеству взглядов и весьма неприятной вульгарности манер»[250].

Помимо этого, он обеспокоен, что Фанни будет считать себя ровней ее высокостатусным двоюродным сестрам. Сэр Томас настаивает на «надлежащем различии, которое должно существовать между девочками, когда они подрастут». Его волнует, «как сохранить у дочерей сознание, кто они такие, без того, чтобы они ставили кузину слишком уж низко, и как, не чересчур омрачая ее настроение, не дать ей забывать, что она отнюдь не мисс Бертрам». Он надеется, что его дочери не будут обращаться с Фанни слишком высокомерно, «но все же она им не ровня. Их положение, состояние, права, виды на будущее всегда будут несравнимы». Если до этого момента мы еще не заняли сторону Фанни, то заявления сэра Томаса не оставляют нам выбора. Ведь он говорит про нас. Фанни Прайс – это мы. И мы охренеть как возмущены.

3.8. «Король Лир»; унижение

В «Короле Лире» Уильяма Шекспира показано, что происходит, когда люди проходят через кошмар страшнее любых гонений. Шекспир понимал: не существует ничего, что скорее ввергнет человека в пучину безумия и отчаяния и обратит в опасного зверя, нежели лишение статуса. «Король Лир» – это трагедия; жанр, часто описывающий, как гордыня, которую можно расценивать как необоснованные притязания на статус, может привести к краху личности. Такие истории неоднократно рассказывались в Древней Греции и, разумеется, образовывают сюжеты в реальной жизни, разворачивающиеся в группах шимпанзе и человеческих племенах. Драматические взлеты и падения, вероятно, были частью нашего существования на протяжении миллионов лет.

«Король Лир» представляет собой хрестоматийный пример истории, где нужные внешние перемены ударяют по нужному персонажу в нужный момент и тем самым разжигают взрывоопасную драму. Сюжет выстроен так, чтобы разбить вдребезги самые глубокие, краеугольные для его личности и наиболее яростно защищаемые убеждения протагониста. В точности как в истории Чарльза Фостера Кейна, момент зажигания и вытекающая из него связь причин и следствий выглядят неизбежным итогом ошибочности модели мира главного героя.

Все начинается, когда стареющий Лир, появляющийся под фанфары, провозглашает, что разделит королевство между тремя своими дочерьми в соответствии с тем, насколько сильны их чувства к нему. Чем больше любят – тем больше получат в награду. В бракованной реальности, созданной для Лира его мозгом, он – несравненный и обожаемый король всего, что только есть вокруг, которому никто и слова поперек не скажет. Лир как должное принимает тот мир, в котором живет. Его нейронные модели предсказывают, что его всегда будут окружать почет и благоговение. Эти искаженные модели (разумеется, кажущиеся ему абсолютно реалистичными и правдоподобными) и приводят его к ошибкам, подрывающим его способность держать все под контролем. Узнав о решении Лира, его вероломные дочери Регана и Гонерилья рассыпаются в изощренной лести, клянясь ему в безграничной любви, и король не сомневается в их словах. С чего вдруг? Они ведь отражают реальность, предсказанную моделями его мозга. Не подвергать же сомнению солнечный свет или пение птиц.

Однако его третья дочь, любимица Корделия, отказывается играть по таким правилам. Когда она говорит, что любит его не больше и не меньше, чем любая дочь любит своего отца, то вступает в конфликт с его драгоценной моделью реальности. Он реагирует таким же образом, как и все мы, когда оспариваются самые сокровенные, формирующие нашу личность убеждения. Он дает решительный отпор. Сначала король угрожает своей дочери: «опомнись и исправь ответ, чтоб после не жалеть об этом»[251]. Когда она отказывается, Лир отрекается от нее: «Клянусь, что всенародно отрекаюсь от близости, отеческих забот». Теперь Корделия «навек чужая» своему отцу.

