Блуждающая реальность

Карл снова поднял взгляд к свету, к солнцу и далеким холмам. Теперь они казались ему не такими, как несколько секунд назад. Быть может, сейчас он видел отчетливее. Над головой распростерлись чистые голубые небеса. Но с них летели кровь и перья. Небеса прекрасны, пока держишься от них подальше, а стоит взглянуть повнимательнее – ничего хорошего в них нет. Только безобразие и горечь.

Небеса прибиты гвоздями, склеены жвачкой и скотчем. Много раз трескались – и много раз их чинили. Крошатся, проседают, гниют, качаются на ветру, и порой, как в детской книжке, обломки небес падают наземь.

Карл сошел с дороги и теперь медленно взбирался вверх по узкой тропинке. Шел широкими шагами, тяжело дыша, и скоро поднялся по травянистому склону холма. Здесь ненадолго остановился, глянул назад.

Компания и ее собственность далеко внизу съежились до неразличимости. Превратились в едва заметные точки. Карл присел на камень. Мир вокруг был тих и неподвижен, ничто не нарушало покоя. Его мир. Молчаливый личный мир.

И все же он не понимал: как это может быть его мир? Вот он улыбается цветам и траве – но за ними стоит нечто, чему нельзя улыбнуться. Нечто неприятное. То, что ему не нравится, чего он не хочет.

Выходит, это не его мир. Свой мир он создал бы совсем иначе. А тут все как-то неправильно собрано. Совсем неправильно. Неприятно даже думать об этом.

Вот на тропинке лежит птичка, молчаливая и неподвижная. Напоминает… Карл задумался. Что же она напоминает? Его охватило странное чувство. Это уже было. То же самое. Так же он вышел из дома и увидел что-то ужасное. Бессмысленное. То, чего не мог ни понять, ни объяснить.

Некоторое время спустя он вспомнил. Кот. Дряхлый умирающий кот: тощий, одноглазый, облезлый. Кот и птичка. Вокруг жужжат мухи, маршируют колоннами муравьи. А они умирают – молча исчезают, уходят непонятно куда. Никто не смотрит, всем наплевать.

Этого Карл понять не мог. Откуда в огромном теплом мире – такое? Бессмыслица… Или все же есть какая-то причина? Какая-то цель?

Когда он понял, что кот мертв, то медленно, в глубокой задумчивости вернулся домой. К себе, в свою комнату, к своим вещам. К микроскопу. К маркам, картам, альбомам и книгам. У них есть смысл. Есть цель. Причина существования. На них можно взглянуть и понять.

Сидя на склоне холма, Карл задумался о своем детстве. Не так уж давно оно закончилось. Всего несколько лет назад. Вокруг вздымались, обступали со всех сторон воспоминания. Картины, запахи. Вкусы. Прошлое осталось с ним. Совсем рядом, под поверхностью: комната, микроскоп, рисунки. Все здесь – ждет, когда его позовут.

* * *

Его поразили ее груди. Они не торчали вперед. Не вздымались, мягко круглясь, как на рисунках, а свисали и начинали болтаться, когда она наклонялась. Груди тряслись и подпрыгивали, пока она подбирала свое белье, пока, нагнувшись, тянулась за шортами. Никаких твердых чашечек – только плоть, такая же, как остальное тело, мягкая бледная плоть. Как бурдюки с вином, какие висят на стенах шатров в ближневосточных селениях. Мягкие вихляющиеся мешочки плоти, которые, должно быть, порой ей мешают.

Она застегнула красные шорты, надела серую блузку. Присела застегнуть босоножки. Выглядела уже как обычно – не то белое и крепкое нагое тело. Груди больше не свисали и не походили на бурдюки: они, как обычно, слегка приподнимали блузку. В этой блузке и в облегающих шортах она казалась выше и стройнее.

Она закончила одеваться и пошла прочь через лужайку. Он потерял ее из виду. Вот ее и нет. Все закончилось. Карл расслабился. Утихло волнение, сердце замедлило шаг, схлынула краска со щек и ушей. Он глубоко вздохнул и с шумом выдохнул.

Неужто это случилось на самом деле? Он был растерян. В каком-то смысле даже разочарован. Невысокая, с бледной кожей, с выпуклостями там и сям. Ноги, чтобы ходить, ступни, чтобы стоять. Тело такое же, как и все прочие, – физическое тело, инструмент, машина. Как все остальное, из праха и жидкой грязи явилось в мир. Пройдет время – и оно обвиснет, покроется морщинами, начнет трескаться и ломаться; не помогут ни гвозди, ни клей, ни липкая лента – оно возвратится в землю, из которой пришло.

Тело износится и умрет. Выцветет и исчезнет, как трава и цветы, как могучие ели, как холмы, как сама земля. Ведь оно – часть обычного мира, материальная вещь среди других материальных вещей. Так же существует и действует. Подвластно тем же законам.

Вдруг ему вспомнились собственные рисунки: как он, сидя в тесной комнате при сочащемся сквозь шторы солнечном свете, срисовывал девушек с календарей, и сколько образов и понятий теснилось тогда в его уме. Карл улыбнулся. Что ж, по крайней мере, он понял нечто новое. Верно, утратил все дорогие ему образы и иллюзии – зато осознал то, что прежде ускользало. Ее тело, его тело, все тела – одно. Части одного и того же мира. Нет ничего вне его – никаких иных миров, никаких обширных угодий призрачной души. Есть лишь это – то, что он видел своими глазами. Деревья, солнце, вода. Он, Барбара, все и вся – части этого. И нет ничего иного.

Нельзя сказать, что его тайный внутренний мир – духовный мир, так долго им лелеемый, – рухнул в одно мгновение. Он не обрушился, оставив груду печальных развалин. Скорее, просто исчез. Все мечты Карла, все долго хранимые идеи лопнули беззвучно, словно мыльный пузырь, и ушли из бытия навеки, не оставив следа, словно их и не было.

Об авторе

(1953)

Однажды, еще ребенком, я нашел в книжном магазине под полкой с комиксами журнал под названием Stirring Science Stories[13]. В конце концов я его купил и понес домой, листая по дороге. Он был полон красочных и смелых идей. Люди пересекали вселенную, путешествовали во времени, уменьшались до размеров элементарных частиц… Им не было преград! Наше общество, наша окружающая среда оказались уже не единственно возможными. Научная фантастика поднимала человека над обыденностью и выводила за пределы привычного мира.

Тогда мне было двенадцать лет. Но я разглядел в научной фантастике то, что вижу и сейчас: среду, в которой – разумеется, повинуясь законам разума и эволюционному принципу – может раскрыться в полную силу человеческое воображение. С годами научная фантастика выросла, обрела зрелое социальное мышление и чувство ответственности.

Мне захотелось писать научную фантастику, когда я увидел, что из бесконечных дуэлей на лучевых пистолетах она превращается в исследование различных человеческих характеров и общественных проблем.

