Помоги проекту - поделись книгой:
Странную парижскую квартиру этого странного писателя посещает множество людей (после чего все пишут о нем очерки, все рисуют его портреты). Иные отмечают в его поведении «продуманную оригинальность» и даже «известную хитрецу».
Книги Ремизова издавали в Париже по-русски и по-французски: в эмиграции он издал до 1957 года по-русски от 45 до 50 книг.
Добавим, что этот знаменитый писатель, похожий на горбатого гнома, был великий каллиграф и художество его ценил сам Пикассо.
Алексей Михайлович Ремизов с женой Серафимой Павловной
Антонина Нестеровская, бывшая балерина и супруга великого князя Гавриила Константиновича Романова, родилась в Петербурге в обедневшей дворянской семье, окончила (вместе с сестрой) школу Императорского балета и стала весьма скромной артисткой кордебалета в Мариинском театре. На сцене она стояла, как правило, где-то в самом последнем ряду, у рисованного задника, как говорили, «у воды»… Летом 1911 года, празднуя на даче в Стрельне свой день рождения, пассия последнего русского императора, талантливая, пробивная и удачливая Матильда Кшесинская, устроила для гостей пародийный спектакль-капустник, в котором крошечная «Нина» (как ее звали все) Нестеровская изображала царственную Екатерину Гельцер. Нина была в этой роли так смешна и пикантна, что один из гостей, великий князь Гавриил Константинович, совершенно потерял голову от прелестной, полупьяной, маленькой пародистки-балерины. Начался роман, что, впрочем, еще никак не должно было вести к браку, но уже Февральская революция полностью раскрепостила князей, так что в апреле 1917 года маленькая, курносенькая балерина вышла замуж за гиганта-князя. Кстати, в кровавой чехарде революции именно ей удалось однажды спасти жизнь князю, а позднее живым вывезти во Францию. Здесь супруги одними из первых среди Романовых занялись искусством высокой моды и открыли на улице Виала дом моды «Бери», просуществовавший до 1936 года.
Одна из мемуаристок вспоминала, что «в пожилом возрасте Антонина Рафаиловна напоминала больше русскую простолюдинку… Она всегда приносила моим детям шоколадные конфеты, за это мы прозвали ее «шоколадная княгиня».
Светлейшая княгиня Мария Феликсовна Романовская-Красинская более известна была в Петербурге, да и в Париже, как Матильда Феликсовна Кшесинская. Знаменитая балерина, звезда Императорского балета, она вызывала восхищение публики и даже самого П. И. Чайковского. Ей посчастливилось снискать любовь кавалеров самого высокого российского ранга: сразу три представителя императорской семьи были в нее влюблены, в том числе и будущий император Николай II. Самым верным из великих князей-кавалеров примы-балерины оказался образованный и молодой Андрей Владимирович, с ним она находилась в годы Гражданской войны на Кавказе, откуда и уехала с ним в эмиграцию, во Францию, где они обвенчались в 1921 году (ей было тогда уже около 50, да и сыну их было 19 лет). Они прожили в счастливом браке 35 лет, после чего Матильда Феликсовна (которая была на семь лет старше князя) прожила еще 15 лет вдовой и умерла 99 лет от роду. Она преподавала до старости, и ее парижская балетная студия пользовалась большим успехом.
Светлейшая княгиня Мария Феликсовна Романовская-Красинская несравнимо более известна как знаменитая балерина, звезда Императорского балета Матильда Феликсовна Кшесинская, вызывавшая восхищение даже самого П.И. Чайковского
Владимир Андреевич был сыном великого князя Андрея Владимировича и балерины Матильды Кшесинской, которые узаконили свой брак уже в эмиграции, в 1921 году (если только он не был сыном последнего русского императора, как считали некоторые). И Владимир Андреевич, и его матушка получили свои высокие титулы уже в эмиграции. Молодой князь увлекался идеями «младороссов» и даже состоял номинальным главой отделения «Молодой России» в Париже. Если верить воспоминаниям, князь был человек общительный, симпатичный, и за глаза все называли его Вова или даже вполне шутливо – «Вово де Рюсси» (Всея Руси Вова).
