Блуждающая реальность

Здесь заканчивается часть, написанная для публикации в Соединенных Штатах; однако хочу добавить еще пару слов для своих немецких друзей[38].

В течение 1974 года противники тирании Никсона, напрягая все силы, бились за его смещение с должности – лишь для того, чтобы год спустя обнаружить, что под этим верхним слоем скрывается еще большее беззаконие, еще более страшная угроза свободе: аппарат тайной полиции, действующий с 1940-х годов, незримо и беспрепятственно нарушающий законы и права американских граждан. В сущности, к большому нашему изумлению, вышло на свет и стало явным нечто очень схожее с полицейским государством из моего романа «Пролейтесь, слезы». Я припоминаю сейчас, как в пятидесятых, примерно в 1953 году, двое агентов ФБР явились ко мне и предложили шпионить за собственной женой, которая в то время училась в университете Беркли и знала там политически активных студентов. С тех пор аппарат тайной полиции только вырос.

И все же блажен был 1974 год, когда мы начали рушить то, что тогда казалось нам тиранией… а разрушив, обнаружили за ней еще большую и худшую тиранию, неподвластную нашим усилиям. Американский народ утратил волю к борьбе: она длилась слишком долго, и мы устали. Я устал. Когда полились разоблачения ЦРУ и ФБР, поначалу я им не поверил. Да и что я мог сделать? Что тут вообще можно сделать? Ведь проблема не в одном каком-нибудь злодее-президенте, а во всех президентах, начиная с Франклина Рузвельта: даже наши герои, как Кеннеди, поддерживали эту систему. Свобода одержала локальную победу в августе 1974 года, когда был смещен Никсон; но аппарат политической полиции остался на месте – и никуда не денется. По этому вопросу не проголосуешь. Сам я сдался, как, по словам наших газет, сдались большинство американцев, с чувством бессилия. Верно, согласно закону о свободе информации, я заставил ЦРУ признать, что они распечатывали и фотографировали мое письмо в Советский Союз, и получил из ФБР свое досье – по крайней мере, частично; чтобы получить остальное, пришлось бы идти в суд. Но в это время – быть может, по чистому совпадению – у меня и случился сердечный приступ. Словно сдалось и мое тело. Словно сказало: «Хватит! Все бесполезно». Так я пропустил тридцатидневный срок и теперь уже не вправе подать в суд. Может, оно и к лучшему. Наверное, мои дни борца за свободу позади: из-за возраста, из-за усталости, но прежде всего из-за открытия – наличия огромного аппарата тайной политической полиции, уже много лет существующего в нашей стране, и тех мерзостей, которые он творит (например, с доктором Кингом, которого я считаю героем).

Сам я в марте 1974-го был полностью убежден, что низложить Никсона решил лично Господь. Немногие из моих друзей верят в Бога, и еще меньше – в то, что Он когда-либо вмешивался или может вмешиваться в земные дела. Я упомянул об этом в письме к Марселю Таону из французского издательства Робера Лаффона, а он написал в статье, сопровождавшей перевод моего романа «Глаз в небе»:

On sait combien l’affaire Watergate a frappe qui a ete en butte par ailleurs a de nombreuses agressions voilees de I’administration Nixon. Comme le disait Klein a I’epoque, Dick propose que le decrochage systematique de I’ordre etabli – par la desobtissance civique par exemple – pent seul faire tehee au pouvoir. II pense par ailleurs que c’est Dieu qui un jour en a eu assez de Nixon et s’en est debarrasse – melangeant une fois de plus politique et religion.

Мы знаем, насколько серьезным ударом стал Уотергейт для тех, кто, в дополнение к этому, терпел скрытые нападения никсоновской администрации. Ссылаясь на слова Клейна, Дик предполагает, что попытки систематического подрыва позиций власти – например, при помощи гражданского неповиновения – только укрепят ее глубинную структуру. К этому он, вновь смешивая религию и политику, добавляет, что от Никсона Америку избавил лично Господь.

Я пишу об этом своим немецким друзьям, а не американским, поскольку американские друзья, как и я сам, слишком устали, чтобы продолжать борьбу или хотя бы за ней следить. Мы славно сражались и выиграли битву за отставку Никсона. Наши силы иссякли. Быть может – в это я верю всерьез, – наши силы исходили напрямую от Бога: Он вдохновлял и воодушевлял нас, Он вел нас в бой. Но что теперь? Мы, былые активисты, погрузились в многомесячное уныние. Сенатор Фрэнк Черч (благослови его Бог!) сказал по телевизору, что американские секретные службы в наше время ничем не лучше КГБ. Ой вэй!

Так что роман[39], который я пишу сейчас, не имеет никакого отношения к политике; он посвящен мистериальным религиям I века до н. э. и их открытиям в области восстановления способностей, которыми обладал человек до грехопадения (о том, что человек когда-то владел «сверхъестественными способностями, впоследствии у нас отнятыми», писал Кальвин, и мне подумалось, что это хорошая отправная точка для романа). Политическим активизмом я больше не занимаюсь, и это теперь отразится и на книгах. Что поделаешь: старею, старею. С «нормальным» обществом я не примирился, однако я слишком слаб, слишком изможден болезнями и страхами и не готов больше заниматься ничем – разве что сводить концы с концами, изыскивать способы вовремя заплатить за воду, свет и газ. Быть может, в конце концов за мной придет не тайная полиция, а наш окружной прокурор, причем по самому что ни на есть неполитическому обвинению – в неуплате алиментов!

И все же… Надеюсь, Бог вернется и вновь нас вдохновит, когда настанет час. Втайне я жду этого дня. Долго ли еще ждать? Wenn kommst du mein Heil… Ich komme dein Teil («Когда придешь ты, мое спасение… приду и я, как часть твоя»). А пока что говорю себе: Hab̕ Mut! («Наберись мужества!»).