Я обожаю писать научную фантастику: для меня это прежде всего разговор с другими, так же, как я, желающими понять, что за силы нами движут. Мою жену, как и кота по имени Магнификат, немного тревожит это увлечение. Как и у большинства читателей фантастики, полки у меня ломятся от папок и стопок журналов; повсюду громоздятся коробки с разными записями, пометками и отрывками ненаписанных рассказов, огромный письменный стол тоже завален материалами на разных стадиях готовности. Соседи говорят, что я «много читаю и пишу». По-моему, мое призвание себя оправдает. Быть может, мы доживем до времени, когда научно-фантастические журналы появятся в публичных библиотеках – а однажды, быть может, проникнут и в библиотеки школ.

ФИЛИП К. ДИК

Материалы к биографии Филипа К. Дика

(1968)

Филип К. Дик учился в Калифорнийском университете, работал в магазине грамзаписей, писал рекламные тексты, вел программу классической музыки на радио KSMO. В настоящее время живет в Сан-Рафаэле, интересуется галлюциногенами и нюхательным табаком. Родился в Чикаго 16 декабря 1928 года. Человек уже взрослый, солидный и бородатый, но фанатично пялится на девиц – разве только сантиметром их не измеряет. Первый свой рассказ продал в ноябре 1951 года и с тех пор ничем, кроме сочинения научной фантастики, не занимался. Выпустил двадцать семь книг, из них двадцать шесть романов. Первый роман опубликован в 1954 году. В июне 1953-го рассказы Дика вышли одновременно в семи журналах. В 1962 году получил премию «Хьюго» за роман «Человек в Высоком замке». Женат, две дочери и хорошенькая нервная юная женушка Нэнси, которая боится телефона. За два года (1963 и 1964) написал и опубликовал двенадцать романов и множество рассказов журнального объема. Любит уток и овец; живет на берегу заводи, где останавливаются утки, когда летят на юг. Семнадцати овец лишился при последнем разводе. Сменил много котов, разных и странных: один из них, Гораций, всю жизнь задавал незримый вопрос, на который никто не мог ответить. Большую часть времени слушает сперва Скарлатти, затем Jefferson Airplane, а потом «Гибель богов» и пытается сложить их воедино. Имеет множество фобий и почти никуда не выходит, но любит, когда гости приходят к нему, в уютный домик у воды. Должен кредиторам целое состояние. Предупреждаем: не одалживайте ему денег! Мало того: он еще и ваши таблетки сопрет. Своей лучшей книгой считает роман «Мечтают ли андроиды об электроовцах?», недавно выпущенный в Doubleday, поскольку там описывает злоключения животных и общество, в котором собака или кошка являются более статусными символами (и стоят дороже), чем машина или дом.

Автопортрет

(1968)

Чикаго: здесь 16 декабря 1928 года я родился. Холодный город, родной дом гангстеров, – но настоящий, и я это ценил. К счастью, отец с матерью перевезли нас в Калифорнию, на берег Залива, и там я узнал, что на свете случается и хорошая погода – причем даже чаще, чем плохая. Так что, как и большинство калифорнийцев, я не родился в Калифорнии, а туда переехал (в возрасте примерно года, если быть точным).

Что из тех времен можно припомнить как свидетельство, что однажды я стану писателем? Моя мать (она еще жива) писала и подавала литературные надежды. У нее ничего не вышло. Но она научила меня восхищаться книгами… в то время как для отца не существовало ничего, кроме футбольных матчей.

Их брак не продлился долго: когда мне было пять, они разошлись. Отец переехал в Рино, штат Невада, а мы с матерью – и еще дедушка, бабушка и тетя – остались в Беркли, в нашем большом старом доме.

Главной моей любовью тогда были ковбойские песни. В сущности, музыка всегда играла большую роль в моей жизни. Но в те дни – когда мне было шесть – я носил ковбойский костюм и слушал ковбойскую музыку по радио. Музыка и газетные комиксы составляли весь мой мир.

Странно подумать, что ребенок мог расти во времена Депрессии и ничего о ней не знать. Тем не менее я никогда не слышал этого слова. Знал, разумеется, что у матери постоянно туго с деньгами, но не делал из этого никаких выводов. Я ощущал мрачность городских улиц и домов, однако объяснял это тем, что все машины здесь черные. По улицам словно катила огромная, нескончаемая похоронная процессия.

Были у нас и развлечения. Зимой 1934 года мы вдвоем с матерью переехали в Вашингтон, округ Колумбия. Тогда я вдруг узнал, что такое по-настоящему ужасная погода… и все же нам там очень нравилось. Зимой мы катались на санках, летом – на «флексиз»[14]. Лето в Вашингтоне – кошмар неописуемый. Наверное, я слегка съехал – от лета в элегантном сочетании с тем, что у нас с матерью не было своего жилья. Жили мы у знакомых. Год там, год здесь. Я с этим не справлялся (а какой семилетка справился бы?), и меня отправили в спецшколу для «трудных» детей. В интернате я ничего не ел и быстро терял вес. Однако именно там начался мой путь писателя – точнее, сперва поэта. Я сочинил свое первое стихотворение:

Маленькая птичкаНа веточке сидела,Маленькая птичкаНа меня смотрела,Потом пришел котик – ам, и птички нет!Потому что котик съел птичку на обед.

В Родительский День этот стишок вызвал настоящий фурор, и моя судьба была решена (хотя в то время, разумеется, об этом никто не подозревал). Дальше наступил довольно долгий период, когда я не делал почти ничего, только ходил в школу – терпеть ее не мог! – возился с коллекцией марок (она и сейчас у меня) и занимался разными мальчишескими делами: мраморные шарики, карточки, да еще комиксы, которые тогда только начали выходить регулярными выпусками: и Tip Top Comics, и King Comics, и Popular Comics[15]. Получая каждую неделю по десять центов, я сперва запасался сладостями (вафли «Некко», плитка шоколада, мармелад), а потом покупал Tip Top Comics. Взрослые презирали комиксы, верили и надеялись, что сам такой формат скоро исчезнет. Но этого не произошло. А еще среди газет Херста[16] была одна, The American Weekly, полностью посвященная разным жутким историям, и по воскресеньям там печатали рассказы о живых мумиях, затаившихся в гробницах, о затерянной Атлантиде и Саргассовом море. В наше время мы бы все это назвали псевдонаукой, но для середины тридцатых выглядело вполне убедительно. Я мечтал найти Саргассово море и затонувшие корабли, где в каютах покоятся скелеты, а трюмы набиты пиратским золотом. Теперь понимаю: я был обречен на неудачу уже тем, что нет никакого Саргассова моря – во всяком случае, нет кладбища нагруженных золотом испанских кораблей. Ну и довольно о детских мечтах.

Примерно в 1939 году мы с матерью вернулись в Беркли и завели первую кошку. Мы жили на холмах Беркли, которые в наши дни в основном пустуют. Повсюду шуршали мыши, так что без кошки было не обойтись. Я начал считать котов и кошек неотъемлемой частью домашнего хозяйства – и с тех пор только укрепился в этом мнении (сейчас у нас с женой их двое, но кот Уиллис стоит пятерых обыкновенных котов – позже расскажу).

Примерно в это же время я открыл для себя книги про страну Оз. Страстно хотел прочесть их все, хоть окружающим мое увлечение казалось пустяковым. Библиотекари надменно отвечали: «Сказок не держим», – считалось, что сказочные книги могут увести ребенка в мир фантазий и помешают ему приспособиться к «реальной» жизни. Но увлечение страной Оз положило начало моей любви к фантастическому и чудесному, а затем и к научной фантастике.