Прославленная петербургская актриса, благородная красавица Екатерина Рощина-Инсарова и в парижском изгнании продолжала изумлять театральные залы русской эмиграции.
Она была дочерью актера Н. Рощина-Инсарова и сестрою памятной моему поколению москвичей актрисы Веры Пашенной, вышла на театральные подмостки почти девочкой, играла в Киеве, потом в Астрахани, Пензе, у Корша в Москве, в Ростове-на-Дону, в Самаре, в московском Малом театре, в петербургской Александринке… В путь изгнания она двинулась с мужем-офицером графом Сергеем Игнатьевым в 1918 году, в Париже организовала свою труппу и при поддержке кн. Ф. Юсупова давала спектакли в парижском театре «Альберт». Играла она и на французском языке в театре Питоевых, участвовала в литературно-художественных вечерах, давала уроки мастерства (ее ученицами были Лиля Кедрова и Ани Вернье).
В 1926 году эмигрантский Париж отметил 25-летие сценической деятельности великой актрисы. Ее приветствовали Куприн, Бунин, Бальмонт, Тэффи, В. И. Немирович-Данченко, Зайцев (в тогдашнем Париже было кому приветствовать), а выступивший на юбилее Д. С. Мережковский назвал Екатерину Николаевну «одной из наших самых тонких и пленительных артисток» и выразил надежду «увидеть ее опять на милой старой Александровской сцене в свободном Петербурге». В 1928 году Екатерина Николаевна развелась с мужем, переехала в густо населенный русскими западный парижский пригород Булонь-Бийянкур, где ее соседом оказался писатель Борис Зайцев. Дочь писателя, Н. Б. Зайцева-Соллогуб, говорила мне, что Рощина-Инсарова была замечательная рассказчица». До самого 1934 года Екатерина Николаевна еще переписывалась с сестрой, В. Пашенной. Сестра и Вл. Немирович-Данченко звали ее вернуться в Москву. Она поостереглась.
В последний раз она выступала в 1957 году – на вечере памяти Надежды Тэффи. Тогда же она перебралась на жительство в пригородный Кормей-ан-Паризи (где был русский старческий дом).
Парижский фотограф Евгений Германович Рубин подарил мне номер газеты «Европейский вестник», где печатались его воспоминания. Из них я и узнал, что отец его Герман Рубин был австрийским подданным и чиновником австрийского консульства в Киеве. «И он и моя мать, – вспоминал Евгений Рубин, – были страстными театралами и актерами-любителями, как это было весьма распространено в России. Все их свободное время посвящалось участию в любительских спектаклях и всему, что было с ними связано, – читкам, репетициям с последующими ужинами в клубах и ресторанах. Затем, во время сезона, были театральные премьеры иностранных гастролеров… я почти не видел моих родителей…»
Потом Герману Рубину предложили выгодный бизнес в Москве, и семья переехала в старую столицу: «После недели в гостинице «Люкс» на Тверской, – пишет Евгений, – когда я уже успел оценить по достоинству филипповские пирожные и не менее знаменитую пастилу у Белова, мы переехали в квартиру у Патриарших Прудов с полным комфортом и телефоном, номер которого я помню до сих пор – 5.49.05». (Вот какая бывает память у человека в 97 лет!) Понятно, что и здесь маленький Женя больше общался с гувернантками, чем с родителями…
А потом все рухнуло, семья оказалась в эмиграции. В Париже Герман Рубин торговал картинами, был знаком с Коровиным и вообще со «всем Парижем», так что под березами Сент-Женевьев-де-Буа у него множество знакомых…
Мой знакомый, симпатичный фотограф Женя, последовал за отцом, чуть не дотянув до столетия.
Отцом Панталеона Всеволодовича Руднева-Варяжского был флигель-адъютант Его Величества контр-адмирал Всеволод Федорович Руднев-Варяжский (1855–1913), командовавший в морском бою под Чемульпо (1904 год) легендарным крейсером «Варяг» («Врагу не сдается наш гордый «Варяг», пощады никто не желает…») и в награду за свой подвиг удостоенный второй половины своей фамилии. Сын его Панталеон Всеволодович, рожденный через год после сражения, кончил свои дни в изгнании.