Приверженность Лира своей искаженной модели настолько сильна, что, когда получившие власть Регана и Гонерилья устраивают заговор с целью отобрать у короля все, он не может принять происходящее с ним. Предсказания его моделей по поводу окружающего мира проваливаются все с бо́льшим и бо́льшим треском, но Лир отрицает это, либо впадая в звериный гнев, либо просто отказываясь признавать очевидное. Когда он обнаруживает, что Гонерилья и ее муж заковали его посла в колодки, Лир буквально неспособен поверить в столь грубое оскорбление. Ему остается лишь бессвязно лепетать в ошеломлении: «Нет, нет, они не сделали бы этого… Клянусь Юпитером, нет… Они б не смели, и не могли б, и не желали б. Хуже убийства – так почтеньем пренебречь». Когда дворецкий Гонерильи обращается к Лиру как к «отцу миледи», короля переполняет ярость: «Вы – собачий ублюдок, вы – холуй, вы пащенок!» – и он бьет слугу.

Когда происходящее вокруг уже становится невозможно отрицать, внутренняя модель реальности Лира разваливается на части. Вся его сущность рушится. Его теория управления заключалась в том, что для успешного управления окружением достаточно отдавать приказы. И это была не просто глупая фантазия, от которой он мог бы с легкостью отказаться, осознав ее ошибочность. Это убеждение сформировало саму структуру его восприятия. Этот мир казался ему настоящим. Он видел подтверждение своей правоты повсюду, отрицал любые противоречия и не оставлял от них камня на камне. Так уж работает наш мозг. Драматизм и правдивость пьесы берутся из этого тонкого понимания психологии. Мы не можем просто так отбросить наши ошибочные представления о реальности, словно пару плохо сидящих ботинок. Требуются сокрушительные доказательства, чтобы убедить нас в том, что с нашей «реальностью» что-то не в порядке. Когда мы наконец осознаём, что происходит, то вместе с ложными убеждениями вдребезги разлетаемся и мы сами. Именно это происходит во многих из самых успешных известных нам историй.

В середине пьесы Лир окончательно сломлен, и возникает ощущение, будто вся планета охвачена пламенем. Словно истекающий кровью вожак шимпанзе, безжалостно свергнутый шайкой молодых собратьев, посреди катастрофической бури он обращается к небу в гневном порыве: «Вот стою я: больной, несчастный, презренный старик… Нет, не заплачу: причин для слез немало, но пусть сердце в груди на части разобьется раньше, чем я заплачу». Он, воплощение порочной власти, низвергнут на самое дно. Лир совершил ошибку, забыв, что в человеческом обществе статус нужно заслужить.

Шекспир хорошо знал, какие психологические мучения может причинить подобная потеря статуса. Унижение – самая опасная из их форм. В «Юлии Цезаре» Кассий организует заговор с целью убить римского правителя, когда-то бывшего ему другом. Его ненависть берет начало в случае из детства, когда поспорившие Кассий и Цезарь попытались переплыть Тибр. Но в этот «бурный день»[252] Цезарь потерпел неудачу[253]. Он был вынужден молить Кассия о спасении его жизни. Этот героический пример затратного сигнализирования рождает в мозгу Кассия модель мира, в рамках которой он всегда будет превосходить Цезаря. Но затем они взрослеют, и этот отчаявшийся промокший мальчишка «богом стал, и жалкий Кассий должен сгибаться перед ним, когда небрежно ему кивнуть угодно головой». Гнев, вызванный несправедливостью этого унижения, доводит Кассия до убийства.

Под унижением психологи понимают лишение всякой возможности претендовать на желаемый статус[254]. Жестокое унижение может означать «полное уничтожение личности». Считается, что это нездоровое состояние связано с худшими формами поведения, в которых только может быть замечен человеческий вид, включая серийные убийства, убийства чести и геноцид. В историях унизительный опыт зачастую является причиной порочного поведения антагонистов, будь то кровожадный Кассий или коварная Эми Эллиот-Данн, героиня «Исчезнувшей», которая «слышала, будто наяву, новую сплетню из тех, что распространяются с огромной скоростью: „Удивительная Эми“ низложена до уровня тех „женщин, чьи личности сотканы из множества жалких обыденных мелочей“ и о которых люди думают „бедная дурочка“».