Всего за два дня я прочел две разные статьи: в Rolling Stone и редакторскую колонку в The New Yorker от 17 мая 1976 года, столь ужасным образом подтверждающие страхи, которыми я поделился на последних трех страницах, что не могу не обратить на них твое внимание. А ты, надеюсь, привлечешь к ним внимание читателей. Статья в RS озаглавлена: «Связь между Хьюзом, Никсоном и Лански: тайные связи ЦРУ от Второй мировой до Уотергейта», автор Говард Кон. Почитай. Вкратце, в статье утверждается, как это ни невероятно, что, возможно, Никсона подставило ЦРУ, поскольку «Глубокая глотка», шпион, сливавший секреты Бобу Вудворду и Карлу Бернстайну из Washington Post, оказывается, не кто иной, как Роберт Беннет, фронтмэн ЦРУ… причем Вудворд и Бернстайн этого не поняли. Видимо, это ключевые элементы головоломки, которую Вудворд и Бернстайн так и не разгадали.

Карл, похоже, мы снова попались на фальшивку: разоблачение заговора само оказалось заговором. Материал Rolling Stone указывает на поистине страшные вещи: это куда серьезнее, чем то, что раскопали Вудворд и Бернстайн. Можно ли поверить, что весь «Уотергейт», как они его себе представляли, был отвлекающим маневром ЦРУ? Невероятно[40].

Странные воспоминания о смерти

(1979)

Я проснулся сегодня утром[41] и ощутил, что в квартире по-октябрьски холодно, словно погода сверилась с календарем. Что снилось? Что-то пустое о женщине, которую я любил давным-давно. И проснулся я не в духе. Мысленно спросил себя: что не так? Вроде все так: от предстоящего месяца ничего дурного я не жду. И все же мне холодно.

И вдруг вспомнил: ох, черт! Да ведь сегодня выселяют Лизольщицу[42].

Лизольщицу никто не любит. Она сумасшедшая. Никогда не смотрит в лицо, никто не слышал от нее ни полслова. Порой мы встречаемся на лестнице: допустим, ты идешь вниз, а она вверх – и, увидав тебя, молча разворачивается, спускается на площадку ниже и вызывает лифт. А как от нее несет лизолом! Должно быть, в квартире у нее притаились какие-то сказочные чудища, от которых только им и можно спастись.

Однако – черт!.. – готовя себе кофе, я думаю: а может, новые владельцы выставили ее на рассвете, пока я спал? Пока грезил о женщине, которую любил, а она меня бросила? Или нет: разумеется, мне снилась чертова Лизольщица и представители властей, появившиеся у ее дверей в пять утра. Новые хозяева дома – это огромная риелторская фирма. Конечно, они явятся на рассвете.

Лизольщица заперлась у себя в квартире и знает: наступил октябрь, первое число, а значит, сегодня ее вместе со всеми пожитками выкинут на улицу. Может, хоть теперь заговорит? Я представляю, как она молча вжимается в стену. Хотя нет, все не так просто. Эл Ньюкам, менеджер по продажам из «Саут-Ориндж Инвестментс», сообщил мне, что Лизольщица ходила в Службу правовой помощи. Плохая новость: очевидно, с ней не так-то легко сладить. Чокнутая, да не совсем. Если удастся доказать, что она не понимала своего положения, департамент душевного здоровья округа Ориндж встанет на ее защиту и заявит, что «Саут-Ориндж Инвестментс» не имеют права выселять человека с ограниченными возможностями. Какого черта она пошла в Правовую помощь, как вообще до этого додумалась?

Время девять утра. Пожалуй, спущусь вниз, в отдел продаж, и спрошу у Эла Ньюкама, выселили они Лизольщицу или она все еще у себя, безмолвно прячется и ждет. Ее выселяют, потому что дом из пятидесяти шести квартир новые хозяева решили превратить в кондоминиум. Официальные извещения мы получили четыре месяца назад, и сейчас практически все уже выехали. «Саут-Ориндж Инвестментс» дала жильцам сто двадцать дней на то, чтобы съехать, и заплатила каждой семье 200 $ компенсации на переезд. Все по закону. А если хочешь купить свою квартиру, у тебя есть право преимущественного приобретения. Я свою покупаю. Я остаюсь. 52 000 $ – и живу себе спокойно, пока Лизольщицу выставляют за дверь: она ведь чокнутая и у нее нет 52 000 $. Может, зря я не переехал?

Внизу, в газетном автомате, беру сегодняшнюю Los Angeles Times. Девушка, стрелявшая на школьном дворе, «потому что ненавидит понедельники», признает себя виновной. Должно быть, дадут условно. Взяла револьвер и пошла стрелять в детей – не знала, чем еще заняться. Сегодня, кстати, ненавистный ей понедельник, и она в суде. Неужто нет предела безумию? Я снова думаю о себе. Для начала сомневаюсь, что моя квартира стоит 52 000 $. Я остаюсь, потому что боюсь переезжать – боюсь перемен, боюсь всего нового, – да и просто лень. Или нет, скорее, мне нравится этот дом. Нравится, что друзья живут неподалеку, нравятся окрестные магазинчики – они стали почти родными. Я прожил здесь три с половиной года. У меня два кота – они любят наш закрытый дворик, где можно гулять, не опасаясь собак. Неужели меня за спиной называют Кошатником? Все выехали, остались Лизольщица и Кошатник.

Неприятная мысль: от сумасшедшей Лизольщицы меня отделяет только счет в банке. Деньги – официальный сертификат нормальности. Может, Лизольщица тоже боится переезжать? Тогда мы с ней похожи. Просто хочет остаться там, где провела уже несколько лет, и жить как раньше. Каждый день она спускается в подвал, к стиральным машинам, снова и снова стирает и сушит в барабане свои вещи. Там я ее и встречаю: вхожу – а она тут как тут, у машины, следит, чтобы кто-нибудь не стащил ее тряпки. Интересно, почему она не смотрит в лицо? Вечно отворачивается… Я чувствую в этом ненависть. Она ненавидит всех и каждого. И теперь представьте: те, кого она ненавидит, вот-вот ворвутся к ней домой! Представляю, какой ужас она чувствует! Должно быть, сидит себя у себя в квартире, ожидая стука в дверь, смотрит на часы – и с каждой минутой кошмар все ближе.