На исходе седьмого десятка жизни былая звезда немого кино, актриса и писательница Лидия Дмитриевна Рындина рассказала в эмигрантском альманахе о дорожном знакомстве, перевернувшем всю ее жизнь. Ей было 24 года, она училась живописи в Варшаве, но мечтала об актерской карьере. Возвращаясь однажды из летней поездки в Германию, они с отцом сели близ границы в переполненный вагон поезда, и благородный русский джентльмен уступил место ее отцу, а сам проговорил с нею полтора часа в коридоре. «Полтора часа разговора в полутемном коридоре вагона решили всю мою дальнейшую судьбу», – вспоминала полвека спустя Лидия Рындина. Молодой ее попутчик оказался известным московским издателем, редактором и поэтом Сергеем Соколовым, писавшим под псевдонимом Сергей Кречетов, но более известным в московском художественном мире под именем возглавляемого им издательства – «Гриф». Между Грифом и Лидией завязалась переписка, она сообщила ему, что мечтает о сцене, и он пригласил ее в Москву. После ее приезда Сергей развелся со знаменитой Ниной Петровской, которая в этот период избавлялась от тяжкой любви к А. Белому и вступала в не менее тяжкий период любви к В. Брюсову. Став женой С. Соколова-Кречетова, молодая Лидия попала на самый Олимп Серебряного века, познакомилась и с Брюсовым, и с Бальмонтом, и с Мейерхольдом, и с графом A.A. Бобринским, и с Федором Сологубом, и с Вячеславом Ивановым, и с H.H. Евреиновым, и с Тэффи, и с Саввой Мамонтовым… Она стала актрисой и звездой немого кино.
Знаменитая красавица Лидия Рындина прожила на свете больше 80 лет. После войны она печатала рассказы и воспоминания в «Возрождении», однако последний ее роман так и остался неопубликованным.
Помню, как однажды в Москве, застигнутый дождем у Никитских ворот, я укрылся в только что открывшем двери для публики музее Горького, в бывшем особняке Рябушинского. Это был дом с привидениями. Плотно окруженный палачами и шпионами, Горький жил здесь в последние, самые трагические годы своей жизни, в которые «буревестник революции» стал уже безоглядным «певцом Беломорканала». В музейной столовой в пору моего визита был особо выдвинут стул, на котором сиживал в гостях у классика сам «культ личности». Сиденье посетителям уже разрешалось не целовать, но человек с безошибочным выраженьем лица сопровождал редких экскурсантов, пытаясь подслушать их реплики, а потом настоятельно просил записывать в «книгу гостей» свои имена и адреса. По множеству мелочей заметно было, что Горький, живя здесь, с упорством пытался улучшить интерьеры дома – затянул митинговым кумачом камин, над беломраморной лестницей наставил горшков, подаренных ему узбекскими хлопкоробами, – видно было, что ему было не только страшно здесь, но и неуютно. Позднее я прочел у ученого московского автора, что «Горькому не импонировал изысканный аристократизм модерна, к тому времени уже и вышедшего из моды. Как-то он назвал дом «нелепым». Но просторные помещения и их расположение устраивали писателя, который о себе говорил: “Я не человек, я – учреждение”». Интересно, как нравился дом посещавшим его ежедневно людям из настоящего «учреждения», скажем, тов. Ягоде, который предпочитал бывшую молельную комнату, где невестка Горького устроила свое ателье. О прежних хозяевах, которые жили здесь до интеллектуала Горького и которые доверили сооружение особняка архитектору Ф. Шехтелю, экскурсовод здешний, помнится, отозвался небрежно, как о купцах и буржуях, не способных понять прекрасное… И вот прошло два десятка лет, и вот могила этих таинственных Рябушинских передо мной… Нет среди них только самого активного из братьев (всего у их отца, знаменитого фабриканта, было шестнадцать детей), виднейшего промышленника, банкира и политического деятеля Павла Павловича Рябушинского (он умер от туберкулеза в 1924 году и похоронен на парижском кладбище Батиньоль). Зато здесь погребен младший брат, Владимир Павлович, промышленник, банкир, искусствовед, писатель, непримиримый враг большевизма. Он родился в Москве, получил образование в Московской практической академии коммерческих наук, затем стажировался в знаменитом Гейдельбергском университете в области истории философии, литературы и искусства, после чего, считая себя подготовленным к серьезной работе, вступил в семейное дело («Товарищество мануфактур П. М. Рябушинского с сыновьями», капитал 5 миллионов рублей). Было ему тогда чуть больше двадцати. Через несколько лет он уже был директором правления Харьковского Земельного банка, совладельцем банкирского дома «Братья Рябушинские», а позднее – председателем правления Московского акционерного коммерческого банка. Он был монархист, вошел вместе с братом в «Союз 17 октября», занимал видный пост в Прогрессивной партии. На его средства был издан двухтомник «Великая Россия» под редакцией П. Струве.