Поскольку унижение является настолько адским наказанием, мы с восторгом наблюдаем, как ему подвергаются злодеи. Из-за того что мы привыкли жить в племени и мыслить соответствующим образом, настоящим унижение становится лишь в том случае, если наши соплеменники тоже осведомлены о нем. По словам профессора Уильяма Флеша, «мы можем ненавидеть злодея, но наша ненависть бессмысленна. Мы хотим, чтобы люди вокруг него увидели, кто там под маской»[255].

3.9. Истории как племенная пропаганда

Вавилон, 587 год до нашей эры[256]. Четыре тысячи знатных мужчин и женщин высланы из Иерусалима царем Навуходоносором II. Они выдержали тяготы долгого путешествия, пока наконец не нашли приют в древнем городе Ниппуре. Но иудеи никогда не забывали родной дом. В изгнании они решили не терять традиции своего народа: моральные устои, ритуалы, язык, уклад, кухню и образ жизни. Для этого им было необходимо сохранить свои истории.

Поскольку большинство этих историй существовали только в устном виде, иудейские писцы начали записывать их на свитках. И тут произошло нечто удивительное. Разрозненные обрывки древних мифов и сказок слились воедино. Писцы объединили их в одну законченную историю, пронизанную причинно-следственной связью. Эта история начиналась с сотворения мира и первых людей, Адама и Евы, и простиралась до взятия Иерусалима и далее.

Удивительным образом история побудила племя изгнанников к действию. Как и все племенные истории, она наделила их способностью функционировать как единое целое. Выступив в роли образца предписанного поведения, она позволила им отделиться от остальных племен, прочертив психологическую границу между ними и «другими». Этот образец служил и регламентирующим документом, ссылаясь на который они могли контролировать поведение друг друга и тем самым поддерживать племя в работоспособном состоянии. Однако влияние истории этим не ограничилось. Она стала их героическим нарративом о мире, в котором они были богоизбранным народом, чьей родиной по праву являлся Иерусалим. Это наполняло жизни изгнанников осмысленностью, чувством предназначения и своей правоты.

Через 71 год после изгнания у иудеев наконец появилась возможность вернуться на родину своих прадедов. Под предводительством книжника по имени Ездра они отправились в эпическое путешествие, намереваясь вернуться в славный город, о котором слышали только в легендах. Добравшись наконец до своей цели, они ужаснулись. Потомки тех их предков, что обладали низким положением в обществе и сумели избежать депортации, были грязными, неотесанными и жили вместе с другими племенами. Они не придерживались племенных законов, касающихся чистоты, пищи, богослужения или шаббата. В полуразрушенном Иерусалиме царил полный хаос.

Для Ездры угасание племенных традиций было катастрофой. Он отправился в храм, в котором, по их верованиям, обитал Яхве, бог его племени, и рухнул наземь, воя от отчаяния, ярости из-за предательства. Вокруг собралась толпа. Ездра накинулся на них. Да, они нанесли Яхве страшное оскорбление. Они этого и не отрицали. Но что теперь делать? Ездра знал, что ему предстоит каким-то образом сплотить своих людей, пробудить в них ту самую племенную энергию, благодаря которой изгнанники выживали плечом к плечу еще в Вавилоне. Существовал лишь один способ добиться этого – бросить в бой невероятную силу истории их происхождения.

Для Ездры возвели деревянный помост на площади и разослали весть о том, что грядет нечто важное. Собралась толпа. Ездра в окружении двенадцати помощников торжественно развернул свитки, на которых было записано их великое племенное повествование. «Они немедленно поклонились до земли, как сделали бы в присутствии своего божества или его представителя в храме», – пишет профессор английской литературы Мартин Пукнер[257]. Происходило нечто небывалое, что навсегда изменит мир. Эти свитки и содержащиеся в них истории рассматривались, как будто они сами по себе являлись священными. Так зародилась религия. «Публичное чтение Ездры породило иудаизм в известном нам виде».