К северу от нас, в Лос-Анджелесе, превращение многоквартирных домов в кондоминиумы запрещено городским советом. Там победили квартиросъемщики. Великая победа – но Лизольщице она не поможет. Мы в округе Ориндж. Здесь все решают деньги. Безнадежные бедняки живут к востоку от нас, в мексиканском квартале. Иной раз, когда охрана открывает ворота, чтобы пропустить машину, во двор к нам вбегают смуглые женщины с корзинами грязного белья и устремляются в подвал: пользуются нашими стиральными машинами – своих-то нет. Наши жильцы этого терпеть не могут. Когда у тебя есть хоть немного денег – достаточно, чтобы жить в современном доме, полностью электрифицированном и с охраной, – начинаешь на многое смотреть свысока.

И все-таки надо выяснить, выселили Лизольщицу или еще нет. В окно к ней заглядывать бесполезно, шторы всегда плотно задернуты. Так что я иду в офис продаж, навестить Эла. Однако его там нет, и офис заперт. Тут я вспоминаю, что на выходные Эл должен был лететь в Сакраменто за какими-то важными документами, которые государство умудрилось потерять. Значит, еще не вернулся. Не будь Лизольщица сумасшедшей, я бы постучал в дверь, заговорил с ней и все разузнал бы. Но в этом суть ее трагедии: любой стук в дверь ее напугает. В этом состоит ее болезнь. Так что я стою у фонтанчика с питьевой водой, который устроили здесь новые владельцы, любуюсь цветами в ящиках, которые они поставили… а дом-то и вправду выглядит лучше! Раньше напоминал тюрьму, а теперь превратился в сад. Новые хозяева вложили кучу денег, все здесь обновили, покрасили, придали подъезду совершенно новый облик. Фонтанчик, цветы, раздвижные двери… и Лизольщица, что, забившись в свою нору, молчаливо ждет незваных гостей.

Может, приклеить ей на дверь записку? Например, такую:

МАДАМ, Я СОЧУВСТВУЮ ВАШЕМУ ПОЛОЖЕНИЮ И ХОТЕЛ БЫ ПОМОЧЬ. ЕСЛИ ВАМ НУЖНА МОЯ ПОМОЩЬ. Я ЖИВУ НАВЕРХУ, В КВАРТИРЕ С-1.

А как подписаться? «Такой же псих»? Такой же псих, только с 52 000 $ в кармане: лишь поэтому я здесь нахожусь на законных правах, а она нет. С сегодняшней полуночи. Еще вчера ее квартира принадлежала ей так же, как мне моя.

К себе я возвращаюсь с мыслью написать женщине, которую когда-то любил, а нынче ночью видел во сне. В мозгу складываются всевозможные фразы. Одним письмом я сумею восстановить ее утраченную любовь – такова сила моего слова!

Что за чушь. Она ушла и не вернулась. Я даже не знаю, где она сейчас. Можно напрячь общих друзей, выяснить – а дальше?

ЛЮБИМАЯ, КО МНЕ НАКОНЕЦ ВЕРНУЛСЯ РАССУДОК! Я ПОНЯЛ, СКОЛЬКИМ ОБЯЗАН ТЕБЕ. ЗА ТО НЕДОЛГОЕ ВРЕМЯ, ЧТО МЫ ПРОВЕЛИ ВМЕСТЕ, ТЫ СДЕЛАЛА ДЛЯ МЕНЯ БОЛЬШЕ, ЧЕМ КТО-ЛИБО ЕЩЕ ЗА ЦЕЛУЮ ЖИЗНЬ. ТЕПЕРЬ Я ВИЖУ, ЧТО СОВЕРШИЛ УЖАСНУЮ ОШИБКУ. МОЖЕТ БЫТЬ, ПОУЖИНАЕМ СЕГОДНЯ ВМЕСТЕ?

Повторяю про себя эти гиперболы, и вдруг мне приходит в голову: вот будет кошмар – очень смешной кошмар, – если я напишу письмо, а потом, по ошибке или сознательно, приклею его на дверь Лизольщице! Боже правый! Это либо ее убьет, либо исцелит. А моя потерянная любовь, моя die ferne Geliebte[43], тем временем получит такую записочку:

МАДАМ, ВЫ СОВЕРШЕННО ТРЕХНУТАЯ, О ЧЕМ ИЗВЕСТНО ВСЕМ ВОКРУГ. ПРОБЛЕМУ ВЫ СОЗДАЛИ СЕБЕ САМИ. ВСТРЯХНИТЕСЬ, ВОЗЬМИТЕСЬ ЗА УМ, ОДОЛЖИТЕ ГДЕ-НИБУДЬ ДЕНЕГ, НАЙМИТЕ ХОРОШЕГО АДВОКАТА, КУПИТЕ РЕВОЛЬВЕР И ИДИТЕ С НИМ НА ШКОЛЬНЫЙ ДВОР. ЕСЛИ МОГУ ЧЕМ-ТО ВАМ ПОМОЧЬ – Я ЖИВУ В КВАРТИРЕ С-1.

А может, все беды Лизольщицы не стоят выеденного яйца; просто я слишком мрачно смотрю на мир, чувствуя приближение осени. Наверное, сегодня придет какое-нибудь приятное письмо. Вчера было воскресенье, почтальоны не работали, так что сегодня шанс вдвое выше. Придет письмо и меня подбодрит. В сущности, я ведь жалею себя: как и та девушка на школьном дворе, я ненавижу понедельники.

Бренда Спенсер призналась в причинении огнестрельных ранений одиннадцати людям, двое из которых умерли. Ей семнадцать, она невысокая и очень хорошенькая, ничем не отличается от тех, в кого стреляла. А вдруг у Лизольщицы тоже есть револьвер? Вообще-то об этом надо было подумать гораздо раньше. Может, поэтому офис Эла Ньюкама сегодня закрыт: он не в Сакраменто, а прячется? Или прячется в Сакраменто – два в одном.

Один замечательный психотерапевт, которого я когда-то знал, говорил: почти все случаи психотического криминального поведения связаны с тем, что больной не замечает более простого выхода. Например, кто мешал Бренде Спенсер пойти в магазин и купить коробку шоколадных конфет вместо того, чтобы подстрелить одиннадцать человек, по большей части детей? Но психотик выбирает самый сложный путь – крутой путь в гору. Неправда, что он идет по линии наименьшего сопротивления. Можно сказать, основа психоза, его ядро, заключается в неспособности увидеть простой выход. Из этой ошибки восприятия и исходит все поведение, составляющее психотическую активность и психотический образ жизни.

Лизольщица, что сидит сейчас, одинокая и молчаливая, в своей пропахшей антисептиком квартире и ждет неизбежного стука в дверь, сама себя загнала в худшее положение из возможных. Что было легко, сделалось трудным; что было трудным, в конечном итоге становится невозможным; и там, где воцаряется невозможность, где исчезают любые, даже самые нелегкие выходы, психотической жизни приходит конец. Вот вторая половина определения психоза: в конце его всегда тупик. И там, в тупике, психотическая личность застывает. Если вы когда-нибудь это видели – зрелище поразительное. Человек просто выключается, как заглушенный мотор. Происходит это внезапно. Только что хаотично, суетливо двигался, поршни ходили туда-сюда, потом вдруг раз – и все. Дорога, по которой он шел, быть может, много лет, оборвалась. Наступила кинетическая смерть. «Место, которого нет, – так писал блаженный Августин. – Мы ходим взад и вперед, но нет нам места». А затем приходит пустота – и там, в пустоте, человек наконец находит свое место.

Такой ловушкой-тупиком стала для Лизольщицы ее квартира – точнее, уже не ее. «Саут-Ориндж Инвестментс» лишили ее собственной могилы.

Не получается выбросить из головы, что моя судьба как-то связана с судьбой Лизольщицы. Нас разделяют только цифры в счете банка, то есть различие условное: оно реально лишь до тех пор, пока люди вроде «Саут-Ориндж Инвестментс» – особенно «Саут-Ориндж Инвестментс» – готовы признавать его реальным. Просто социальная условность, вроде обычая носить парные носки. Или, если хотите, это похоже на ценность золота. О ценности золота люди между собой договорились как в детской игре: «Пусть вон то дерево будет нашей третьей базой!». Что, если бы мой телевизор «работал», потому что мы с друзьями договорились считать, что он работает? Могли бы вечно сидеть перед пустым экраном. Глядя с такой точки зрения, можно сказать: проблема Лизольщицы в том, что она мыслит не в унисон с остальными, не достигла с ними консенсуса. Все прочие соблюдают некий неписаный договор, в котором Лизольщица не участвует. Не странно ли думать, что отказ участвовать в иррациональной ребяческой игре неизбежно ведет к кинетической смерти, к остановке организма?

Размышляя дальше, можно предположить, что в Лизольщице не нашлось достаточно детского. Стихия, владеющая ею, – стихия угрюмой серьезности. Не случайно она не улыбается. Всегда смотрит в сторону и хмурится непонятно на что, другой ее никто не видел.

Или она играет в иную, угрюмую игру. Быть может, ее игра – это война: тогда сейчас, даже теряя все, она получает то, что хочет. По крайней мере, нынешняя ситуация ей понятна. В мир Лизольщицы вторглись враги – «Саут-Ориндж Инвестментс». Может, захватчицей чужой жилплощади ей быть приятнее, чем добропорядочной квартиросъемщицей? Может, все мы втайне желаем того, что с нами случается? Тогда, выходит, и психотик желает себе дороги, ведущей в тупик, и кинетической смерти? Для того и играет, чтобы проиграть?..

В тот день я не видел Эла Ньюкама, но назавтра он вернулся из Сакраменто и открыл офис.

– А женщина из Б-15 все еще здесь? – спросил я. – Или вы ее выселили?

– Миссис Арчер? – ответил Ньюкам. – Так она давно уже съехала! Управление жилищного хозяйства в Санта-Ане нашло ей жилье на Бристоле. – Он откинулся на спинку своего вертящегося кресла и скрестил ноги, как всегда, с безупречно отглаженными стрелками на брюках. – Она пошла к ним еще недели две назад.

– Нашла дешевую квартиру? – спросил я.

– Да нет, договорилась, чтобы вообще не платить. Квартиру ей оплатит город. Заявила, что у нее непредвиденная трудная ситуация… В общем, как-то их уговорила.

– Господи! – сказал я. – Хотел бы я, чтобы кто-нибудь оплачивал мне квартиру!

– А вам и не нужно, – ответил Ньюкам. – Вы ее купили.

Филип К. Дик о философии. Короткое интервью с Франком Бертраном

(1980, 1988)

ПРИМЕЧАНИЕ Франка Бертрана: Настоящее интервью было взято по почте в январе 1980 года. Предполагалось, что это будет начало долгого и подробного разговора об интересе Филипа К. Дика к философии и проявлении этого интереса в его рассказах и романах; однако проект был прерван, поскольку мы не смогли договориться о том, как продолжать, в переписке или по телефону. Тем не менее Филип К. Дик успел дать краткий, но информативный обзор своих философских интересов.