Владимир Рябушинский ушел добровольцем на фронт в Первую мировую войну, был ранен и награжден Георгиевским крестом. Эмигрировав, осел во Франции, где, в отличие от брата Павла, активной роли в политике не играл. Как и предки его и братья, он был старообрядец Рогожского прихода и в эмиграции отдавал силы сохранению русского духовного наследия. Это он привлек лучших художников и искусствоведов (И.Я. Билибина, Д. Стеллецкого, A.A. Бенуа, П. Муратова, кн. Г. Трубецкого, кн. С. Щербатова) к созданию общества «Икона», которое он возглавлял до конца своей жизни. В эпоху, когда в России гибли иконы и церкви, Владимир Павлович создал общество, ставившее целью сберечь и развить традиции русского иконописания. Общество организовало по всему свету больше тридцати выставок, и русская икона стала завоевывать мир. «Эмиграция, – писал В. Рябушинский, – принесла с собой или, вернее, в самой себе идею и веру христианского православия и приняла, поняв его значение, возрождение иконописания». По убеждению Рябушинского, старообрядчество должно было помочь сохранению в целости народного духа в «подъяремной России». Рогожско-гейдельбергский идеалист, Рябушинский верил в здравый смысл русского мужика, в его сметливость, терпеливость, выносливость, а корнем этой веры была для него привязанность русского народа к основам древнего русского благочестия, которое, по мысли Рябушинского, пронизывало весь быт, да и самую экономику старой России. Недаром же такую роль сыграли в этой экономике благочестивые старообрядцы. В. Рябушинский объяснял кризис западного религиозного искусства глубоким кризисом веры, который переживал Запад. Привлекая в свои споры труды французских теологов и искусствоведов, Рябушинский не уставал выводить основы религиозного искусства:
«Существует иерархия красоты: на низу лестницы – пригожее, хорошенькое, миленькое, потом идет красивое, прекрасное – всем этим можно восхищаться, но, конечно, все это все-таки от царства плоти и души, но не духа. Идем выше по лестнице – вступаем в область возвышенного – горы, снежные вершины, и еще дальше – звездное небо, бесконечность разверзается перед нами – преддверье духа – небо над нами и нравственный закон внутри нас. Много грехов простится Канту за его слова: “Все это Красота, и дальше, выше и выше, вступаем в область неисповедимого”».