Возможно, этот случай стал первым, когда написанная история была приравнена к святыне, но подобные предания связывали человеческие племена на протяжении десятков тысяч лет. Во времена охотников и собирателей сказительство жило у костра при свете звезд. Моралистические истории об охоте и подвигах членов племени, полные взлетов и падений, рассказывались вновь и вновь, со временем становясь все более волшебными и загадочными, в конце концов принимая облик сакральных мифов. Подобные истории описывали природу героического поведения. Определенные персонажи восхвалялись и наделялись высоким статусом в награду за совершение поступков, одобряемых племенем. Подлое или трусливое поведение вызывало моральное осуждение, сопровождаемое настойчивым желанием увидеть, как нарушители будут наказаны, что и происходило в безмерно счастливых концовках. Таким образом, истории транслировали ценности племени. Они рассказывали слушателям, как именно им надлежит себя вести, если они хотят сойтись с другими и обойти их в конкретной группе. В некотором смысле истории олицетворяли племя. Они воплощали его ценности отчетливее и яснее, чем это мог бы сделать несовершенный человек.

Истории – это племенная пропаганда. Они держат группу под контролем, внушая ее членам, как вести себя в интересах племени. И это действует. Недавнее исследование, проведенное в 80 племенах охотников и собирателей, выявило, что почти 80 % их историй содержат уроки надлежащего поведения в отношениях с другими людьми[258]. Чем больше в группе было рассказчиков, тем более просоциальное поведение она демонстрировала.

Мало чего мы жаждем так же сильно, как добиться более высокого статуса, и потому племенные истории рассказывают нам, каким образом это осуществить. Отношения внутри племени можно рассматривать как битву за статус, где каждый является участником, а истории фиксируют ее правила. Любая группа людей, имеющих общую цель, объединена вокруг подобных нарративов. У каждой нации есть собственная история, в которой зашифрованы ее ценности. То же самое можно сказать про любую корпорацию, религию, мафиозную организацию, политическую идеологию или культ. Библия, Коран и Тора, которую Ездра преподнес своему народу в Иерусалиме, представляют собой готовые теории управления, усвоенные последователями и наставляющие их, как необходимо поступать, чтобы наладить отношения и обрести высокий статус.

Некоторые из старейших записанных людьми историй содержат подобные наставления. «Эпос о Гильгамеше», появившийся раньше истории Ездры более чем на тысячелетие и даже послуживший источником эпизода с великим потопом, повествует о царе, подобно шекспировскому Лиру забывшем, что свое высокое положение нужно заслужить. Дабы усмирить его, в первой таблице боги посылают ему соперника, Энкиду. Царь Гильгамеш и Энкиду становятся друзьями. Вместе они смело сражаются с монстром Хумбабой, живущим в лесу, и убивают его, приложив сверхчеловеческие усилия, а затем триумфально возвращаются с драгоценной древесиной, которую используют, чтобы продолжать строительство великого города Гильгамеша. К концу саги Энкиду умирает, а Гильгамеш, подавленный случившимся, смиряется со своей судьбой простого смертного. Наше мнение о Гильгамеше меняется в лучшую сторону, равно как и его статус в наших глазах.

Этот четырехтысячелетний эпос функционирует так же, как детская книга Роджера Харгривза «Мистер Проныра». Искаженная модель мира протагониста убеждает его, что в целях безопасности необходимо совать свой длинный нос в чужие дела. Но жители деревни объединяются против него, сначала испачкав его любопытный нос краской, а затем стукнув по нему молотком. Усмиренный мистер Проныра наконец встает на путь истинный и «теперь дружит со всеми жителями Тиддлтауна». За отказ от своих антисоциальных привычек мистер Проныра награжден связями и статусом.