Первый научно-фантастический журнал я открыл для себя в двенадцать лет… Назывался он Stirring Science Stories и состоял, кажется, из четырех историй. Редактором был Дон Уоллхейм, который позже (в 1954 году) купил мой первый роман… и еще немало последующих. Наткнулся я на него случайно: искал Popular Science. Меня поразило название. Рассказы – и о науке? Я мгновенно узнал ту магию, с которой уже встречался в книгах о стране Оз, только связанную не с волшебными палочками, а с наукой, отнесенной в будущее, где, как всем известно, она будет играть в нашей жизни все более и более важную роль. Так или иначе, в моем представлении магия равнялась науке… а наука (из будущего) – магии. Я и сейчас не утратил такой взгляд на вещи; а предсказание, что со временем наука будет становиться для нас все важнее (помните, мне тогда было двенадцать), к добру или к худу, сбылось. Что ж, ставлю на то, что наука нам поможет. Ее угрозы не слишком меня беспокоят – не пугает даже оскал водородной бомбы. Не стоит забывать: наука спасла больше жизней, чем отняла.

В старших классах у меня появилась первая подработка – в магазине приемников и грампластинок: я подметал, вытирал пыль, но никогда-никогда не разговаривал с покупателями. Всплыла моя давнишняя любовь к музыке, и я принялся исследовать безбрежные музыкальные просторы: к четырнадцати годам узнавал на слух буквально любую симфонию или оперу, любой классический мотив, который мне напевали или насвистывали. Благодаря этому я повысился до перворазрядного продавца грамзаписей. Музыка и грамзаписи стали моей жизнью: этому я планировал посвятить будущее. Шаг за шагом, ступенька за ступенькой – я наконец стану управляющим, а потом, может, и владельцем магазина грампластинок! О научной фантастике я и думать забыл, даже больше ее не читал. Она, как радио-сериал Jack Armstrong, the All – American Boy!, заняла свое место среди прошедших детских увлечений. Однако писать мне по-прежнему нравилось: я писал рассказики и надеялся продать их в The New Yorker (это так и не удалось). А тем временем жадно поглощал современных литературных классиков: Пруста и Паунда, Кафку и Дос Пассоса, Паскаля – но тут мы переходим к более старой литературе, и список может тянуться до бесконечности. Скажем просто: литературу я изучил от «Анабасиса» до «Улисса». Я учился не на научной фантастике, а на произведениях серьезных авторов, признанных во всем мире.

К фантастике – и, в конце концов, к сочинению фантастики – я вернулся кружным путем. Энтони Бучер[17], самый обожаемый и самый важный человек в научной фантастике того времени, вел на местной радиостанции передачу о вокале, а я, поскольку интересовался классической музыкой, стал ее слушать. Потом с ним познакомился – он зашел в магазин, где я работал, – и у нас завязался долгий разговор. Выяснилось, что человек может быть взрослым и образованным и тем не менее наслаждаться научной фантастикой. Тони Бучер вошел в мою жизнь и определил ее направление.

Раз в неделю Тони вел у себя дома курсы писательского мастерства. Я решил туда сходить, и Тони любезно просмотрел мои первые, довольно беспомощные творческие потуги. Реализм его не впечатлил, зато, к моему удивлению, он весьма заинтересовался маленьким фэнтезийным рассказиком – едва ли, кажется, не готов был его напечатать. Тогда я начал писать все больше фэнтези, а затем и НФ. В октябре 1951 года, в двадцать один год[18], я продал свой первый рассказик – крохотную новеллу – в журнал F&SF[19], где Тони Бучер был редактором. Начал отсылать рассказы и в другие научно-фантастические журналы – и, о чудо, один рассказ купил Planet Stories![20] Охваченный фаустовским пламенем, я бросил работу в магазине грампластинок, позабыл о предстоящей карьере в мире музыки и принялся писать как одержимый (до сих пор не понимаю, как я это проделывал; спать ложился в четыре утра). Через месяц после увольнения меня уже печатали в Astounding[21] (ныне Analog) и в Galaxy[22]. Платили они очень хорошо – и теперь я точно знал, чем буду заниматься всю оставшуюся жизнь.

В 1953 году я продавал рассказы уже в пятнадцать разных журналов; за один только месяц, июнь, написал семь рассказов для семи изданий. Придумывал одну историю за другой. И все же…

Мои рассказы для журналов, за редкими исключениями, были второсортными. Начало 1950-х не отличалось высокими стандартами качества. В то время я не владел многими техническими навыками, совершенно необходимыми писателю… Например, не знал, что такое фокал. И все же я продавался, неплохо зарабатывал, на Уорлдконе в 1954 году меня с готовностью признали и отметили… Помню, кто-то сфотографировал меня вместе с А. Э. Ван Вогтом и опубликовал фотографию с подписью «Старое и новое». Но что за жалкое оправдание – «новизна»! И сколько потеряла НФ-сцена с уходом Ван Вогта!

Я чувствовал, что со мной что-то не так. Вот Ван Вогт пишет романы – например, «Мир Нуль-А», – а я не пишу. Может, и мне попробовать?

Несколько месяцев ушло на тщательную подготовку. Я продумал характеры и сюжеты – несколько сюжетов, сплетенных вместе, а затем сварганил из них книгу. Купил ее Дон Уоллхейм для Ace Books и дал ей название «Солнечная лотерея». Тони Бучер написал на нее в New York Herald Tribune доброжелательную рецензию, хорошо отозвался и Analog, а Деймон Найт[23] в Infinity[24] посвятил ей целую колонку одних похвал.

Я оказался на развилке и глубоко задумался. Мне виделось, что журнальная фантастика клонится к упадку, да и оплачивается не слишком щедро. За рассказ можно выручить двадцать долларов, за роман – четыре тысячи. Так что я решил поставить на романы: написал «Мир, который построил Джонс», а затем «Человек, который умел шутить». А потом роман, который стал для меня настоящим прорывом: «Глаз в небе». Тони присвоил ему звание Лучшего Романа Года, а Тед Старджон в другом журнале, Venture[25], назвал его «той золотой крупицей хорошей фантастики, которая оправдывает собой существование гор бездарной чуши». Что ж, я оказался прав. Романы в самом деле удавались мне лучше рассказов. И деньги ни при чем: мне просто нравилось писать романы – поэтому дело шло легко.

Но к этому времени начались серьезные неприятности в личной жизни. Мой восьмилетний брак распался; я переехал за город – и встретил там женщину с художественными наклонностями, только что потерявшую мужа. Познакомились мы в октябре, а в апреле следующего года поженились в Энсенаде, штат Мехико. Вместе с женой на попечении у меня оказались три девочки, и следующие два года я только халтурил ради куска хлеба. Наконец бросил все и принялся работать вместе с женой: у нее был ювелирный бизнес. Я был несчастен. В детстве несчастья всегда приходили извне – денег нет, холодно, негде жить; но с Энн я не мог себя реализовать – слишком сильны были ее собственные творческие амбиции, и мое творчество, как она часто говорила, «преграждало ей дорогу». Даже в изготовлении драгоценностей она придумывала дизайн, а я только дорабатывал и выполнял. Самооценка у меня упала, так что я отправился к священнику нашего времени, психологу-психиатру, и спросил, что мне делать. «Идите домой, – сказал он, – и забудьте о ювелирном бизнесе. Забудьте, что у вас дом с пятью спальнями и тремя ванными, что вы растите трех девочек и на подходе четвертая. Идите домой и садитесь за пишущую машинку. Забудьте о доходах и налогах, забудьте, что Работа Должна Приносить Деньги. Посто напишите хорошую книгу – такую, в которую сами поверите. Перестаньте готовить детям завтраки и помогать жене спаивать серебряные цепочки. Напишите книгу».