На одной из последних фотографий В. Рябушинского бородатый, слепой старик убеждает в чем-то собеседников. Жесты его темпераментны, а на столе, среди бумаг, – его палка слепца. После пылкой речи он непременно вспоминает о допущенных им резких фразах или критических выпадах и глубоко кланяется, извиняясь перед теми, кого, может, ненароком обидел…
Дмитрий Павлович Рябушинский был на девять лет моложе брата Владимира. Он окончил с золотой медалью ту же Практическую академию, что и братья. Курс механики у него читал «отец русской авиации» Н. Жуковский. После Гейдельберга, Франции и кругосветного путешествия Дмитрий твердо решил заняться наукой. Жуковский посоветовал своему ученику начать с создания аэродинамической лаборатории. Так создан был Кучинский аэродинамический институт, обогнавший во многом тогдашние европейские заведения такого типа. В революцию, среди грабежей и пожаров, Рябушинский сумел сберечь для страны институт, но сам едва не погиб в подвалах ЧК. Уцелев, уехал во Францию, где он пригодился мировой науке. В мае 1954 года ученые всех стран (за исключением России) праздновали в Сорбонне 50-летие научной деятельности Дмитрия Рябушинского. За полвека он напечатал две сотни научных работ по аэродинамике, астрофизике, математике, теоретической физике, и еще, и еще. Рябушинский был одним из основателей Русского высшего технического училища во Франции, преподавал в нем, был председателем Совета профессоров. Был он и председателем Русского научно-философского общества во Франции, возглавлял европейский комитет по изданию книги о вкладе российской эмиграции в мировую культуру… Покоится он в окружении выдающихся русских авиаторов под березами Сент-Женевьев…
Дочь его, Мария Дмитриевна, была художницей. Художников, впрочем, среди Рябушинских было несколько. Начать следует с шестого по счету брата Дмитрия Рябушинского знаменитого Николая: он был меценат, издатель «Золотого руна», живописец, участник группы «Голубая роза». В Париже он держал великолепный антикварный магазин близ Елисейских полей, который, по воспоминаниям его старого друга, был «полон самой превосходной стариной», а потом открыл второй и третий. Жил в старости близ Ниццы, в Болье, умер и был похоронен в Ницце. Его брат Сергей изучал скульптуру в Германии и в Париже, выставлял скульптурные изображения животных. Искусством занималась и супруга Дмитрия Павловича Рябушинского – она была музыкальный критик… Так что не одни порядочные купцы, фабриканты, банкиры вышли из Рябушинских.
Но все эти люди не нужны были тогда России. Им место было в изгнании. Мудрый Ленин назначил тогда руководить всей московской промышленностью свою нежную, но слабую возлюбленную, и, конечно, очень скоро пришлось ее снимать… Так продолжалось все 80 лет. Их можно назвать – «80 лет без Рябушинских».
С
Лев Борисович был сыном одного из самых фантастических персонажей минувшего века Бориса Савинкова – революционера, политика (хитрый Черчилль был от него в восторге), известного писателя (сама 3. Гиппиус сочинила для него литературный псевдоним – В. Ропшин) и, конечно, террориста, который, запутавшись в собственных интригах, попался в ловушку ГПУ (носившую кодовое название «Синдикат-2»). Вот тут уж, выжатый чекистами как лимон, он и был ими прикончен в подвалах Лубянки. Так что бедный Левушка был безотцовщина, сын убитого террориста и с ранних лет рос в до предела политизированном окружении. Его вдовевшая матушка (тоже из былых террористок) снова вышла замуж, на сей раз за Юрия Ширинского-Шихматова, сына бывшего обер-прокурора Синода. Юрий Алексеевич, некогда блестящий кавалергард, тонкий знаток лошадей и породистых собак, был в двадцатые годы парижским таксистом, ультранационалистом, издателем, публицистом и политиком сменовеховского толка. Сменовеховство (поворот от прежних либеральных идей к большевизму и национал-большевизму) вообще носилось тогда в воздухе, так что неудивительно, что в 1937 году Сергей Эфрон завербовал молодого Льва Савинкова и отправил его по линии НКВД в Испанию (не столько «сражаться на стороне республиканцев», сколько искоренять троцкизм, не хуже франкистов истребляя тех же самых республиканцев). Лев Борисович дружил с дочерью Марины Цветаевой Ариадной Эфрон (такой же, как и он, советской «разведчицей»). Когда в послевоенном 1945 году советские «органы» вылавливали на парижских улицах «невозвращенцев» для отправки их в лагерь Борегар, Лев Борисович, по сообщению историка М. Горбовой, выполнял для них функции информатора и впервые носил чекистские погоны…
В довоенном Петербурге молодая Юлия Леонидовна Сазонова-Слонимская, сестра поэта Михаила Слонимского, была известна в литературных кругах, сотрудничала в журнале «Аполлон», создала первый в Петербурге театр марионеток, посещала богемное кабаре «Бродячая собака». Она, впрочем, и в парижской эмиграции не скучала: руководила Театром марионеток, сотрудничала в газете «Последние новости», иногда преподавала в Колумбийском университете в США. В 1942 году Ю.Л. Сазонова опубликовала в американском «Новом журнале» свою переписку с Рильке.