Франк Бертран: Я бы хотел начать со стандартного вопроса: как Вы определяете научную фантастику? Разумеется, я не жду от Вас «словарного» определения; скорее, по каким признакам, читая книгу, Вы определяете, что это научная фантастика.

Филип Киндред Дик: Научная фантастика представляет в форме вымышленных сюжетных историй эксцентричный взгляд на наш нормальный мир или же нормальный взгляд на мир, который не является нашим. Не все истории, в которых дело происходит в космосе или на других планетах, относятся к научной фантастике (это могут быть «космические вестерны»), а в некоторых научно-фантастических произведениях (о путешествиях во времени или об альтернативных мирах) действие может происходить в настоящем или в прошлом. Однако НФ не подражает реальному миру. Для НФ центральна идея. События вытекают из идеи, влияющей на живые существа и на общество. Эта идея всегда должна быть новой. Такова суть научной фантастики, даже плохой. Описываемые события согласуются с известными нам научными истинами – это отличает НФ от фэнтези. Хорошая НФ всегда рассказывает читателю что-то, чего он не знает о мире и его возможностях. И новое (новая идея), и обстановка (вымышленный мир) не списаны с реальности, а являются изобретением автора. В конечном счете НФ – это конкретизация абстрактной идеи: идею помещают в определенное время и место, что, в свою очередь, требует изобретения и продумывания этого времени и этого места. Герои совсем не обязательно отличаются от героев других книг: необычными должны быть не они, а то, с чем им приходится иметь дело.

ФБ: Почему научная фантастика такова? Зачем ее пишут, зачем читают? Если бы фантастики никогда не было, стала бы литература лучше или хуже? Иначе говоря, какую функцию выполняет НФ в литературе для тех, кто ее читает и пишет?

ФКД: Человеческий мозг превыше всего прочего жаждет сенсорной и интеллектуальной стимуляции, а где еще найти стимуляцию без границ, как не в эксцентричном взгляде – эксцентричном взгляде и вымышленном мире? Фантастику пишут, потому что человеческое сознание от природы призвано творить; а где еще, как не в создании нового мира, можно дать полную волю творческому воображению? Так что НФ – высшее порождение человеческого ума и самая питательная его пища. Функция НФ состоит в том, чтобы психологически отрезать читателя от мира, где он обитает; она деконструирует время, пространство, саму реальность. Тем, кто читает фантастику, возможно, по каким-то причинам сложно приспособиться к миру: возможно, в своем восприятии и понимании они опережают окружающих, или отличаются избытком фантазии, или они просто невротики. Но в основе лежит наслаждение абстрактным мышлением. Еще у них есть чувство волшебства науки: они воспринимают науку не как полезный в быту инструмент, а как неизведанные земли. У автора научной фантастики имеются в распоряжении идеи, никому еще не известные: его сознание всегда на шаг опережает уже написанные книги. Он – авангард научной фантастики, ее зонд, посланный в будущее. Большой разницы между чтением и сочинением научной фантастики нет. В обоих случаях главное – радость от новых идей.

ФБ: Не расскажете ли Вы, когда впервые заинтересовались философией? Может быть, интерес в Вас зародила какая-то конкретная книга или идея? Или определенный преподаватель?

ФКД: Впервые я заинтересовался философией в старших классах школы, когда однажды понял, что все пространство одного размера: различаются только его материальные границы. После этого ко мне пришло понимание (ту же мысль я позже встретил у Юма), что причинно-следственные связи находятся не во внешнем мире, а в сознании наблюдателя. В колледже нам задавали читать Платона; от него я узнал о возможном существовании метафизической реальности, превыше или за пределами чувственного мира. Я пришел к пониманию, что человеческий ум в силах помыслить реальность, в которой эмпирический мир эпифеноменален. Наконец, я пришел к убеждению, что эмпирический мир в определенном смысле не вполне реален – по крайней мере, не так реален, как лежащая за ним сфера архетипов. Тогда я потерял веру в какую бы то ни было достоверность чувственного познания. С тех пор я подвергаю сомнению реальность мира, воспринимаемого органами чувств моих персонажей. Несколько десятилетий я оставался скептиком, но в конце концов пришел к акосмическому панентеизму.

ФБ: Как Вы удовлетворяли пробудившийся интерес к философии? С каких книг начали? Может быть, слушали какие-то курсы?

ФКД: Я очень рано бросил колледж и начал писать, так что философией занимался уже самостоятельно. Основными моими источниками стали не философы, а поэты: Йейтс, Вордсворт, английские поэты-метафизики XVII века, Гете, а также уже несомненные философы, такие, как Спиноза, Лейбниц и Плотин – последний оказал на меня огромное влияние. Довольно рано я прочел Альфреда Норта Уайтхеда[44] и Бергсона и хорошо усвоил философию процесса. В Калифорнийском университете в Беркли слушал базовый обзорный курс по философии, но оттуда меня попросили уйти, когда я стал спрашивать о прагматическом значении платонизма. Всегда завораживали меня досократики, в особенности Пифагор, Парменид, Гераклит и Эмпедокл. Я и сейчас вижу Бога так же, как видел его Ксенофан. Постепенно мой интерес к философии перерос в интерес к теологии. Как и древние греки, я верю в парапсихизм[45]. Из всех метафизических систем в философии наиболее близка мне система Спинозы: в его речении Deus sive substantia sive natura («Бог, то есть реальность, то есть природа» – лат.) для меня заключено все. Много лет я флиртовал с двоебожием, но в конце концов успокоился на монотеизме: даже христианство и поздний иудаизм видятся мне в основе своей дуалистичными и потому неприемлемыми. Для меня истину впервые изрек (насколько нам известно) Ксенофан из Колофона, иониец, когда сказал: «Бог един… и не подобен смертным телом или разумом. Всем собою он видит, всем собою мыслит, всем собою слышит. Всегда остается он неподвижно на одном месте, ибо не подобает ему двигаться туда-сюда. Но безо всяких усилий движет он всеми вещами силою своего разума». Мой интерес к Пифагору начался с «Оды» Вордсворта, а затем перешел в интерес к неоплатонизму и досократикам. Повлиял на меня и немецкий Aufklarung[46], особенно Шиллер и его идеи о свободе; у него я читал «Историю Тридцатилетней войны» и трилогию «Валленштейн». Повлияли на меня и взгляды Спинозы на демократию. Особо внимательно я изучал Тридцатилетнюю войну и связанные с ней темы, симпатизировал при этом протестантской стороне, особенно доблестным голландцам. В двадцать один год я написал статью о превосходстве американской системы сдержек и противовесов над всеми прочими системами правления как в наше время, так и в древности; рукопись статьи я послал губернатору Калифорнии Эрлу Уоррену и получил от него такой ответ: «Чрезвычайно приятно было получить такую хвалебную оценку системе правления, на которую все мы трудимся и которой служим. Хотя, возможно, многие ощущают ее величие с той же глубиной чувства, что и Вы, но немногие способны так красноречиво его выразить. За годы службы отечеству я получил множество писем, но Ваше стоит и всегда будет стоять для меня особняком». Это было в 1952 году, тогда же, когда вышли мои первые рассказы.

II. Тексты о научной фантастике

Статьи, собранные в этом разделе, касаются прежде всего жанра научной фантастики, роли писателя-фантаста и размышлений о будущих возможностях науки.

«Пессимизм в научной фантастике» впервые опубликован в фэнзине Oblique[47] (№ 6, декабрь 1955, редактор Клиффорд Гулд).

«Усовершенствуют ли атомную бомбу, и если да, что станет с Робертом Хайнлайном?» впервые опубликована в фэнзине Lighthouse (№ 14, октябрь 1966, редактор Терри Карр[48]). В этой статье мы слышим голос Дика в самом неформальном его варианте: в фэнзине, среди фанатов НФ, он чувствует себя свободным, негодует и язвит. Не самая впечатляющая работа Дика, хотя и в ней звучат юмор и его мрачные прозрения, а также обращают на себя внимание замечания о сложных отношениях с матерью. Этот текст вызвал бурю в стакане воды: в следующий номер Lighthouse (№ 15, август 1967) какой-то фанат фантастики прислал письмо, в котором сурово осуждал Дика за грубость по отношению и к Хайнлайну, и к собственной матери, и высказывал предположение, что мозг Дика потерпел невосполнимый урон от употребления ЛСД-25. Стоит отметить, что никаких повреждений мозга у Дика не было, а свой опыт знакомства с ЛСД он в шестидесятые был склонен очень преувеличивать (это вещество он принимал всего пару раз и обнаружил, что эффект ЛСД его слишком пугает). В ответ на критику в следующем номере Дик разразился яростной речью и намекнул, что готов подать на фаната в суд за клевету; автор письма извинился, на том дело и закончилось, к явному облегчению обеих сторон. С матерью Дик так внутренне и не примирился, но что касается Хайнлайна, в дальнейшем значительно изменил свое к нему отношение. См. «Предисловие» Дика к сборнику The Golden Man, приведенное в этом же разделе.

«Симпозиум двух Биллов» – ответы Дика на анкету, включенные в сборник The Double: Bill Symposium (D: B Press, 1969), в котором собраны ответы девяноста четырех профессиональных писателей-фантастов и редакторов. У сборника два редактора – Билл Малларди и Билл Бауэрс. Вопросы подготовил Ллойд Биггл-младший.

«Лунная табличка» впервые опубликована в антологии Men on the Moon (Ace Books, 1969) под редакцией Дональда Э. Уоллхейма, важной фигуры среди издателей Дика.

«Кто такой писатель-фантаст?» впервые опубликована в сокращенном виде в брошюре Science Fiction: The Academic Awakening (College English Association, 1974, приложение к журналу The CEA Critic), изданной Ассоциацией вузовских преподавателей английского языка и литературы (Шривпорт, Луизиана). Редактором стал доктор Уиллис Э. Макнелли, преподаватель английской литературы из Калифорнийского университета в Фуллертоне, с которым Дик поддерживал дружеские отношения. Здесь статья впервые опубликована полностью, по машинописному варианту: в печати она была обрезана примерно на треть.

«Переоценка эксперимента Майкельсона – Морли» впервые опубликована под названием (предложенным редактором) «Ученые заявляют: мы – центр Вселенной» в НФ-журнале New Worlds[49] (№ 16, сентябрь 1979).

«Предисловие к роману «Доктор Бладмани» написано в 1979 году, впервые опубликовано в 1985 в переиздании романа издательством Bluejay Books[50].

«Предисловие к сборникуThe Golden Man» впервые опубликовано под названием (предложенным редактором) «Магазин «Счастливый пес» в журнале Foundation[51] (№ 17, сентябрь 1979). С небольшими изменениями переиздано в качестве послесловия к сборнику рассказов The Golden Man (1980) под редакцией Марка Херста. Примечания к рассказам в конце статьи затем вошли в пятитомник Collected Stories of Philip K. Dick (1987). Сама статья о творчестве Дика, не вошедшая в пятитомник, приводится здесь.

«Отзыв» – рецензия на книгу Патриции С. Уоррик The Cybernetic Imagination in Science Fiction (The MIT Press, 1980), публикуется впервые. Не вполне ясно, предназначал ли ее Дик для публикации. Важно отметить, что она вполне могла быть написана в минуту временной обиды: и до, и после написания этой статьи Дик и Уоррик поддерживали обширную переписку о философских и духовных материях, и в своих письмах Дик часто хвалит и благодарит Уоррик за поддержку и интересные мысли. Однако этот обзор заслуживает публикации, поскольку в нем мы видим адекватное отражение той глубокой подозрительности, даже враждебности, какую испытывал Дик к представителям литературного «мейнстрима», пытающимся, так сказать, усыновить научную фантастику, придать ей респектабельность и «значимость». В то же время, как признавался Дик в «Предисловии» к The Golden Man, недостаток внимания к его работам со стороны мейнстрима причинял ему нешуточную боль.

«Мое определение научной фантастики» впервые опубликовано в фэнзине Just SF (том 1, № 1, 1981) под редакцией Джона Бетанкура[52].

«Предсказания» впервые опубликованы в The Book of Predictions (Morrow, 1981) под редакцией Дэвида Валлечински.

«Создатели и разрушители вселенных» впервые опубликована в SelecTV Guide (15 февраля – 28 марта 1981) – журнале, который выпускался кабельной телесетью. Дик в качестве гонорара получил бесплатную годовую подписку на кабельное ТВ. Подробнее об отношении Дика к фильму «Бегущий по лезвию» (1982) см. в следующем разделе, во вступительных замечаниях к «Примечаниям к роману „Мечтают ли андроиды об электроовцах?”». «Создатели и разрушители» были переизданы в фэнзине Radio Free PKD (№ 1, февраль 1993), продолжателе фэнзина PKDS Newsletter, но уже под редакцией Грегори Ли.

«Примечание к рассказу „Вкус уаба”» написаны в 1980 году, впервые появились вместе с самим рассказом в First Voyages (Avon, 1981), антологии НФ-рассказов под редакцией Деймона Найта, Мартина Х. Гринберга и Джозефа Д. Оландера. Переизданы в PKDS Newsletter (№ 24, май 1990) и затем в Radio Free PKD (№ 3, октябрь 1993). В пятитомнике Collected Stories of Philip K. Dick эти примечания не переиздавались, поэтому приводим их здесь.

Пессимизм в научной фантастике

(1955)

Научная фантастика размышляет о будущем человеческого общества; неудивительно, что повсеместная утрата веры в научный прогресс вызвала конвульсии и в мире НФ. Потеря веры в идею прогресса, в «светлое завтра», охватила сейчас всю нашу культурную среду: безрадостный тон нынешней научной фантастики – ее следствие, а не причина. Современный автор-фантаст, отражая чувство обреченности, делает то же, что любой ответственный автор: если писатель чувствует, что нынешнее бряцание оружием и барабанный бой ведут к войне, у него нет иного выбора, кроме как отражать это чувство в своих произведениях, – если, конечно, он не пишет исключительно ради выгоды: тогда он выражает не свои чувства, а лишь те, что приносят коммерческий успех.

Все ответственные писатели ныне в какой-то мере стали вестниками апокалипсиса, поскольку чувство обреченности разлито в воздухе; но особенно верно это для научных фантастов, ибо научная фантастика всегда была носительницей протеста. В фантастике автор не просто склонен – обязан играть роль Кассандры, если, конечно, не думает, что в одно прекрасное утро мудрые марсиане ради нашего же блага стащат у нас все бомбы и прочее вооружение.

Разумеется, истории о гибели человечества быстро приедаются. Вариантов светлого, радостного, успешного будущего у нас множество, а плохой вариант лишь один: война. Напишешь один рассказ о гибели человечества в ядерной войне (Рэй Брэдбери его уже написал) – больше особо и добавить нечего. Поэтому ответственный автор фантастики скоро начинает повторяться: есть множество вещей, о которых он мог бы написать, но лишь одно ужасное будущее, в которое он по-настоящему верит. Все остальное – просто игра ума, воображения и оттачивание писательских навыков. Если писатель искренне верит, что человечество идет к самоистреблению, любые оптимистичные истории – сколь угодно хорошо написанные, сколь угодно увлекательные – превращаются в мусор. Однако природная надежда, заняв место законного оптимизма, побуждает нас массово предпочитать эти подделки. Что ж, они увлекают и развлекают не меньше, чем детективы в тридцатых. Вопрос ведь не в том, что приятнее читать; об этом никто всерьез спорить не станет. В конце концов, упражнения в логике и фантазии и призваны быть приятными – а рассказы о всеобщей гибели призваны всего лишь привлекать внимание к реальности. Это занятие никогда не было популярным.

В каком-то смысле задача писателя-фантаста писать пессимистично, если он испытывает пессимизм, ухудшает наше общее положение. Поджарятся все одинаково, но лишь фантастам вменяется в обязанность об этом ныть. С другой стороны, ныть – или хотя бы думать о плохом – его работа. Наоборот, если от фантаста требуют «не думать о плохом», если уверяют, что писать о грядущей войне аморально – вот это зло, с которым стоит бороться.

Единственное законное возражение против историй о гибели человечества (кроме того, что они все одинаковы и что достаточно было написать одну) – то, что всегда велись войны, всегда человечеству угрожали опасности, и, возможно, нынешнее чувство обреченности нас обманывает. Это хороший аргумент, я сам начинаю ему верить. Рассказ о гибели человечества никогда не предлагает решения проблемы – только снова и снова поднимает саму проблему. Но, допустим, мы признали существование проблемы (грядущей войны): быть может, фантастике стоит перейти к чему-то более реалистичному или, по крайней мере, более конструктивному – поискать способы хотя бы частичной защиты от этой угрозы? Как мы собираемся выжить? На что станет похож мир, в котором некоторые (или даже многие) выживут?

Чем снова и снова писать о ядерной войне, быть может, стоит принять ядерную войну как должное и идти дальше. Пусть разрушенный мир, покрытый слоем пепла, станет предварительным условием: посвятим ему первый абзац – и хватит, не будем растягивать эту картину на целый рассказ. А центральной темой или идеей произведения пусть станут попытки героев решить проблему выживания после войны.

В худшем случае можно предположить, что никто не выживет. Но это как снимать на камеру угольное хранилище ночью: ничего нет, и говорить не о чем. Вполне возможно, что выживут несколько десятков человек или больше, может быть, даже гораздо больше, тогда открывается много возможностей. Каким станет общество после ядерной войны? Разумеется, английского варианта – «возвращение к природе», колония людей в шкурах борется за жизнь посреди ржавеющих машин, назначения которых никто не помнит, – хотелось бы избежать. Давайте предположим, что базовые технологии сохранились: ракетных атомоходов, может, и нет, но телефоны и двигатели внутреннего сгорания есть.

И все же я не могу всерьез верить, что от нашей культуры или материального достояния много сохранится через пятьдесят лет. Нынешнее общество стремительно разрушается; если его не взорвет война, оно проржавеет и сгниет. В лучшем, самом оптимистическом случае нас не ждет война и всеобщее уничтожение. Я оптимист, так что ожидаю локальных войн и лишь частичного культурного регресса. Брэдбери, на мой взгляд, слишком пессимистичен. Однако избегать темы войны и культурного регресса, как настаивают некоторые группы фантастов и редакторов фантастики, нереалистично и откровенно безответственно.

Эти розовые мечтания направлены лишь на увеличение продаж. Они не обманут никого из тех, кто читает газеты.

Усовершенствуют ли атомную бомбу, и если да, что станет с Робертом Хайнлайном?

(1966)

Недавно я принял еще одну дозу ЛСД-25, и с тех пор меня не отпускают невеселые мысли. Поделюсь некоторыми из них так, как приходит на ум. Если решите, что все это ерунда, тем лучше. Если со всем согласитесь – тоже неплохо.

Истинные корни научной фантастики – в XVII веке, в историях о путешествиях по сказочным странам. Роман Жюля Верна о путешествии на Луну – научная фантастика не потому, что герои летят в ракете, а потому, куда они летят. И остался бы научной фантастикой, даже если бы их туда выпустили из рогатки.

Пророчества научной фантастики не сбываются почти никогда. «Уолдо» не в счет, он ничего не доказывает.

Из-за того что теперь мы отправляем ракеты на Марс и так далее, широкая публика наконец-то готова поверить, что в фантастике есть какой-то смысл. Над ней уже не смеются, но еще не читают. Может, и не начнут: чтение для них – слишком сложное занятие. Зато мы знаем, что были правы. (Разумеется, мы всегда это знали. Но приятно получить подтверждение.)

На хорошей – повторяю, хорошей — фантастике денег не заработаешь. Возможно, это указывает на ее художественную ценность. Лоренцо Медичи, будь он сейчас жив, взял бы на содержание А. Э. Ван Вогта, а не Джона Апдайка.

Лучший фантастический роман, какой я когда-либо читал, – «Механическое пианино» Курта Воннегута, потому что он действительно об отношениях мужчины и женщины. В этом смысле книга в фантастике уникальная. «Дивный новый мир» только делает вид, что он об этом, а «1984» в этом отношении ужасен.

Если бы пришлось выбрать роман, способный заставить меня навеки бросить научную фантастику, я бы назвал «Бездну» Роберта Хайнлайна. Чистейший фашизм – и, что еще хуже, непривлекательно поданный. Фуууу.

Думаю, Хайнлайн нанес фантастике больше вреда, чем любой другой писатель – может быть, за исключением Джорджа О. Смита[53]. В диалоги «Чужака в чужой земле» не поверишь, пока не прочтешь. Персонаж кричит: «Дайте малышке коробку сигар!», когда девушка говорит что-то правильное, но банальное. Интересно, какой был бы ответ на действительно яркое и ценное замечание? Он, наверное, разорвал бы книгу в клочья.

Однажды я прочел в If[54] потрясающий рассказ никому не известного автора по имени Роберт Гилберт. Там была поэзия, красота, любовь, совершенство. Я написал ему об этом. Он ответил, что сочинял рассказ под музыку Гарри Джеймса[55].

Я начал читать фантастику в 1941 году. Какой же я старый.

Есть точный – и единственный – признак, что ты стареешь. Когда научно-фантастические журналы, которые ты покупал новенькими в день выпуска и с тех пор хранишь у себя, желтеют и по цвету становятся неотличимы от коллекционных экземпляров, которые покупаешь сейчас у букинистов. Значит, они и вправду древность. И ты с ними.

Возможно ли, что Лавкрафт видел истину? Что те безбрежные пространства и неописуемое зло, о которых он рассказал, например, в «Странном случае Чарльза Декстера Уорда», существуют на самом деле? Представьте себе: принимаешь дозу ЛСД – и оказываешься в Салеме. От такого с ума сойдешь.

Религию не стоит тянуть в научную фантастику иначе как в качестве социальной реальности, как в «Мрак, сомкнись!»[56]. Бог как таковой, как персонаж, губит хорошую фантастическую историю: для моих книг это так же верно, как и для всех остальных. Вот почему я жалею о «Палмере Элдриче». Людям с мистической жилкой этот роман нравится. Мне нет. Лучше бы я его не писал: в нем вышло на волю слишком много страшных сил. Когда я его писал, то принимал некоторые препараты – и видел те кошмары, что описывал. Теперь уже нет. И слава Богу. Agnus Dei qui tollis peccata mundi[57].

Меня завораживает Аврам Дэвидсон[58] – имею в виду как человек. Помесь маленького мальчика с мудрым старцем, и искорки в глазах. Как будто он Санта-Клаус, что ушел в мир и стал красить бороду в черный цвет.

Пятнадцать центов дам любому, кто сможет вообразить Тони Бучера маленьким мальчиком. Очевидно, что Тони всегда был таким, как сейчас. Но еще труднее представить себе ту странную истину, что когда-то Тони Бучера вовсе не было. Нет, такое просто невозможно! Всегда был Тони Бучер: если не он сам, то кто-то очень на него похожий.

Я написал и продал двадцать три романа, и все никуда не годятся, кроме одного. Только не знаю какого.