Так я и сделал – без долгих слов сел и написал. Вышел «Человек в Высоком замке». Книгу купили сразу, многие рецензенты обещали, что она получит «Хьюго» – и в самом деле, в один прекрасный день я получил письмо от агента с поздравлениями по этому поводу. Так я прошел еще одну веху в своей карьере – и, как и прежде, этого не понял. Я знал лишь, что хочу писать новые книги, больше и больше; книги становились все лучше, издатели брали их все охотнее.

В наше время большинству читателей неизвестно, как мало получают писатели-фантасты. Я зарабатывал около 6000 $ в год. В год после «Хьюго» заработал 12 000 $ и примерно столько же в несколько следующих лет (1965–1968). Писал я с фантастической скоростью: выпустил двенадцать романов за два года… и «Хьюго» подтверждал: я пишу именно то, что множество людей хочет читать! Потрясающе, верно?

Не так давно я сел, перебрал двадцать восемь романов, написанных с 1954 по 1968 год, и задался вопросом, какие из них хороши. Чего я достиг? Сейчас мне тридцать девять: потертый, молью траченный, нюхаю табак, слушаю в грамзаписях песни Шуберта… «Человек взрослый, солидный и бородатый, – сказал кто-то обо мне, – но до сих пор фанатично пялится на девиц». Что верно, то верно. И еще на кошек. Очень они меня радуют; хотел бы я втиснуть Уиллиса, здоровенного бело-рыжего котяру, в какой-нибудь роман – или, может, в фильм. Уиллис сыграет немую роль (без диалогов), и оба мы будем счастливы. Четыре года назад я развелся с женой-ювелиршей и женился на очень милой девушке, которая рисует. Теперь у нас ребенок, и нам нужен дом побольше (дом мы уже нашли и сейчас, когда я пишу эти строки, собираемся туда переезжать: четыре спальни, две ванные и огороженный задний дворик, где Айза сможет играть в безопасности). Такова моя нелитературная жизнь: очень молодая жена, которую я люблю, малютка-дочь, которую уже почти люблю (уж очень она громкая и приставучая!), и котяра, которого обожаю.

А что же книги? Что я чувствую к ним?

Писал я с наслаждением. Однако, если бы пришлось отобрать несколько – например, решить, какие из них переживут Третью мировую войну, – я бы выбрал прежде всего «Глаз в небе» (1956). Затем «Человека в Высоком замке» (1962), «Сдвиг во времени по-марсиански» (1964) (издательство Ballantine), «Доктор Бладмани» (1965) (послений роман, вышедший в Ace Books). Еще, пожалуй, «Духовное ружье» (1967) и «Предпоследнюю истину» (1964), книги, написанные одновременно. И наконец, еще одну, выпущенную в Ace, «Симулякры» (1964).

В списке нет самого яркого моего романа: «Три стигмата Палмера Элдрича» (1965). Эта книга меня пугает: она об абсолютном зле, и писал я ее в период тяжелого религиозного кризиса. Я решил написать роман об абсолютном зле, воплощенном в «человеческой» форме. Когда из «Doubleday» пришли гранки, я так и не стал править текст – не смог себя заставить снова за него взяться. И сейчас не могу.

Пожалуй, стоит внести в список еще две книги, последние, тоже из Doubleday: «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» (1968) и еще одну, пока без названия[26]. «Андроиды» очень хорошо продаются, и на них, как мне известно, внимательно смотрит одна кинокомпания. И моя жена считает, что книга удалась. Мне она нравится вот чем: она об обществе, где животные стали редкостью, их обожают и почитают. Человек, у которого есть настоящая овца, становится Фигурой… и с этой овцой его связывает сильнейшая любовь и привязанность. По страницам книги молчаливо проходит, величественно подрагивая длинным рыжим хвостом, мой котяра Уиллис. Заставь их понять, говорит он мне, что животные по-настоящему важны уже сейчас! Говорит – а потом сжирает детское питание, которое мы подогревали для малышки: некоторые коты совсем совесть потеряли… Того и гляди, захочет писать фантастику! Что ж, пусть попробует. Надеюсь, ему ничего не удастся продать.

Ночные заметки усталого писателя-фантаста

(1968, 1972)

Вот он я, почти сорокалетний. Семнадцать лет назад продал свой первый рассказ: великий, чудный миг, который никогда не повторится. К 1954 году был уже известен как автор рассказов; в июне 1953 продал сразу семь – по одному в Analog, Galaxy, F&SF и так далее. Так вот, 1954-й. Первый мой роман, «Солнечная лотерея» – вышел тиражом в 150 000 экземпляров и исчез бесследно – вынырнул из небытия лишь несколько лет назад. Везде, кроме Galaxy, получил хорошие отзывы. Понравился и Тони Бучеру, и Деймону Найту. Но я спрашиваю себя: зачем я его написал – его и еще двадцать четыре следующих? Из любви, разумеется: люблю фантастику – и читать, и писать. Платят нам, авторам, не слишком много. Жестокая и неприглядная истина: ремесло писателя-фантаста себя не окупает, так что мы один за другим либо гибнем в борьбе за скудный заработок, либо уходим и начинаем заниматься чем-то еще… чем-то далеким от фантастики – как, например, Фрэнк Герберт, который трудится в газете, а премии «Хьюго» получает в свободное от основной работы время. Хотел бы и я так жить: работать где-то еще, а фантастику писать по вечерам, после ужина – или поднимаясь до рассвета. Это сильно облегчило бы жизнь. Давайте расскажу, каково мне приходится сейчас. Средний научно-фантастический роман стоит от 1500 $ до 2000 $. Следовательно, автор, который пишет по два романа в год – и их продает, – получает 3000–4000 $ в год. На такие деньги не проживешь. Можно попробовать писать по три романа в год, да еще разбавлять рассказами. Если повезет – и если будешь работать без отдыха, – заработаешь в год 6000 $. Лучшее, чего мне удавалось добиться, – 12 000 $ в год; но обычно выходит гораздо меньше, а выложившись до предела в гонке за деньгами, перестаешь писать года на два. В такие тощие годы живешь только на то, что у нас называется «остатки». Продажи за границу, переиздания в мягкой обложке, перепечатки в журналах, радио– и телепостановки и т. п. Ужасные времена: все твое существование зависит от скудно и нерегулярно капающих роялти «остатков». Например, от одного агента приходит авиапочтой чек. Роялти на сумму 1 доллар 67 центов. На следующей неделе, тоже воздушной почтой, уже 4 доллара 50 центов. А мы (по крайней мере, некоторые) продолжаем писать фантастику! Я же говорю, это любовь.

Что же в научной фантастике так нас притягивает? Захватывает фанатов, редакторов, самих писателей. А денег никому не приносит. Думая об этом, я всегда вспоминаю первый абзац «Честных шахматистов» Генри Каттнера, тот, где главному герою подмигивает дверная ручка. А еще, думая об этом, вижу – не мысленным взором, а обычным, прямо возле стола, – полное собрание Unknown, Unknown Worlds[27], Astounding, начиная с 1933 года… всех их надежно хранит огромный огнеупорный шкаф. Здесь они отделены от мира, от жизни. Спасены от износа и обветшания. От времени. За огнеупорный шкаф, защищающий эти журналы, я выложил триста пятьдесят баксов. После жены и дочери они значат для меня больше всего, что у меня есть – или, надеюсь, когда-нибудь будет.

Там, в шкафу, та магия, что нас не отпускает. Я нашел способ ее сохранить.

И о моих собственных книгах. Перечитывать их мне неинтересно. Что хорошо вышло, что плохо, что удалось, что нет – все это ничего не значит (подобные рассуждения можно спустить в унитаз, как выразился Тед Старджон, говоря о «Трех стигматах»). Для меня важно писание, сам акт творения романа, ибо в тот миг, когда пишу, я сам переношусь в мир, о котором рассказываю. Для меня он полностью, абсолютно реален. А потом, когда дописываю и приходится остановиться, уйти оттуда навсегда – это меня убивает. Я снова один, почти без денег – а ведь мне, как я упомянул, уже почти сорок. Где господин Тагоми, главный герой «Человека в Высоком замке»? Покинул меня, мы отрезаны друг от друга. Перечитывая книгу, я не могу воскресить господина Тагоми, вновь поместить туда, где смогу его услышать. Роман написан – и теперь обращается ко всем, а не ко мне одному. Я связан с ним уже не более любого читателя – в сущности, гораздо меньше, ибо я помню и господина Тагоми, и остальных… например, Гвидо Молинари из «Когда наступит прошлый год», или Лео Булеро из «Трех стигматов». Мои друзья мертвы; как я ни люблю жену, дочь, кота – они не заменят мертвых. Пустота ужасает. Никогда не пишите ради денег: лучше продавайте шнурки!

Я обещаю себе: больше не напишу ни одного романа. Не стану создавать людей, с которыми потом придется расстаться. Обещаю… а потом, воровато оглядываясь, сажусь писать следующую книгу.

Материалы к биографии Филипа К. Дика

(1972)

В 1969 году Пол Уильямс писал о Филипе К. Дике: «Вот что я вам скажу… Филип К. Дик повлияет на сознание нашего столетия больше, чем Уильям Фолкнер, Норман Мейлер или Курт Воннегут». Автор тридцати одного романа и почти сотни рассказов, издающийся с 1951 года, в 1963 году он получил премию «Хьюго» за лучший научно-фантастический роман года «Человек в Высоком замке» (1962). Дик известен по всему миру, особенно в интеллектуальных кругах: например, во Франции издано больше его романов, чем у какого-нибудь другого писателя-фантаста. Первым научно-фантастическим романом США, переведенным в Польше, станет его недавняя книга «Убик», вышедшая в издательстве Doubleday, которую Патрис Дювик из Editions OPTA в Париже (лауреат премии «Издатель года» на Уорлдконе[28], прошедшем в Лос-Анджелесе в 1972 году) назвал «одной из важнейших когда-либо изданных книг». В феврале 1972 года Дик присутствовал в качестве почетного гостя на втором Научно-фантастическом конвенте в Ванкувере и выступал с лекцией в университете Британской Колумбии. Самые известные его романы – «Мечтают ли андроиды об электроовцах?», «Лабиринт смерти», «Мы вас построим», «Сдвиг во времени по-марсиански», «Доктор Бладмани», «Три стигмата Палмера Элдрича», «Убик» и «Человек в Высоком замке». Некоторые его лучшие рассказы опубликованы в сборнике в мягкой обложке «Сохраняющая машина». Филип К. Дик, родившийся в 1928 году в Чикаго, большую часть жизни прожил в области залива Сан-Франциско, учился в Калифорнийском университете в Беркли. В конце пятидесятых годов жил в Пойнт-Рейес-Стейшн в округе Марин, а в начале шестидесятых в Сан-Рафаэле. Теперь он осел в районе Лос-Анджелесса, здесь читает лекции и пишет. Его ранние романы повествуют об антиутопических обществах будущего; в поздних он становится первопроходцем «внутреннего пространства» вселенной множества реальностей, представляемой как галлюцинаторная наркотическая травма. Его рассказ «Вера отцов наших» в потрясающей антологии Харлана Эллисона «Опасные видения» был номинирован на премию «Хьюго» и назван одним из самых «опасных видений» в сборнике. Недавно он закончил для Doubleday новый крупноформатный роман, озаглавленный «Пролейтесь, слезы», а в настоящее время работает над научной фантастикой иного рода: проекцией сознания одной девушки на вселенную, в которой свойства ее характера, образ жизни и ценности образуют уже не социологические характеристики, а целую новую реальность. Рабочее название романа «Kathy – Jamis – Linda», и этот проект грозит занять Дика до конца его жизни. В нем писатель стремится противопоставить истинного человека тому, что называет «андроидом», рефлекторному механизму, выдающему себя за живое существо.

Материалы к биографии Филипа К. Дика

(1973)

Профессиональный автор научной фантастики с 1951 года, создатель почти двухсот рассказов и тридцати пяти опубликованных романов. В 1963 году его «Человек в Высоком замке» получил премию «Хьюго» как лучший научно-фантастический роман года. Фил Дик родился 16 декабря 1928 года в Чикаго, но большую часть жизни прожил в Калифорнии. Учился в Калифорнийском университете в Беркли, был исключен за антивоенные убеждения. Его величайшая страсть – музыка: песни классических немецких композиторов, Вагнер. Специализировался на немецкой литературе и очень любит Шиллера, Гете, Юнгера, Брехта. Одно время вел на радио передачу о классической музыке и работал в магазине грампластинок. Женат, трое детей и кот по имени Фред. В Канаде ознакомился с реабилитацией наркоманов и теперь работает над большим романом о трагедиях людей, чью жизнь разрушили наркотики. Дик солидаризируется с возмущением и протестами молодежи против старого истеблишмента; в лекциях, читаемых как в университетах США и Канады, так и по радио, а также в статьях, публикуемых по всему миру, он поддерживает восстание молодых людей против старых порядков. Но его радикализм выходит за пределы политики: речь идет о целостном мировоззрении, которое все более выражается в его работах. Чаще всего он стремится выразить в своих книгах бунт против угнетения свободного человеческого духа, в чем бы оно ни выражалось – против любой тирании, будь то тирания наркотиков, полицейского государства или манипулятивных психологических техник. Его герой – обычный гражданин, не имеющий ни политической, ни экономической власти; и в этом герое Дик видит надежду на будущее.

Мемуары на обороте счета от ветеринара

(1976)

Чу! В ветвях зашелестело!..

Николас Брэди (1692)

Когда я познакомился с Теодором Старджоном, автором «Больше, чем люди», этот славный парень сразу мне брякнул: «Что у нас за мир, если в нем такие люди, как Тони Бучер[29], умирают от рака?» С тех пор как умер Тони, я и сам задаюсь тем же вопросом. Впрочем, ответа Тед Старджон от меня не ждал. Просто хотел сразу показать, с кем я имею дело. Я обнаружил, что могу поступать так же – спрашивая об этом, показывать, что я за человек. Этот вопрос говорит о том, как я любил и ценил одного из самых добрых людей на свете. Да, Тони был добрейшая душа; однако, когда ему случалось бывать в компании, у него пот на лбу выступал от страха. Никто никогда об этом не писал, но это правда. Он все время боялся. Однажды сам мне об этом рассказал, и очень красноречиво. Он любил людей, но, помню, однажды я встретил его в электричке, он ехал в оперу – и боялся. Он был музыкальным критиком, писал обзоры для The New York Times, еще редактировал журнал и сам писал романы и рассказы. Но умирал от страха, когда приходилось выходить из дома.

Тони любил жизнь, и жизнь его пугала. Многие, как он, робеют именно потому, что слишком любят. Им кажется: все, что они любят, вот-вот рассыплется. С Тони так и произошло. Он не дожил до старости. И чего боялся, спрашивается? Каждую неделю носил на радио KPFA свои старые грампластинки на 78 оборотов для программы «Золотые голоса», завернув их в полотенце, чтобы не разбить. Однажды я решил отдать Тони все свои редкие оперные записи – просто отдать, в подарок, потому что его люблю. Позвонил ему и сказал: «У меня есть Тиана Лемниц и Герхард Хюш». «Они мои кумиры!» – робко ответил Тони. Он был католиком, единственным среди нас, а для католика это сильное заявление. Но отдать пластинки я так и не успел – Тони умер. Помню, он тогда пожаловался: «Едва встаю, уже чувствую, что устал. Работать стало тяжело. Может, я заболел?» Я ответил, что и со мной такое бывает. Это было восемь лет назад. Тони пошел к доктору, а тот сказал, что он, должно быть, просто ударился и ушиб себе бок, и наложил повязку. Ох, попадись мне этот доктор! Все, кому Тони рассказывал о своей беде, давали ему плохие советы.

Мы с ним играли в покер. Тони любил покер, оперу, научную фантастику и детективные рассказы. Вел писательские курсы для своих. В то время он был уже знаменит, редактировал журнал Fantasy and Science Fiction и за одно занятие брал плату в один доллар. За доллар читал целиком твою рукопись. Объяснял, насколько все хреново, – и ты шел домой и начинал писать гораздо лучше. До сих пор не понимаю, как он это проделывал. Обычно считается, что разгромная критика для молодых авторов убийственна. «Может быть, – сказал однажды другой его ученик, Рон Гуларт[30], – это потому, что он читает твою книгу так, словно она написана по-латыни».

Тони научил меня писать – и Тони первым меня издал. Никто не понимал этот мой рассказ, даже уже напечатанный, только он понял. И теперь, двадцать два года спустя, он переиздан в учебнике по научной фантастике для колледжей, выпущенном Ginn and Company. В нем всего где-то пятнадцать сотен слов – история совсем коротенькая. После самого рассказа Ginn and Company приводят мою импровизированную дискуссию о нем со старшеклассниками. Все ребята поняли, о чем это. Рассказ о собаке, о том, как пес видит мусорщиков, крадущих драгоценную еду, которую его хозяева каждый день складывают на хранение в мусорный бак у ворот; наконец тяжелый металлический бак наполняется – и в этот миг, когда урожай созрел и готов к жатве, вдруг являются они. Рууги. Пес пытается предупредить хозяев – но рууги всегда приходят рано утром, когда лай только раздражает людей. Кончается все тем, что люди решают избавиться от пса, вечным лаем мешающего им спать, – и тут пес слышит, как один из руугов-мусорщиков говорит: «Ну вот, скоро и хозяев заберем!» Для меня осталось непостижимым, почему никто, кроме Тони Бучера, не понял эту историю (я отослал ему рассказ в 1951 году). Может быть, в то время никто не разделял мой взгляд на мусорщиков, а в 1971 году, когда я обсуждал рассказ со старшеклассниками, времена изменились. Помню, в 1952 году одна дама, составительница антологий[31], заметила мне с возмущением: «Но ведь мусорщики не едят людей!» Я, право, не знал, что ответить. Нечто приходит, уносит и пожирает мирно спящих – тех, кто тебе дорог. Как Тони… что-то же пришло за ним. Может быть, этот пес, рычавший: «РУУГ! РУУГ!» – пытался предупредить его и меня. Я его услышал и сбежал (сбежал ли? – время покажет), а Тони остался на посту. Видите ли, когда так боишься мира (или, если хотите, руугов), оставаться на посту требует особого мужества, о котором никогда не напишут писатели, потому что:

1) не знают как;

2) прежде всего просто не заметят – может быть, кроме Теда Старджона: он заметил, хоть сам не знал страха, потому что умел любить. Да, должно быть, он понимал, как Тони боялся. А страх притягивает руугов… Это так чертовски симметрично, не так ли?

Однако Тони жив. Об этом я узнал в прошлом году[32]. Мой кот стал вести себя странно: постоянно следил за чем-то у меня за спиной, да и вообще переменился. Это случилось после того, как он сбежал, а потом вернулся, грязный, взъерошенный, чем-то напуганный так, что от страха гадил на ковер: мы отнесли его к ветеринару, тот его успокоил и вылечил. После этого у Пинки появилось то, что я бы назвал духовностью. Для начала он перестал есть мясо. Трясся всякий раз, как мы пытались накормить его мясом. Пять месяцев он пропадал Бог знает где, видел Бог знает что – хотел бы я знать, что! Он переменился, это точно. Ни разу после возвращения никого не оцарапал и не укусил, даже ветеринара. Пинки все время был напуган; однажды я захлопнул у него перед носом дверцу холодильника – он заметался в ужасе, натыкаясь на стены в отчаянной попытке сбежать, и развил скорость, уникальную для нежного пушистого создания, прежде часами сидевшего тихо и с бараньей кротостью смотревшего перед собой. У Пинки были проблемы с дыханием из-за густой шерсти и так называемых безоаров. Тони жестоко страдал от астмы, спасал его холодный воздух. И вот теперь, когда Пинки становилось трудно дышать, он усаживался перед дверью и припадал к полу так, чтобы его обдувал сквозняк из-под двери. Не буду мучить читателя аналогиями: Пинки внезапно умер от рака. Ему было всего три года – для кота очень мало. Ничего такого мы не ожидали. Ветеринар ошибся с диагнозом, пообещал нам, что это скоро пройдет.