Незаметно для самих себя мы можем одновременно находиться под влиянием любого количества подобных обучающих историй. Уникальное качество людей заключается в том, что мы развили в себе способность мыслить себя членами множества групп одновременно. «Мы все входим во многие „свои группы“, – пишет профессор Леонард Млодинов, – и поэтому наша самоидентификация от ситуации к ситуации меняется. Один и тот же человек может в разное время считать себя женщиной, начальником, сотрудницей компании „Дисней“, бразильянкой, матерью – в зависимости от того, что в данный момент уместнее или что, скажем, приятнее»[259].

Подобные группы и стоящие за ними истории, рассказывающие, как себя вести, чтобы приобрести связи и статус, составляют часть нашей идентичности. Мы решаем, к каким «группам людей, близких нам по статусу», присоединиться, в основном в подростковом возрасте, когда начинаем воспринимать нашу жизнь в виде «основополагающего повествования». Мы выискиваем людей со схожими ментальными моделями, особенностями характера и интересами и воспринимающих мир понятным для нас образом. Эти краеугольные истории нашего племени властвуют над всем ландшафтом ощущений, инстинктов и частично сформировавшихся сомнений и придают им осмысленность, в одночасье наполняя нас чувствами предназначения и правоты, принося нам ясность и утешение. Когда это происходит, у нас может возникнуть ощущение, что мы внезапно прозрели и нам открылась истина. На самом же деле произошло противоположное. Племенные истории ослепляют нас[260]. В лучшем случае они позволяют увидеть лишь половину правды.

Психолог Джонатан Хайдт исследовал истории, с помощью которых идейно враждебные племена описывают мир вокруг[261]. Возьмите капитализм. С точки зрения левых сил, это эксплуататорская идеология. Индустриальная революция предоставила злобным капиталистам технологии, чтобы угнетать и эксплуатировать рабочих на своих заводах и шахтах, словно безропотные шестеренки, и забирать себе всю прибыль. Рабочий класс же дал отпор, объединившись в профсоюзы и проголосовав за более просвещенных политиков, но затем, в 1980-е годы, капиталисты упрочили позиции, тем самым ознаменовав эпоху неуклонно растущего неравенства и экологических катастроф. С точки зрения правых, капитализм – это освобождение. Капитализм избавил угнетенных и эксплуатируемых рабочих от гнета королей и тиранов и подарил им право на собственность, главенство закона и свободный рынок, стимулируя их работать и творить. И тем не менее эта великая свобода постоянно становится мишенью для нападок левых идеологов, возмущенных самой идеей, что наиболее продуктивные индивиды подобающим образом вознаграждены за свой тяжелый труд. Они хотят, чтобы все были «равны – равны в своей нищете».

Коварство этих историй в том, что каждая рассказывает лишь часть правды. Капитализм освобождает, но и эксплуатирует тоже. Как у любой сложной системы, у него есть свои плюсы и минусы. Но мышление в рамках племенных историй избавляет нас от этой неудовлетворительной моральной путаницы. Наш мозг-рассказчик превращает хаос реальности в простое причинно-следственное повествование, убеждающее нас, что наши необъективные модели реальности, как и генерируемые ими инстинкты и эмоции, добродетельны и правдивы. И это означает, что племени с противоположной идеологией уготована роль злодеев.

Зловещая правда о людях заключается в том, что мы не только соперничаем за статус внутри своего племени. Помимо этого, наши племена противостоят другим. Мы собираемся в группы не с миролюбивыми целями, как скворцы, овцы или скумбрии, а для того чтобы причинять вред. В одном только XX веке племенные конфликты унесли жизни 160 миллионов человек, будь то в ходе геноцидов, политических репрессий или войн[262].

