Не первая Вера

Алькальд деловито взглянул на меня и заметил:

– Эти дурехи не дали Вам платья?

– Мне предлагали, но я не захотела, – Я прошла в центр комнаты, где уже стоял стул, села и закрыла глаза.

– Вам следует прислушиваться к мнению специалистов, – слегка растягивая слова, произнес он. Я открыла глаза: Алькальд сидел за столом, не выказывая никакого интереса ко мне, заполнял бумаги. Я затихла. Прошло около часа, но он так и не взглянул на меня.

Я начинала нервничать. Вчерашняя «процедура» почти убедила меня в её безобидности для меня, я почувствовала себя в относительной безопасности, а теперь что-то шло не так. Я не понимала: как должна реагировать, что должна сделать?

Наконец, он вышел из-за стола и медленно подошел ко мне. Настольная лампа освещала его жесткое лицо. Он некоторое время смотрел на меня, потом, будто размышляя о чём-то, спросил:

– Вера, вы скучаете по мужу? Сестре? Матери?

Я округлила глаза:

– Вы меня отпустите?!

– Пока я только спросил, скучаете ли Вы по ним? – он явно вёл к чему-то, но я не понимала, что именно ему нужно.

– Скучаю, да, – Я выжидательно смотрела на него.

– Испытываете ли вы тоску по близким? Может, гнев? Можете что-нибудь мне рассказать про вашу сестру, например?

– Зачем? – я почувствовала, как накатывают слезы, но держалась.

– Мы с Вами вчера решили, что постараемся стать «друзьями», помните? А у друзей принято делиться личными переживаниями, разве не так?

– Но меня похитили, держите за забором, никуда не пускаете! А теперь хотите знать о моей семье? – я совершенно не понимала, к чему этот разговор, но голос уже дрожал.

– Рассказывайте, Вера, у нас вся ночь впереди, – Алькальд встал за моей спиной.

Я выдавила несколько общих фраз и заревела. В этот момент почувствовала сильную боль прямо в центре груди, она поднималась и уходила куда-то вовне. Я постаралась взять себя в руки, подышать, успокоиться, но услышала строгий голос за спиной:

– Даже не думайте останавливаться, рассказывайте дальше!

– Моя сестра замечательная, – рыдала я, – Она моя лучшая подруга. А сейчас ей ещё хуже, чем мне, потому что она не знает где я, что со мной… Мой любимый, наверное, с ума уже сошел! А я ничего не могу сделать, чтобы дать ему хоть какой-то знак, что я здесь, что я жива! Моя мама… мама, у неё больное сердце…она может не перенести моего исчезновения…

Я плакала и плакала, жаловалась и опять лила слезы. Когда я немного успокаивалась, Алькальд задавал спокойным ровным тоном вопрос, уточняя что-то из моих сбивчивых завываний, и моя истерика продолжалась. Боль в груди была нестерпимой и мне начало казаться, что я больше не вынесу.

Спустя бесконечное для меня время, Алькальд подошел к телефону и вызвал охрану, чтобы меня проводили в машину. Я сидела измотанная, изможденная, обессиленная. Внутри меня, казалось, была зияющая пустота, в самом сердце. Я поднялась со стула и поплелась к двери.

Алькальд же напротив, был весел и что-то напевал себе под нос. Увидев мой недоумевающий затравленный взгляд, он с удовольствием объяснил:

– Понимаете ли, дорогая, энергия может быть как положительная, так и негативная. Положительная обладает большим потенциалом, поэтому она для меня является наиболее желательной. Но не обязательно. От негативной энергии, от ваших страданий, я тоже способен получать своё «питание». Какой именно способ мы с Вами выберем решать Вам. Поэтому когда Вам рекомендуют заниматься тем, чем я скажу, надевать то, что я скажу, думать, что я скажу, Вам лучше подчиниться. Тогда наше взаимодействие будет взаимно приятным. Если же Вы и дальше будете провоцировать сотрудников лагеря на пособничество вашему побегу, наше общение будет недолгим и, поверьте, очень неприятным для вас!

Дверь перед моим носом захлопнулась, и солдат с непроницаемым лицом проводил меня, подгоняя автоматом, к выходу из части.

Глава 11

Я сидела в своём комфортабельном VIP-домике и механически ела яичницу, которую заботливо принесла мне из столовой Лена. За время моего отсутствия девушка привела жильё в порядок: блестели окна и натертый пол, на столе появилась кружевная скатерть и ваза с полевыми цветами, солнечный свет через узорчатые тюлевые занавески образовывал на полу и части стены причудливые узоры.

Жить не хотелось. В голове снова и снова звучал наш ночной разговор с Алькальдом: «Как Вы познакомились с мужем? Куда ездили отдыхать с сестрой? Как первый раз поругались с мамой? Что муж подарил на годовщину свадьбы? Какое Ваше платье любит одалживать сестра? Как мама называла Вас в детстве?» и далее, далее. Пока боль утраты моей нормальной жизни не затопила мой разум, не накрыла меня многометровой толщей безнадежности моего положения, моей зависимости от чужой воли и непонятных мне обстоятельств. Слёз больше не было. Они закончились около четырех часов утра. Мне казалось, что всё во мне пусто. Было безразлично кто я, где, зачем.

Лена заботливо уложила меня на свежее бельё и укрыла пледом. Я закрыла опухшие глаза и, в надежде больше никогда не проснуться, упала в черноту.

Проснулась я уже вечером. Как в первый раз меня трясла за плечо Нина. Я несколько секунд смотрела на неё, не понимая: где я и что со мной происходит. Медленно села на кровати. Голова раскалывалась. Нина протянула мне стакан с молоком. В ответ я только покачала головой. Она настойчиво сунула его мне в руку:

– Выпей. Там спазмолитик. Полегчает.

– Мне не "полегчает" – мои слова звучали как в гробнице.

– Выпей это сейчас. Потом в столовую. Потом приводи себя в порядок, да не спорь с Тамарой в этот раз.

Я не шелохнулась. Так и сидела со стаканом молока в руке.

Нина присела рядом:

– Собираться пора, через два часа машина.

Мне показалось, что голос её немного смягчился. Она сидела уставшая, смотрела в пол, думала о чём-то тяжелом.

– Ты не местная, верно? – я внимательно смотрела, как буравятся складки на её лице, – Ты оттуда, откуда я? Я почти не дышала. Повисла тишина.

– Что? А нет, – Нина будто вернулась из забытья, – Я из Норильска.

– Из нашего? – Я дернула её за рукав, чуть не расплескав молоко.

– Из нашего, из нашего – Она поднялась и пошла к выходу.

– Подожди! Я должна попасть домой! Расскажи мне, скажи всё, что знаешь, подожди же! Стой! – я ринулась за ней.

На пороге сидела Лена и штопала какую-то вещь. Она удивленно посмотрела на Нину, торопливо удаляющуюся по тропинке, и на меня, скачущую за ней.

В зарослях, которые отделяли моё «имение» от остального лагеря, Нина повернулась:

– Ну что ты расшумелась! Я не могу тебе ничего рассказывать. Нас всех накажут, понимаешь ты. Не только тебя, меня…всех!

– Убьют? Ну и пусть! – воинственно негодовала я, – Вы все боитесь, а мне нечего бояться!

Нина остановилась:

– Пей молоко!

Я только тут заметила, что до сих пор держу его в руке. Залпом выпила кисловатое молоко с горьким привкусом лекарств. И испытующе посмотрела на неё, но Нина снова вернулась в свою «раковину»:

– Тебе пора приходить в себя. Заберу тебя из флигеля через полтора часа. Поторопись!

– Я никуда не поеду!

– Конечно, поедешь! Поедешь, – Она твердо смотрела в упор, жестоко, непримиримо.

– Тебе что с того? За свою шкуру переживаешь? Сколько ты здесь десять, двадцать лет? Многих провожала и встречала, значит, знаешь, что со мной будут делать? Рассказывай!

– Ты поедешь, – она повернулась и, как ни в чём не бывало, пошла к баракам, где высокая полная женщина развешивала на веревках бельё.

Я немного потопталась на месте, показывая свою решимость больше никогда не отправляться в гарнизон, и отправилась к Маргарите. Маргарита сидела в кресле в углу комнаты, поэтому, когда я вошла, увидела её не сразу. Она видимо не была удивлена моим визитом:

– Вера, добрый вечер, как поживаете? – любезным, но равнодушным тоном поинтересовалась она, вглядываясь в меня пытливым взглядом.

– Я никуда не поеду больше! Вы меня не заставите! – я решила начать сразу с главного.

– О, банально, банально. Интересно услышу ли я от Вас что-то оригинальное? – она перешла за свой рабочий стол и жестом указала мне на стул перед ней, но я не двинулась с места.

– Вы, Вера, довольно упрямый человек. Даже после того, как Вам объяснили, что домой Вы не отправитесь и бесполезно заводить об этом разговор, Вы продолжаете упорствовать в своих нелепых притязаниях изменить заведенный здесь порядок. Порядок, между прочим, который существует не одно десятилетие. Вы полагаете, что оказались в уникальной ситуации? Это не так. До Вас тут побывало множество женщин, которые вступали с Алькальдом в «донорские» отношения. Начало было всегда одинаковым, все почти вели себя и поступали как Вы, Вера. Однако бывает у таких отношений конец и он различен. Об этом Вы не должны забывать.

– Если Вы о смерти, мне всё равно! – Я не хотела так быстро сдаваться.

– Нет, что Вы, об этом нет речи. Но ехать, безусловно, придётся. Сегодня, завтра и до тех пор, пока Ваша энергия нужна. Смысл Вашего пребывания здесь в этом. В этом Ваша сила, Ваша ценность.

– Если я не буду «донором», я стану не нужна?

Маргарита утвердительно кивнула.

– Вот я и не еду! Не собираюсь быть «дойной коровой»!

– Боюсь, так не получится. Ваше добровольное желание приветствуется, но совершенно не обязательно. Вчерашняя встреча должна была Вам это продемонстрировать. Будет сегодня как вчера или будет хуже, или будет лучше – решение за Вами.

Я молчала. Отчетливо вспомнился мягкий мешок с трупом, на котором я приехала в лагерь впервые. Меня замутило. Вернуться домой – моя цель, но я не достигну её, если не научусь играть по местным правилам, не буду умнее. С потолка за нашей беседой с интересом наблюдал глаз видеокамеры.

Я развернулась и, хлопнув дверью, пошла в столовую.

– Вот и умница, – вслед мне удовлетворенно заключила Маргарита.

Алла Семёновна нервничала, ходила по крыльцу столовой широкими шагами и время от времени потирала своё запястье с металлическим браслетом. Когда я подошла, она коршуном налетела на меня:

– Что же Вы, звездочка моя, так не торопитесь? Время почти вышло! Тамара Вас обыскалась!

С этими словами она почти силой впихнула меня за стол.

Во флигеле Тамары царил страшный беспорядок: на полу, столах, на открытых дверках шкафов висели отрезы ткани, бальные платья, боа всевозможных оттенков, платки, парики и чёрт знает что ещё.

– Тамара, я пришла, – позвала я куда-то в глубину комнаты.

В ответ на это зашевелилась одна из куч на полу и оттуда вся красная от усердия вылезла стилист, гордо протягивая мне нежно-сиреневое платье в пол.

– Вот, – победоносно проговорила она, – Знала, что оно где-то здесь! Одевай скорее, времени у нас в обрез!

Я безропотно пошла переодеваться, чем немало её удивила. Она рассчитывала на долгое противостояние и, не встретив его, облегченно заметила:

– А если так, то, пожалуй, даже успеем.

К назначенному времени я была накрашена, волосы уложены волнами, платье сидело великолепно, несмотря на недостатки фигуры. Нина кивнула мне и повела к воротам.

– Нина, мне страшно. Что будет сегодня? – я решила, во что бы то ни стало, разговорить её, переманить на свою сторону. Именно она должна знать то, что поможет мне выбраться отсюда.

Нина шла к воротам лагеря, освещая путь фонарём, молчала. Когда оставалось несколько метров до выхода, она немного замедлила шаг и еле слышно проговорила:

– Теперь, когда ты поняла, что нужно быть умнее, будет легче. Всем.

Глава 12

– Как Вы считаете, Вера, сколько мне лет? – Алькальд самодовольно курил, наблюдая, как я усаживаюсь на стул в тесном шелковом платье. Он был в прекрасном расположении духа. «Может это оттого, что я сделала, как ему было нужно? Угодила?», – подумала я и от мысли, что приходится приспосабливаться к воле местного диктатора, стало тошно.

– Не знаю, пятьдесят семь? – без особого любопытства предположила я.

Он весело рассмеялся:

– Мне, представьте, сто восемьдесят три года! А выгляжу я отлично и чувствую себя превосходно!

Я подумала, что моё предположение о вампирах не было такой уж нелепицей, но виду не подала.

– Вы говорили, я могу спрашивать? – я решила воспользоваться ситуацией и разведать информацию.

– Можете спрашивать, о чём хотите, почти обо всём! – Он сделал широкий приглашающий мах рукой.

– Ваш мир: он существует параллельно с нашим, на Земле? Вы люди вообще?

– Порадую Вас: никакой мистики! Вы до сих пор на своей, то есть нашей общей планете. Наш мир, ваш, ещё тысячи миров существуют одновременно во всех пространствах и временах. Это похоже на слоеный пирог с множеством слоев-миров. Миры могут соседствовать, взаимопроникать, даже воевать друг с другом, а могут никогда не встретиться и, не предполагая друг друга, существовать миллиарды лет. Мы люди, которые сначала преодолели возрастной порог в сто лет, потом в сто пятьдесят, а когда поняли, что жизнь можно питать подходящими источниками «тонкой энергии», стали жить бесконечно долго. Разумеется, не все, а лишь те, кто может позволить себе эти источники энергии.

С этими словами он многозначительно склонил голову, давая понять, что его «батарейка» сейчас сидит нарядная и ждёт, когда ей воспользуются.

– Вы проникаете в наш мир, крадете людей и питаетесь. У нас пропадают люди, дети, их ищут и не находят, а они здесь?

– Не всегда. Многие у вас пропадают по другим, совершенно тривиальным причинам. Детей мы не берём вовсе, потому, как объяснить, что от них нужно удается не всегда, да и энергия их, хоть и мощная, но недолговечная. Многие годы упорного труда по добыче тонкой энергии показали, что лучшие «доноры» – это молодые женщины без детей, ещё лучше незамужние. Я не согласен, что мы что-то «крадем, воруем, похищаем». Это не верное выражение. Мы просто берем необходимое, как вы берете у курицы яйца. Ничего личного.

Я содрогнулась от того, что у детей тоже когда-то высасывали энергию. Он затушил сигарету:

– На сегодня хватит. Давайте преступим.

Он встал за моей спиной, я закрыла глаза. Моя энергия перетекала от меня к Алькальду тонким светлым потоком, который имел нежно сиреневый оттенок. Я думала, что это мне снится, но, когда открыла глаза, увидела этот свет и свечение наяву.

– Об этом сиянии шла речь? – спросила я.