Владимир Федорович Саливон был певец. Он пел в митрополичьем хоре регента Н.П. Афонского в кафедральном соборе на рю Дарю. Митрополичий хор, которым Н. П. Афонский руководил 22 года, давал концерты по всему миру, а в 1928 году занял первое место на объединенном концерте европейских хоров в Антверпене. В 1934 году хор записал две пластинки церковной музыки с Шаляпиным. Первая пластинка в тот же год получила премию на Международном конкурсе в Париже, а вторая – премию в Нью-Йорке, где вместе с лучшими записями серии «Золотой век музыкального искусства» была замурована в стене Музея современного искусства.
По свидетельству о. Бориса Старка, у Владимира Федоровича был изумительный бас. Остаток жизни В.Ф. Саливон доживал в Русском доме Сент-Женевьев-де-Буа.
Сергей Григорьевич Сватиков был ученый-историк, общественный деятель, политик, публицист. Он окончил гимназию в родном Ростове-на-Дону, а с юридического факультета Петербургского университета был отчислен за участие в студенческих волнениях. Пришлось кончать курс в старом добром Гейдельберге, где он и получил звание доктора философии. Потом С.Г. Сватиков активно сотрудничал с социал-демократами (в частности, с Плехановым), писал политические статьи, выпускал брошюры, книги – исторические труды. После Февральской революции С.Г. Сватиков руководил милицией, потом был послан за границу для ликвидации заграничной агентуры царского Департамента полиции, выступал в английском парламенте и встречался с Пуанкаре, допрашивал секретных агентов царской охранки, и потом поведал об их тайнах в книге «Русский политический сыск за границей». После Октября С. Сватиков сотрудничал с генералами Алексеевым, Корниловым и Деникиным, а после поражения Деникина остался в Париже, где он оказался в ту пору в служебной командировке. В годы эмиграции он был членом правления Тургеневской библиотеки, часто выступал с докладами (очень любил выступать перед детьми, например читал для них вслух «Нос» Гоголя в Тургеневской библиотеке), много сотрудничал в печати, а в 1924 году выпустил солидный труд «Россия и Дон» (работу субсидировало Донское казачье войско). В 1934 году С. Сватиков выступал экспертом и свидетелем на Бернском процессе по делу об изготовлении знаменитой полицейской фальшивки «Протоколы сионских мудрецов». На основании полученных им из первых рук сведений С. Сватиков доказывал, что знаменитые «протоколы» были изготовлены агентами полиции по поручению заведующего русской заграничной агентурой П. Рачковского.
Юлий Федорович Семенов был известный в эмиграции общественно-политический деятель, журналист и мемуарист. После ухода Петра Струве с поста редактора газеты «Возрождение» на этот пост был приглашен Ю. Ф. Семенов. «Возрождение» была в то время второй по значению эмигрантской газетой, сильно, впрочем, уступавшей по всем показателям (кроме уровня отдела литературы) самой популярной парижской газете – «Последним новостям» П.Н. Милюкова. «Возрождение» было основано при финансовой поддержке нефтяного магната А.О. Гукасова. Оно замышлялось как умеренно-консервативный, монархический орган, но после ухода из газеты П. Струве газета стала открыто монархической, адресованной малообразованному читателю, хотя и имела прекрасный литературный раздел, где сотрудничали Ходасевич, Зайцев, Шмелев, а иногда и Бунин. Газета потеряла, однако, многих читателей… В 30-х годах она открыто приветствовала победу на выборах в Германии Гитлера и успехи профашистских организаций в других странах. «Возрождение» никогда не достигало такой популярности, как его главный конкурент «Последние новости», о чем сокрушенно писал в своих мемуарах сам Семенов, обвинявший в своей бездарности некие «масонские» элементы эмиграции…
После 1947 года «Возрождение» выходило в форме журнала, в нем сотрудничали С. Мельгунов, И. Тхоржевский и многие другие. В «Возрождении» этой поры можно найти много интересных очерков о межвоенном периоде жизни эмиграции. Впрочем, Ю. Ф. Семенова тогда в «Возрождении» уже давно не было.