Я не понимал, что Пинки был Тони Бучером, посланным любящей вселенной, чтобы нас утешить, пока не увидел сон про Тигра Тони, персонажа с коробок хлопьев «Шугар фростед флэйкс». Во сне я стоял на одном конце залитой солнцем лесной поляны, а с другого конца ко мне медленно, наслаждаясь каждым движением, шел огромный тигр. Я знал, что мы снова вместе, Тигр Тони и я, и радости моей не было предела. Проснувшись, я пытался вспомнить, кто из общих знакомых называл Тони «Тигром». После смерти Пинки у меня были и другие странные видения. Мне приснилась «миссис Донлеви», невероятно высокая – я видел только ее ступни и лодыжки; она принесла мне молоко в блюдечке на заднее крыльцо, а сразу за крыльцом простирался пустырь, где можно бродить на воле вечно. Я понял, что это Елисейские поля, в которые верили древние греки, – как раз мне по размеру. А в тот день, когда Пинки умер в ветклинике, вечером я стоял в ванной и вдруг почувствовал, как жена кладет мне руку на плечо, чтобы утешить. Прикосновение было совершенно отчетливое, но, обернувшись, я никого не увидел. А еще снился такой сон: я слушаю грамзапись «Дона Паскуале», одновременно смотрю нотную запись и вдруг слышу в финале нечто новое – а за последней страницей нот нахожу пять веревочек, переплетенных, словно «колыбель для кошки», и образующих нотный стан. Это был последний привет от Пинки, которым стал Тони Бучер: во сне я слушал редкую запись на 78 оборотов из коллекции Тони – одну из его любимых.

Тони, или Пинки, – вряд ли важно, как его называть, – всю жизнь был хреновым охотником. Однажды поймал суслика и побежал по лестнице в квартиру, держа его в зубах. Положил в миску, куда ему обычно насыпали еду, чтобы пообедать как полагается – и суслик, разумеется, тут же вскочил и убежал. Тони знал, что у каждой вещи есть свое место, был помешан на аккуратности. Его огромные коллекции книг и пластинок выглядели именно так: особое место для каждого предмета, и каждый там, где ему положено быть. Может, ему стоило быть терпимее к хаосу? Кстати, суслика он потом догнал и съел целиком, только челюсти оставил.

Тони – или Пинки – стал моим наставником: научил меня писать, а в 1972-м или 1973-м, когда я болел, ни на шаг не отходил от моей кровати. Тесса, моя жена, пустила его ко мне; я лежал с воспалением легких, нуждался в помощи, а денег на врачей у нас не было. (Очевидно, мне с этим повезло: врач сказал бы, что я просто ушиб себе бок.) Когда становилось совсем нехорошо, Пинки ложился на меня – и вскоре до меня дошло: он пытается понять, где болит. Скоро выяснил: болит что-то одно и где-то в середине тела. Пинки очень старался, и я выздоровел – а он нет. Пинки, мой друг.

Большинство котов боятся еженедельного лязга мусорной машины, но не таков был Пинки – он ее презирал. Правда, забивался под кровать, зато оттуда свирепо сверкал глазами. Зыркал и ждал, когда эти ублюдки свалят.

За четыре ночи до внезапной смерти Пинки, когда мы еще не знали, что у него рак (я начал было говорить: «До того как он пошел к врачу и услышал про ушибленный бок»), мы с ним и с Тессой, как обычно, вместе разлеглись на большой кровати, и вдруг я увидел, как комнату заливает ровный бледный свет. Я подумал: ангел смерти пришел за мной – и принялся молиться по-латыни: Tremens factus sum ego, et timeo[33]. Тесса терпела, а Пинки сидел бесстрастно, подобрав под себя лапы. Я знал, что прятаться некуда – не под кровать же! Любой ребенок знает: от смерти не убежишь. И это чертовски страшно.

Мне не приходило в голову, что смерть могла явиться за кем-то другим – показательное отношение. Все мы казались мне раскрашенными уточками в тире. Вспомнилось арабское стихотворение XIII века: «Раз промахнется, два промахнется, на третий раз попадет», или как-то в этом роде. Все на виду, некуда бежать, негде укрыться… в конце концов я замолчал, но особенно запомнилось, как выкрикивал снова и снова: Mors stupebit et natura[34]; мне казалось, это значит, что смерть застыла, ошеломленная. (Примерно как: «Я застыл, ошеломленный тем, что моей машины нет на месте». Застыл ошеломленный – значит просто стоишь и ничего не можешь поделать. Возможно, третье издание «Мерриама-Вебстера» слово «ошеломленный» объясняет не так, ну и черт с ним.)

Пинки не заметил бледного света; он, как обычно, дремал с открытыми глазами, мурча себе под нос. Позже той ночью, уже ближе к утру, мне приснился тревожный сон: совсем рядом раздался выстрел, оглушительный, как гром, я обернулся – и увидел на земле умирающую женщину. Я бросился за помощью, но по ошибке сел в троллейбус вместе с тремя агентами Гестапо (гестаповцы часто мне снятся). Мы ездили по кругу, и я безуспешно пытался закоротить провода у этого троллейбуса, или автобуса, или что это было – все тщетно. А гестаповцы курили, читали газеты и самодовольно переглядывались. Знали, что я у них в руках.

Короткая счастливая жизнь писателя-фантаста

(1976)

Хочу обратиться к своим друзьям и сообщить им, что:

1) все ужасы, о которых они слышали, в самом деле со мной стряслись, но

2) тем не менее я жив-здоров. В феврале у меня был сердечный приступ. Приехала «Скорая» – я в тот момент был дома один, – и все произошло точь-в-точь как в телепередаче «Неотложка». Я позвонил, они примчались через две минуты, примотали ко мне кучу датчиков и мониторов и повезли в «интенсивную сердечно-сосудистую терапию» окружной больницы. Я болтался между жизнью и смертью, рассказывал анекдоты и флиртовал с медсестричкой по имени Бет, которая всегда ходит в розовом.

Пишу я все это вот к чему: я вполне оправился и прекрасно себя чувствовал, пока не увидел счет на две тысячи баксов. И тут понял, почему меня отвезли в окружную больницу: денег у меня не было, а без оплаты вперед ни одна другая больница округа Ориндж больных не принимает. Что ж, слава Богу, нашлась хоть одна, что без лишних вопросов открывает дверь страждущим, спасает им жизнь, а счет присылает потом. Но…

Одиннадцать дней спустя, когда я вышел из больницы, в кармане у меня было сорок центов. И все. Дома немного еды в морозилке. Совокупный доход за этот месяц – девять долларов. В марте было не лучше, а в середине апреля наступают сроки оплаты счетов. Каждый телефонный звонок – это кто-то хочет денег. Агент мой, благослови его Боже, немного мне одолжил; по этому поводу хочу рассказать то, что в тот момент не пришло мне в голову, а пришло попозже, – и, когда я это пересказал одному парню, он расхохотался и сказал, что это лучше всего из того, что он слышал, описывает положение писателя. Мой агент ждал роялти почтой из Парижа, и я каждый день звонил узнать, не прибыл ли чек – ведь большая часть этих роялти предназначалась мне. Наконец чек пришел! Агент, должно быть, заметил, что голос у меня дрожит – я ведь уже на три месяца просрочил алименты, – и добавил необычно мягко: «Знаешь, Фил, ты один из самых известных мировых авторов». Но я его почти не слышал – думал только о том, что все-таки не попаду на месяц в окружную тюрьму за неуплату алиментов!

Сейчас я хочу подчеркнуть не то, что я один из самых известных мировых авторов или что так думает (или просто меня утешает) мой агент, а то, что через двадцать пять лет профессиональной работы в научной фантастике мне присылают обещания отключить воду и газ, если через три дня не поступит оплата. И я спрашиваю себя: ну и ради чего все это? Недавно читал статью Барри Молзберга[35] в F&SF; он пишет, что готов навсегда порвать с научной фантастикой, поскольку… Да почитайте сами! Такого образцового нытья я в жизни не слыхал. Сам я ныть не собираюсь – хотя, быть может, то, что вы уже прочли, и звучит как нытье. Тем не менее я ничего не утверждаю, не жалуюсь – скорее задаюсь вопросом. Как так вышло, что я работаю без устали двадцать пять лет и постоянно сижу без денег? В следующем январе в Doubleday выходит мой новый роман («Помутнение») – и, без дураков, это пока что лучшая моя книга. В этом году выходит «Господь гнева», в соавторстве с Роджером Желязны. Rolling Stone опубликовал обо мне большую статью[36], ее прочло множество людей – и, кажется (приготовьтесь! вот оно!), я вот-вот выйду на большую сцену. Ключевые слова: «вот-вот». Классическое ожидание Годо: помните, чем оно кончается? «Господина Годо сегодня не будет, но он точно придет завтра!» Ну хорошо, допустим, выйду я «на большую сцену» – и что? Это как-то компенсирует двадцать пять лет нервной тряски, когда, просыпаясь утром, не знаешь, не отрубили ли электричество?

Однажды в начале 1972 года прихожу я домой – а света нет, и коробка распределителя опечатана. Я достал ящик с инструментами, нашел кусачки, срезал печать и включил свет. Строго говоря, это преступление, но в электрокомпании так удивились, что ничего со мной не сделали. Заплатил я на следующий день. Хотя вообще-то за такое сажают. Я об этом упомянул, чтобы показать: страхи у меня не невротические. Кстати, дом, в котором я тогда жил, теперь принадлежит финансовой компании, у которой я брал ссуду под залог дома. Как видите, это не пустяки, мне есть чего бояться. Когда я переехал сюда, в Южную Калифорнию, начинать пришлось с нуля: ни машины, ни мебели, ни дома. Однажды встаю утром – света нет. В начале 1973-го слег с пневмонией: без телефона, чтобы вызвать врача, без денег, чтобы ему заплатить. Очень хорошо это помню, потому что, когда я лежал в кровати на животе (так легче дышалось), отворилась дверь, и в комнату вошел Смерть. Серьезно. Я его видел, как вижу вас, друзья мои. На Смерти был модный полиэстеровый пиджак, в руке портфель, и из портфеля он достал несколько простеньких головоломок, знаете, для младших школьников. Я не смог собрать ни одну, и Смерть сказал: «Тогда тебе придется пойти со мной». И я увидел – клянусь, не вру! – долгую дорогу вверх по холму, среди деревьев, ведущую к симпатичному, уютному на вид большому старому зданию вроде лечебницы. «Я отведу тебя туда, – сказал Смерть. – Проверка показала, что твой мозг полностью выжжен, и тебе нужен отдых. Там, на вершине холма, ты сможешь отдыхать вечно». Помню свою невероятную радость и облегчение! Но в этот момент в комнату вошла жена – что-то ее подтолкнуло пойти меня проверить. Я опомнился и увидел, с кем говорю. И тогда пошел на поправку.

Вы скажете: ну, это уже чушь какая-то! Верно, так и должно быть: ведь я пишу о том, что происходит в голове автора – а там, как всем известно, творится бардак, переходящий в хаос. Что же я хочу сказать? А вот что:

1) четверть века писания книг без сна и отдыха не принесли мне ни малейшей финансовой стабильности;

2) уверен, что мой новый роман «Помутнение» – лучший из всех, но все равно боюсь будущего;

3) однако не бросаю писать. Чтобы заставить меня бросить фантастику, нужно что-то посерьезнее – по одной простой причине. Я люблю писать. Сейчас работаю над вещью под названием «Напугать мертвых» – уже готово двести тысяч слов. Я не ожидаю финансовой стабильности. Не будет никакого великого прорыва, который ждет за углом. Однажды я снова попаду в больницу, дыша на ладан, но, разумеется, оттуда выберусь… и получу еще один счет на две тысячи баксов: плати или отправляйся за решетку! Иногда людьми движут иррациональные мотивы. «Почему бы вам не найти настоящую работу?» – спрашивают меня, обычно в шутку, но иногда и всерьез, а порой этот вопрос задаю себе я сам. Всегда буду в полушаге от большого прорыва – и так его и не дождусь; всегда мне будет помогать агент (думаю, нужно назвать его по имени – это Скотт Мередит, работает со мной уже двадцать четыре года, и в 1973 году, когда родился мой сын Кристофер, он прислал в подарок невероятно красивый серебряный колокольчик). Должно быть, это вечные константы вселенной; меня здесь радует то, что, как прекрасно сказал в своей нобелевской речи Фолкнер, человек не сдается, сколько бы поражений ни ждало его на пути. И среди развалин человек будет строить планы и искать выход, и голос его будет слышен.

Именно это в последнее время происходит со мной: три попадания в больницу за пару лет (плюс пневмония), месяцы на мели… однажды, чтобы заплатить за квартиру, мне пришлось упаковать и продать полные подборки Unknown и Unknown Worlds, которые со мной огонь и воду прошли…

И ВСЕ ЖЕ:

Занимаясь этим делом – научной фантастикой, – я встречаюсь лично, говорю по телефону, переписываюсь с лучшими людьми на нашем чертовом шарике. Например, со школьниками. На прошлой неделе с чернокожей девушкой из Окленда. Сегодня с парнем из Западной Германии. Вчера писал шведу, который приехал в нашу страну прежде всего чтобы меня увидеть (понимаю, звучит нескромно, но было это в 1971 году, и с тех пор мы обмениваемся письмами; это Горан Бенгтсон; вы, возможно, встречали его письма в фэнзинах). Сейчас у меня рядом с пишущей машинкой высится здоровенная неряшливая стопка листов: знаете, что это? Это одна студентка принесла мне свой диплом.

Ах да. Еще одно письмо. Обратный адрес:

ОФИС ОКРУЖНОГО ПРОКУРОРА.

Теперь вы понимаете, о чем я. Сердце пропускает такт, а затем начинает гулко биться в груди, охваченное старым-старым страхом.

«Дорогой Карл![37]

Должно быть, ты уже получил те пять страниц, что я написал вчера. Я решил отправить статью еще и в Германию, Уве Антону, которому уже послал несколько отрывков из «Господа гнева», нового романа, написанного вдвоем с Роджером Желязны (Антон, видишь ли, подбирает материал для сборника). Сегодня добавил к этим пяти страницам еще три, для печати только в Германии, а потом подумал: черт возьми, а почему бы и их не послать тебе? Может, захочешь их добавить к предыдущему? Объяснишь, что Фил, мол, рассчитывал только на немецких читателей… хотя вообще-то из текста это понятно. Тебе решать. Короче, вот еще три страницы к тексту без заглавия, который я тебе отправил первого мая, и смотри сам, что с ними делать. Хорошо? Я просто задним числом понял, что как-то трусливо будет отправить этот текст за границу, а здесь, в США, не печатать. Когда прочтешь, поймешь сам».