В этом мы похожи на шимпанзе, чьи самцы, иногда в сопровождении самок, патрулируют границы своих территорий, замирая в тишине на протяжении часа[263], чтобы услышать передвижения врагов. Пойманного «чужака» зверски избивают до смерти[264]: выворачивают руки, разрывают горло, сдирают ногти, отрывают гениталии, в то время как воины жадно глотают хлещущую кровь. Когда все самцы из соседней стаи убиты или изгнаны, победившие шимпанзе захватывают их территорию и самок. Как пишет приматолог Франс де Вааль, «не может быть совпадением, что единственными животными, группы самцов которых расширяют свою территорию, умышленно уничтожая самцов по соседству, оказались люди и шимпанзе. Какова вероятность, что подобные тенденции независимо развились у двух родственных видов млекопитающих?»[265]

Наш когнитивный процесс по-прежнему столь примитивен. Мы мыслим посредством племенных историй. Это наш первородный грех. Всякий раз, когда мы чувствуем, что статус нашего племени подвергается угрозе, эти предательские связи активизируются. В этот момент в нашем подсознании мы вновь оказываемся в доисторическом лесу или саванне. Мозг-рассказчик вступает на тропу войны. Он наделяет наших противников исключительно корыстными мотивами. Их самые убедительные аргументы он выслушивает как небеспристрастный судья, пытаясь свести на нет или исказить все сказанное. Он апеллирует к самым вопиющим проступкам самых отъявленных негодяев из их числа, чтобы замазать всех остальных. Стирает глубину и многообразие их личностей[266]. Низводит до простых очертаний, превращая все их племя в группу силуэтов. Отказывает этим силуэтам в эмпатии, человечности и терпеливом взаимопонимании, коими щедро наделяет себя. И, сделав все это, он приводит нас в прекрасное расположение духа, превращая в нравственно безупречных героев головокружительной истории.

Мозг вступает на тропу войны, поскольку психологическая угроза его племени – это еще и угроза его теории управления, хитросплетению миллионов убеждений о причинах всего на свете. Помимо всего прочего, теория управления рассказывает ему, как достичь самого желанного, а именно связей и статуса. Она воздвигает каркас для нашей модели мира и личности, выстраиваемой с момента рождения.

Разумеется, эти модель и теория управления неотделимы от того, кем мы являемся. Это то, что мы ощущаем как реальность, будучи запертыми во мраке наших черепов. Неудивительно, что мы готовы дать отпор. Поскольку племенам свойственны разные модели управления – коммунисты и капиталисты, если говорить в широком смысле, награждают статусом и связями за отличные друг от друга линии поведения, – противоборство племен сотрясает сами основы их существования. Это угроза не просто нашим поверхностным убеждениям о том или ином, а самим подсознательным структурам, посредством которых мы воспринимаем реальность.

Это также препона битве за статус, в которую мы вкладываем усилия на протяжении всей нашей жизни. С точки зрения нашего подсознания, если позволить победить другому племени, это не просто понизит нас в иерархии, а полностью уничтожит ее как таковую. Мы потеряем статус полностью и безвозвратно. Такое лишение всякой возможности претендовать на желаемый статус попадает под определение, которое психологи дают унижению – «полному уничтожению личности», ведущему к мрачным и кровавым последствиям, от массовых расстрелов и до убийств чести[267]. Когда возникает ощущение, что коллективному статусу группы что-то угрожает и существует даже малейшая возможность унижения со стороны другой группы, ситуация может закончиться резней, геноцидом или крестовым походом. Подобные сценарии относительно недавно разыгрывались в таких местах, как Руанда, Советский Союз, Китай, Германия, Мьянма, в южных штатах Америки и, конечно, в заветном Иерусалиме Ездры.

В такие моменты племена прибегают к взрывной мощи историй с их моральным осуждением и битвой за статус, чтобы мобилизовать своих членов и побудить к сражению с врагом. В фильме «Рождение нации» 1915 года афроамериканцы были показаны невежественными дикарями, бросающимися на белых женщин. Трехчасовая история собрала аншлаги и привлекла в ряды Ку-клукс-клана тысячи новобранцев. В 1940 году, за год до выхода на экраны «Гражданина Кейна», фильм «Еврей Зюсс» изобразил потомков Ездры погрязшими в коррупции, а высокопоставленного еврейского финансиста Зюсса Оппенгеймера вывел насильником белокурой немецкой девушки, впоследствии повешенным в железной клетке на глазах у благодарной толпы. Сперва фильм удостоился оваций на Венецианском кинофестивале, а затем собрал аудиторию в двадцать миллионов человек и вывел на улицы Берлина толпы[268], скандирующие антисемитские лозунги: «Выкинем последних евреев из Германии!» Тот факт, что сексуальное насилие над женщинами присутствует в обоих фильмах и является формой территориального доминирования у шимпанзе, явно не случайное совпадение.

Однако подобные истории проявляют свою силу не только с помощью возмущения и унижения. Многие из них прибегают к третьей провокационной групповой эмоции[269] – отвращению. В нашем эволюционном прошлом соперничающие группы представляли опасность не только потому, что столкновения с ними могли привести к насилию. Они также могли переносить опасные болезнетворные микроорганизмы, с которыми наша иммунная система раньше не сталкивалась, а значит, не могла нас от них защитить. Близость к таким переносчикам патогенов, как фекалии или гнилая пища, естественным образом вызывает чувства отвращения и омерзения. У нашего племенного мозга, по-видимому, выработался своего рода культурный тик воспринимать чужаков схожим образом. Возможно, поэтому дети и в наши дни зажимают носы, если хотят унизить представителей не своей группы.

Племенная пропаганда извлекает выгоду из этих процессов, изображая врагов похожими на переносящих болезни вредителей вроде тараканов, крыс или вшей. В «Еврее Зюссе» представители еврейского народа показаны грязными и не соблюдающими правила гигиены; кишащими в городе, словно вредители во время чумы. Даже общеизвестные, рассчитанные на массовую аудиторию истории используют прием отвращения. Многие злодеи, например лорд Волдеморт из «Гарри Поттера», Грендель из «Беовульфа» или Кожаное лицо из «Техасской резни бензопилой», выделяются своим уродством, приводящим в действие наши нейронные сети. В «Свинтусах» Роальд Даль описывает принцип отвращения при помощи типичной для него чудесной фантазии: «Если у человека на уме гнусные мысли, то это обязательно проступит на лице. И если эти гнусные мысли посещают человека каждый день, каждую неделю и весь год напролет, его лицо становится все уродливее и уродливее, пока не станет таким отвратительным, что на него даже противно взглянуть»[270].

Именно таким образом истории выявляют и задействуют худшие черты нашего биологического вида. Мы с охотой позволяем сильно упрощенным повествованиям обманывать нас, с ликованием принимая за правду любую сказку, в которой мы играем роль добродетельных героев, а другие превращаются в шаблонных злодеев. Мы можем распознать, когда находимся в плену обмана. Если все хорошее связано с нами, а все плохое – с ними, значит, наш мозг-рассказчик запустил свое беспощадное колдовство на полную катушку. Нам пытаются продать историю. Реальность редко бывает настолько простой. Такие истории соблазнительны, потому что наш мыслительный процесс, героизирующий действительность, твердо намерен убедить нас в том, что мы обладаем высоким моральным достоинством. Они находят оправдание нашим примитивным племенным импульсам и искушают нас, предлагая поверить, что даже в своей ненависти мы святы.

3.10. Антигерои; эмпатия

Иногда высказывается предположение, что мы просто-напросто симпатизируем добрым персонажам. Хорошая идея, но это неправда. По наблюдению литературного критика Адама Кирша, доброта – «бесплодная почва для писателя»[271]. Если герой с самого начала предстает перед нами совершенным и бескорыстным, то рассказывать будет попросту не о чем. По мнению нарратолога Бруно Беттельгейма, вызов для рассказчика состоит не в том, чтобы пробудить моральное уважение к своему герою, а в том, чтобы вызвать к нему симпатию. В своем исследовании психологии детских сказок[272] он пишет, что «ребенок отождествляет себя с положительным героем не потому, что этот герой – добрый, а потому, что его положение не может не вызвать глубокой симпатии. Перед ребенком встает вопрос не „Хочу ли я быть хорошим?“, а „На кого я хочу быть похожим?“»