Еще в 1918 году, в Кисловодске, сын генерал-майора свиты Е. И. В., юный Кирилл Шевич примкнул к группе молодых монархистов вместе со светлейшим князем Владимиром Голицыным, Сергеем Плаутиным, Владимиром Авьерино… С 1930 года Кирилл Шевич вместе с другими молодыми людьми «национального духа» покинул паству митрополита Евлогия и стал посещать промосковскую Трехсвятительскую церковь на рю Петель.
Свою дружбу с бывшим главой младороссов, кончившим карьеру в недрах Московской патриархии, о. Сергий Шевич сохранил до конца. В 1977 году он отслужил в Париже панихиду по главе-неудачнику.
Родилась Зинаида Серебрякова в отцовском имении Нескучное (Курской губернии) и росла не скучала. Уже дед ее и прадед были славные русские архитекторы, отец – скульптор (Е. Лансере), мать (урожденная Бенуа, сестра Александра Бенуа) тоже была художница, да и брат был живописцем-«мирискусником» (тоже Е. Лансере). Вот и Зинаида училась на художницу, путешествовала по Италии, Швейцарии, Крыму, писала портреты, пейзажи, участвовала, еще совсем молоденькой, в знаменитых выставках, даже Третьяковка покупала у нее картины. Она счастливо вышла замуж, в 23 года родила сына, совсем еще молодой, вместе с Остроумовой-Лебедевой и другими художницами была выдвинута в Академию, да только выборы не состоялись: грянула Октябрьская катастрофа…
Потеряв мужа, Зинаида укрылась в трогательной своей деревне, среди любящих крестьян, которых продолжала любовно писать не уставая, но трогательные некогда крестьяне подожгли ее усадьбу… Молодая вдова уехала в Харьков, с ходу включилась в работу, что-то организовывала, поднимала чей-то художественный и культурный уровень, писала картины, выставлялась, но жить становилось все трудней, все страшней. В 1924 году она уехала в Париж для устройства выставки и больше не вернулась.
Автопортрет у зеркала
Еще 40 лет выпало ей трудов, выставок, удач, путешествий (в том числе и в сладостное Марокко). Вместе с сыном-художником, Александром Борисовичем Серебряковым, оформляла она баронскую виллу под Брюсселем, выставляла картины во всем мире, а незадолго до смерти, после 1965 года, выставлялась и в Москве, и в Ленинграде, и в Киеве, и в Новосибирске. Сын ее работал в кино и в театре, расписывал дворцы и замки, а за 10 лет до смерти устроил вместе с сестрой-художницей (Екатериной Борисовной, которая живописи училась уже в Париже – у матушки) ретроспективную выставку в Париже, а еще позднее – в Нью-Йорке. Упокоился он недавно и был похоронен близ матери.
Доктор Серов был опытный русский врач и перевидал в своем кабинете в натуральном виде чуть не всех видных деятелей эмиграции. Например, нередко видывал И. А. Бунина. Иван Алексеевич Бунин был до крайности мнительным и часто ходил по врачам. В дневнике В. Н. Буниной есть запись за 1928 год: «Серов нашел, что у Яна ослаблено сердце, что и раздражительность от этого, а не от печени. Спрашивал, не заботит ли его что. Он сказал, что, как не заживающая рана, его гнетет мысль о работе. Совет: на время постараться забыть».
Поделиться книгой: