Помоги проекту - поделись книгой:
О 20-летнем Николае Мхитарианц-Мхитарове памятка воинов, павших в рядах французской армии и Сопротивления, сообщает следующее:
«Юноша замечательного ума и энергии. Пользовался большим влиянием на школьных товарищей. Только что сдал экзамены на аттестат зрелости.
Арестован в марте 1944 г. при исполнении боевого задания для Сопротивления, расстрелян 15 июля того же года во дворе тюрьмы Сайте. Услышав его русское имя, офицер республиканской гвардии, женатый на русской, подошел к нему и тихо спросил, не желает ли он что-либо передать своей семье. Мхитаров вынул из своего бумажника фотографию и написал:
Что до французской полиции, то она рьяно выполняла свой коллаборационистский долг в эти последние месяцы немецкой оккупации (запасаясь одновременно на будущее справками об «участии в Сопротивлении»).
В довоенную пору в «большом» петербургском свете эпиграммы блестящего офицера лейб-гвардии Владимира Мятлева были у всех на устах. Они были смешными, зачастую злыми и неуважительными, метили очень высоко, но до времени все прощалось насмешнику, и слава его была немалой. Когда же Мятлев задел кого-то, кого нельзя (Высочество или Величество), его сослали в деревню, откуда он немедленно отозвался:
Бывший острослов кончил свой век в больничном коридоре старческого дома в Сент-Женевьев-де-Буа в середине 40-х годов, где он «находился в состоянии полнейшего маразма. Он никого не узнавал, впал в совершенно животное состояние. Ни одна сиделка, ни одна уборщица не соглашалась убирать его комнату… Ничего не осталось от блестящего лейб-гусара, и его смерть явилась для всех большим облегчением».
Н
Княжна Наталья Алексеевна Шаховская, дочь статского советника князя Алексея Николаевича Шаховского и княгини Анны Леонидовны (урожденной фон Книнен), внучка тайного советника и сенатора князя Николая Ивановича Шаховского и княгини Натальи Алексеевны (урожденной княжны Трубецкой), правнучка генерала, члена Государственного совета Ивана Леонтьевича Шаховского и княгини Софьи Алексеевны (урожденной графини Мусиной-Пушкиной), была замужем за известным музыкантом, композитором и музыковедом Николаем Дмитриевичем Набоковым (они с мужем были ровесники, оба родились в 1903 году), двоюродным братом прославленного русско-американского писателя Владимира Набокова. В начале 30-х годов Наталья с мужем уехали в США, и это у Натальи Алексеевны останавливались Владимир и Вера Набоковы по приезде в Нью-Йорк в 1940 году. Позднее супруги Наталья и Николай Набоковы развелись. Энергичный и обаятельный Николай Набоков женился еще неоднократно, и каждый раз его робкий кузен-писатель восклицал по этому поводу в письмах (то ли восхищенно, то ли испуганно): «Ник опять женится!»
Наталья Алексеевна работала на радиостанции «Голос Америки», растила сына Ивана и умерла в США. Ее сестра, Зинаида Алексеевна Шаховская (писательница, журналистка, редактор «Русской мысли», вдова С. С. Малевского-Малевича), перевезла прах Н. А. Набоковой во Францию. Сын Натальи Алексеевны и Николая Набокова, Иван Николаевич Набоков, жил в Париже и был известен в издательских кругах.
С этим на редкость обаятельным человеком я познакомился 40 лет тому назад на коктебельской набережной южным вечером, когда море и горы так чудно меняют там свой цвет каждые четверть часа… Конечно, я слышал о нем и раньше, еще восторженным школьником читал его знаменитый роман о войне (книга «В окопах Сталинграда», как считают и ныне, очень честная, а может, даже и лучшая книга о минувшей войне), читал забавную (придуманную, конечно) байку о визите в дом Булгаковых на Андреевском спуске и, наконец, его нашумевшие очерки о зарубежных поездках – во Францию, в Италию, в США: как я теперь понимаю, вполне советские, поскольку вполне «антисоветские», безоглядно восторженные, достаточно поверхностные, но до крайности симпатичные, искренние. Да он и человек был веселый, добрый и смелый тоже – за его смелые зарубежные восторги ему досталось, кстати, потом от грубого литературознавца Н.С. Хрущева. Любопытно, что, и живя потом во Франции, он продолжал писать о Западе так же восторженно и поверхностно, как раньше. Меня это уже, признаюсь, слегка коробило, впрочем, готов признать, что он был прав, а я не прав: Некрасов был легкий человек и умел радоваться жизни в любой ситуации, может, за это его и любили. Что же до нашего с ним общения в Коктебеле, то я, непьющий, провожал его обычно до винного ларька и сдавал другим почитателям, пьющим собеседникам, с которыми ему было веселей. А все же и нам удавалось каждый раз поговорить хоть немного: какой благородный и смелый был человек в те еще пуганые времена…
Однажды, приехав из Франции на Украину, я отдыхал с сыном в Доме писателей под Киевом (в Ирпене, воспетом Пастернаком). И вот как-то в столовой ко мне подошла очень пожилая и очень нервная киевская поэтесса (ее звали Рива Балясная) и спросила, как там Вика в Париже (все знакомые звали его Вика). Дослушав мой рассказ, она сказала, что Вика самый благородный человек на свете. Когда ее травили в Союзе писателей по причине ее расовой неполноценности (получили они такое указание из Москвы), то писатели стали обходить ее стороной, никто с ней не здоровался, все боялись до смерти, а Вика приехал к ней домой, утешал ее, помогал. Он был очень порядочный человек – это так ценно, особенно в ту эпоху подлости, предательства и страха. И такое не сходит с рук. Самого Некрасова стали позднее травить партийные власти и в Киеве, и в Москве, у него был обыск дома, за ним следили «органы», а в 1974 году он был выслан из России на Запад. «И вот если начнется снова… Что вы думаете?» – спросила старая поэтесса и пошла прочь, махнув рукой, потому что я медлил с ответом.
В эмиграции Некрасов написал еще несколько книг. Он немножко печатался в журналах и не слишком нуждался, потому что имел должность в журнале «Континент» у Максимова, иногда выступал на «Свободе». Он жил с семьей, его опекали две милые и небедные русские парижанки – Жанна и Неля, у него было множество друзей и всегда хватало собутыльников. Посещали его и приезжие друзья – москвичи и киевляне. Он обладал запасом оптимизма и, главное, терпимости, что не часто бывает с русскими, особенно с русско-советскими людьми…
Он умер от рака 76 лет от роду. Мне рассказывала Вера Семеновна Клячкина, что ей позвонила ее старшая сестра и спросила, нельзя ли в могилу их покойной сестры Ромы положить русского писателя, говорят, очень хороший человек. Сестры Клячкины дали согласие, и Виктора Платоновича положили в могилу Ромы Клячкиной (№ 2461), ибо места на русском кладбище не было… Слушая Веру Семеновну, я вспоминал здешние рассказы о том, что надменный Набоков не захотел повидаться с Некрасовым, и я подумал, что судьба подшутила снова. Когда-то в Берлине молодой Володя Набоков влюбился в прелестную Рому Клячкину и даже делал ей предложение, но получил отказ: была влюблена в молодого поэта-турка. А теперь в могилу прелестной Ромы положили нашего милого Вику Некрасова… Впрочем, позднее его все же перезахоронили.
Михаил Федорович Нечитайло-Андреенко был родом из Херсона, учился живописи в Петербурге, до революции участвовал в столичных художественных выставках, эмигрировал в Румынию, позднее переехал в Прагу, где оформлял театральные спектакли, а еще позднее уехал в Париж.
В своей живописи он развивал идеи кубизма и конструктивизма, позднее работал в традициях парижской школы и, как считают знатоки, испытал влияние Кости Терешковича, сына доктора Терешковича, главного врача знаменитой психушки – Канатчиковой дачи, что под Москвой.
Владимир Николаевич Николаев был внуком императора Николая I, родился в Петергофе, 16 лет от роду вступил добровольно в гренадерский кавалергардский полк, дослужился до звания полковника, сопровождал последнего русского императора во время его визита во Францию (в 1913 году) и был награжден орденом Почетного легиона. Позднее он участвовал в Первой мировой войне и получил чин генерал-майора. Женат он был четыре раза. Третья его жена, дочь генерал-лейтенанта Д. С. Заботкина, умерла от голода в Ленинграде в 1925 году, после чего Владимир Николаевич женился на ее сестре Марии Дмитриевне. Многочисленное потомство Владимира Николаевича расселилось по средиземноморскому берегу Франции (Тулон, Бандоль, Олюль), внуки его женились на француженках (а одна из племянниц даже вышла за марокканца и живет в Марокко), и вряд ли они даже помнят о примеси императорской крови в своих жилах.
Собственные польские имя и фамилия (он был из ссыльных поляков, которых так много было в Сибири) так не нравились Ивану Ивановичу, что он ими никогда не пользовался: пользовался лишь придуманным им псевдонимом. Родился он в Восточной Сибири, учился в техническом училище в Омске, в военной школе в Иркутске, служил офицером на Первой мировой войне, служил в Добровольческой армии на Гражданской, был произведен генералом Врангелем в полковники. В молодости Иван Иванович исходил пешком и изъездил Сибирь, потом добрался через Болгарию во Францию, учился в Богословском институте, женился на племяннице писателя Ивана Шмелева, писал стихи – о Сибири, о тундре, о снегах, о льдах, о камнях и птицах.
Высоко отозвался о стихах И.И. Новгород-Северского литературовед проф. М. Гофман: «Ив. Новгород-Северский – поэт совершенно особенный, не похожий ни на кого другого, ни на предыдущих поэтов, ни на своих современников, но настоящий Божьей Милостью Поэт».
Вальтер Федорович Нувель был до революции композитор-любитель, эстет и чиновник особых поручений канцелярии Министерства императорского двора. Он посещал в Петербурге самые разнообразные сборища богемы. Поэт Владимир Пяст так описал его в своих мемуарах: «Человек маленького роста, с довольно большими усами, эстет с ног до головы, одетый с особым изяществом, куривший особенные папиросы…»
Неудивительно, что именно такой человек попал вскоре в окружение Сергея Дягилева, вошел в «мозговой трест» его антрепризы, а позднее написал книгу о Дягилеве. Все звали его в окружении Дягилева «Валечка Нувель».
Под этим ни на одно не похожим здесь надгробьем, под каменной мозаикой восточного ковра, покоится один из самых славных танцовщиков и балетных постановщиков минувшего века – Рудольф Нуреев. «Бедный татарский мальчик» из семьи отставного замполита, родившийся в поезде близ берегов Байкала, увидел в пору голодного детства в Уфе свой первый балет (самый голодный год моего детства и первый в жизни увиденный мною балет тоже пришлись на холмистую Уфу, но это не привело меня на сцену, так что не будем преувеличивать роль детских впечатлений) и возмечтал стать танцовщиком. Он и стал им благодаря таланту, упорству, честолюбию, дерзости. Танцевать учила его в Уфе ссыльная дягилевская балерина. Потом были Уфимский театр оперы и балета и новая большая победа: он поступил в славное балетное училище в Ленинграде. И вот уже сцена Кировского балета, мечты о дальних странствиях (знакомые вспоминали его заносчивую фразу: «Я буду танцевать в «Гранд-Опера», а вы будете всегда тут коптеть») и, наконец, его первые гастроли в Париже. Здесь он (едва ли не единственный из танцовщиков, кто удосужился выучить хоть один «иностранный» язык – английский) знакомится с французскими коллегами, с высокопоставленными балетоманами и юной поклонницей из богатой чилийской семьи (Кларой Сент). Он днем и ночью бродит в их компании по Парижу, покупает театральные парики, и те, кому положено следить за «поведением советского человека за границей», решают, вместо продолжения его выступлений в Лондоне срочно отправить Нуреева назад в Россию. Ему сообщают об этом перед самым отлетом, уже в аэропорту Ле Бурже, откуда труппа улетала в Лондон. По просьбе Нуреева французские друзья, пришедшие на проводы, вызывают в аэропорт Клару Сент, а она предупреждает местную полицию, что ее русский друг хочет просить политического убежища во Франции. Полицейские входят в кафе и пристраиваются у стойки, но Нуреев сидит неподалеку в зале под охраной двух дюжих стражей. Прыжок в аэродромном кафе становится одним из самых важных па в жизни танцовщика. Этим отчаянным прыжком к свободе Нуреев преодолевает расстояние от стула до стойки. Прежде чем его стражи опомнились, Нуреев успел воззвать к французскому закону, требуя свободы…
Судьба его сложилась на Западе счастливо. По выражению одного из биографов (о нем написано больше дюжины книг и сотни статей), Нуреев, подобно Анне Павловой, не гастролировал разве что в Антарктике. Успех его на величайших сценах мира был триумфальным, у него были великие партнерши (вроде Марго Фонтейн), и уже через два года после бегства он поставил в лондонском Королевском балете сцену из «Баядерки» и стал видным постановщиком. Чуть не десять лет кряду был он балетмейстером парижского Пале Гарнье (того самого, что у нас называют Гранд-Опера). Он богател, покупал виллы, поместья, дома, квартиры, острова, картины… У него были три большие любви (к мужчинам, как водится у выпускников балетных школ) и множество увлечений. Он небрежно отмахнулся от смертельной угрозы СПИДа – и пал его жертвой…
В 1992 году, изможденный болезнью, он ставил в Париже балет «Баядерка». Тот самый, в котором он, еще танцовщиком Кировского театра, в последний вечер перед побегом танцевал в Париже – в июне 1961 года. Теперь Нуреев принял поздравления (и орден), лежа на походной койке. Его воистину устрашающая фотография, помнится, появилась тогда во всех французских газетах. Он казался олицетворением СПИДа…
Поклонники балета или просто собратья по сексуальному предпочтению до сих пор устраивают панихиды на его могиле. Нуреев завещал учредить на его деньги стипендии для танцовщиков и передать часть его наследства на медицинские исследования. Денег, конечно, хватило ненадолго.
Под этим, ни на одно не похожим здесь надгробием, под каменной мозаикой восточного ковра покоится один из самых блестящих танцовщиков и хореографов минувшего века – Рудольф Нуреев
О
33-летняя красавица княгиня Вера (Вики) Оболенская была во время немецкой оккупации одним из организаторов резистантской сети информации. Она была арестована 17 декабря 1943 года и во время непрестанных двухнедельных допросов держалась (по свидетельству немцев) с удивительным мужеством. Гестаповцы склоняли ее к сотрудничеству, напоминая, что они ведут войну лишь против коммунистов и евреев, но молодая княгиня Оболенская отвечала:
– Я русская и всю свою жизнь прожила во Франции. Я не предам ни свое отечество, ни страну, давшую мне приют… Я верующая христианка, и потому я не могу быть антисемиткой… Вам этого не понять.
Она, единственная из всех арестованных, отказалась просить о помиловании и была казнена в тюремном дворе.
Князь Николай Александрович Оболенский участвовал во французском Сопротивлении, был заключенным нацистского лагеря Бухенвальд. Связной в Сопротивлении была и его жена Вера (Вики) Оболенская. Вернувшись в Париж, князь долго ждал возвращения любимой жены. Она не вернулась. Она была казнена нацистами в берлинской тюрьме. Князь Николай Оболенский постригся в монахи, был рукоположен в священники, позднее стал архимандритом…
Николай Оболенский писал стихи. Некоторые из них были напечатаны в 1947 году в коллективном сборнике Объединения молодых деятелей русского искусства и науки.
На надгробной плите Николая Оболенского (на участке легионеров) стоят также имена его героини-жены Вики Оболенской (похороненной где-то в Берлине) и его старшего друга, французского генерала Зиновия Пешкова (он был урожденный Свердлов, брат Якова Свердлова, но был крещен в молодости и носил фамилию, подаренную ему его «приемным отцом» М.Горьким).
Вместе со старшей сестрой Верой Елена Кирилловна держала в Париже пансион для обучения хорошим манерам девиц из богатых семей, а позднее помогала сестре в создании Русского дома в Сент-Женевьев-де-Буа.
Псаломщик и регент хора Богословского института на Свято-Сергиевском подворье, выдающийся знаток русского церковного пения, певец и чтец Михаил Михайлович Осоргин был также видным общественным и церковным деятелем и успел приобрести немалый опыт российской жизни, прежде чем уехать в эмиграцию, а еще позднее, к концу первой четверти нашего бурного века, водвориться на холме знаменитого Свято-Сергиевского подворья, что на северной окраине Парижа.
Михаил Осоргин родился в 1887 году в Калужской губернии, в семье калужского губернатора, ставшего позднее протоиереем. Мать же его была из рода Трубецких и приходилась родной сестрой двум знаменитым философам (Сергею и Евгению Трубецким). Михаил Осоргин учился на юридическом факультете Московского университета, потом стал членом уездной земской управы и помощником уездного предводителя дворянства у себя в Калуге, во время Первой мировой войны был ординарцем Главнокомандующего Северо-Западным фронтом и командиром роты, а в 1918 году вместе с будущей своей супругой, графиней Еленой Николаевной Муравьевой-Виленской, возглавлял поезд Красного Креста. Еще и в 1919 году М.М. Осоргин был помощником начальника уезда в Ялте, однако к 1924 году уже оказался в эмиграции в Германии, служил псаломщиком и регентом православной церкви в Баден-Бадене. В тот же год он переехал в Париж, где занялся организацией нового русского православного «прихода, ибо единственный в ту пору храм Св. Александра Невского на рю Дарю давно уже не вмещал всех молящихся».
История возникновения этого нового (Свято-Сергиевского) прихода подробно описана митрополитом Евлогием, и М.М. Осоргин в этой истории – главный помощник владыки: это он отыскал предназначенную к продаже пустующую усадьбу на севере Парижа, на Крымской улице (рю Криме, 93). Усадьба митрополиту очень понравилась: «В глубине двора высокий холм с ветвистыми деревьями и цветочными клумбами. Дорожка вьется на его вершину к крыльцу большого деревянного здания школы, над его крышей виднеется маленькая колокольня кирки… Тихо, светло, укромно… Настоящая «пустынь» среди шумного, суетного Парижа…»
Упоминание о кирке не случайно. В округе жили до Первой мировой войны рабочие-немцы с близлежащего кирпичного завода. Лютеранский пастор Фридрих фон Бодельшвинг построил здесь церковь, но с началом войны усадьба была как немецкая собственность реквизирована, а в 20-е годы назначена государством к продаже. «Не рискнуть ли нам выступить на торгах?» – предложил тогда митрополиту М. М. Осоргин. Он сам отправился на торги, на которых усадьбу отдали русским. Однако нужно было внести за нее 35 000, а в ноябре еще 270 000… («Откуда их взять?») Митрополит даже заболел от этих хлопот. Создан был комитет по изысканию средств для приобретения Подворья. «Сбор пожертвований начался, и деньги потекли… Э. Л. Нобель пожертвовал 40 000 франков, А. К. Ушаков – 100 фунтов… Посыпались мелкие пожертвования… бедные рабочие, шоферы несли свои скромные, трогательные лепты… Дамы приносили серьги, кольца… А тем временем срок платежа приближался… В эти тревожные дни пришел ко мне один приятель и говорит: «Вот Вы, владыка, так мучаетесь, а я видел на днях еврея-благотворителя Моисея Акимовича Гинзбурга, он прослышал, что вам деньги нужны. Что же, говорит, митрополит не обращается ко мне? Я бы ему помог. Или он еврейскими деньгами брезгует?» Недолго думая, я надел клобук – и поехал к М.А. Гинзбургу. Я знал, что он человек широкого, доброго сердца и искренне любит Россию. На мою просьбу дать нам ссуду, которую мы понемногу будем ему выплачивать, он отозвался с редким душевным благородством. Ссуда в 100 000 его не испугала… он дал нам ее без процентов и бессрочно. «Я верю Вам на слово. Когда сможете, тогда и выплатите…» – сказал он…
Освящение состоялось 1 марта в Прощеное Воскресенье».
Парижская журналистка Н. Смирнова рассказывает, что в дни оккупации во время Второй мировой войны на Свято-Сергиевское подворье вдруг пришел немецкий офицер, сын пастора фон Бодельшвинга: «Осмотрев помещения и увидев в бывшем кабинете пастора висевшую на прежнем месте фотографию отца, он заверил нынешних владельцев, имевших все основания опасаться возвращения когда-то принадлежавшей его семье собственности, что им не стоит беспокоиться».
М.М. Осоргин явился и одним из главных организаторов прихода на Подворье, ведал восстановительными работами. 1 марта 1925 года освящен был главный придел храма, а в мае того же года был открыт на Подворье Богословский институт. М.М.Осоргин стал управляющим Подворья и преподавал в Институте церковный устав. Им были учреждены курсы псаломщиков, издано краткое изложение порядка церковных служб, он ввел на Подворье строгий стиль пения, основанный на древних распевах (никакой «концертности» и «светскости»). Служба на Подворье велась по русскому монастырскому обычаю, и позднее ученики М. М. Осоргина, выпускники Института, распространяли этот стиль по всему русскому зарубежью. Хор Богословского института давал концерты по всему свету (с целью сбора средств), а новые обработки церковных песнопений делали для него А. Глазунов, Н. Черепнин, А. Гречанинов. Знаток русского церковного пения М. М. Осоргин и сам делал переложения традиционных распевов. Он «пел и читал в храме почти до последнего дня жизни», а потом его пост регента унаследовал сын его, Николай Михайлович.
Ученик М. М. Осоргина о. Семенов-Тян-Шанский так вспоминал о трудах своего учителя на Подворье: «Сохранившийся и в России почти только в монастырях этот способ пения стихир (слова выразительного речитатива, тотчас повторяемые) в исполнении М. М. давал, из года в год, совершенно незаменимую духовную пищу».
Некоторые подробности о няне, С. М. Остроумовой, растившей и спасавшей сирот графа И.М. Воронцова-Дашкова, сообщает в своих мемуарах священник Русского дома о. Борис Старк: «Во время революции все семейство трагически погибло, и няня сама спасла детей… и сумела вывезти их за границу. За границей детей приютили родные, а няня, выполнив свой долг, поместилась в Русском доме. Ее воспитанники выросли: Мария Илларионовна вышла замуж за сына Вел. Кн. Ксении Александровны князя Никиту Александровича; Михаил Илларионович женился на дочери нашей директрисы Марине Мещерской, а один из младших мальчиков, красавец Ларик, женился на американской миллионерше и иногда приезжал из США на ослепительно-белой машине, изнутри обитой ярко-красной кожей. Приезжая в Париж, он всегда приезжал к няне Соне и возил ее по окрестностям на своей изумительной машине. Очень старая няня Соня держала себя с большим достоинством. У нее был сильный тик – тряслась голова, и так, кивая, она ходила целый день по аллеям парка при Доме. Все ее воспитанники окружали ее трогательным вниманием».
В погожий зимний день 1958 года русский поэт, профессор знаменитой парижской «Эколь нормаль сюпериор», медленно гулявший по пришкольному саду, вдруг остановился, схватился за сердце и упал замертво. Ему было всего 64, но он мог предвидеть такой исход и даже обращался к Господу в последнем своем стихотворении:
Здесь все не случайно, в этом стихотворении, – и милый Пушкин, и Царское Село, и Сион (а дальше есть и упоминание об «избранном народе», к которому крещеный Николай Оцуп принадлежал по крови…).
Николай Оцуп родился в Царском Селе в семье придворного фотографа. Он был моложе, чем Гумилев и Ахматова, но он ходил в ту же Царскосельскую гимназию, что и Гумилев, закончил ее (в отличие от двоечника Гумилева) с золотой медалью. Потом он поехал в тот же Париж и два года слушал там лекции выдающегося философа Анри Бергсона. Вернувшись в Петербург, он знакомится с Блоком, близко сходится с Гумилевым, играет активную роль в гумилевском Цехе поэтов, издает альманахи Цеха, сотрудничает во «Всемирной литературе» у Горького. Впрочем, убийство ни в чем не повинного Гумилева в подвале ЧК заставляет молодого поэта бежать прочь, пока еще не поздно. В Берлине, а потом и в Париже Оцуп печатал стихи и писал статьи о Гумилеве, а в 1930 году он стал редактором журнала «Числа», сыгравшего важную роль в жизни литературной эмиграции вообще, а особенно в жизни молодых поэтов «незамеченного поколения».
С началом войны Оцуп записался во французскую армию, но во время отпуска в Италии был брошен в тюрьму по обвинению в антифашизме. Он бежал из тюрьмы, был схвачен и отправлен в концлагерь. Из лагеря бежал снова, причем не один – русский поэт увел за собой 28 военнопленных, и с 1943 года сражался в отряде итальянских партизан. Он не посрамил памяти своего друга, бесстрашного георгиевского кавалера Николая Гумилева. Вернувшись из Италии в Париж, он привез новую свою монументальную (12 000 строк) поэму… Оцуп преподавал литературу и писал стихи, в которых его философские размышления, его молитвы, его ежеминутные ощущения от жизни, –
Впрочем, жизнелюбивый поэт не забывает о том, что будет дальше:
Мемориальная доска в память Веры Оболенской – часть Мемориала русских участников французского Сопротивления, погибших во время Второй мировой войны
П
Здесь похоронен человек нелегкой судьбы, человек ищущей, неутомимой мысли, ученый, философ, правозащитник, мученик сталинских лагерей. При нашем знакомстве в Париже мне показалось также, что это был человек смиренный, скромный, терпимый…
Дмитрий Панин родился в Москве, мать его принадлежала к старинному дворянскому роду, так что после Октябрьского переворота он оказался в числе «лишенцев», лишенных большевиками многих человеческих прав по причине неугодного «происхождения». Юный Панин поступает рабочим на цементный завод, чтоб заслужить право на высшее образование. Перед войной он окончил Институт химического машиностроения и аспирантуру, но перед самой защитой его как «врага народа» арестовывают по навету и отправляют на пять лет в тюрьму, а потом в лагерь. Через 5 лет ему добавляют еще 10 за «организацию вооруженного восстания» и ссылают на вечное поселение. Заключенному Панину довелось работать в Марфинской «шарашке» КГБ (вместе с Л. Копелевым и Солженицыным), и в романе А. И. Солженицына «В круге первом» Панин выведен под именем Дмитрия Сологдина. Панин и сам описал свои круги лагерного ада в книге «Записки Сологдина», которая в России вышла под названием «Лубянка – Экибастуз. Лагерные записки. Т. 1». На второй том записок у Панина не хватило духу… В 1956 году Панин был реабилитирован, вернулся в Москву и до выхода на пенсию работал в одном из московских НИИ главным конструктором проекта. В 1972 году Д. М. Панин вместе с супругой эмигрирует на Запад. Он участвует здесь в научных конгрессах по биоматематике, физике и эпистемологии, пишет научные статьи и книги, читает лекции по философии и политэкономии в разных городах Европы… В своих натурфилософских трудах он утверждает, что именно законы природы доказывают существование Творца Вселенной.
Перед смертью, в стенах своей парижской квартирки этот неуемный человек «занимался реконструкцией «легкого» лазера… Хотя много лет существовала в Европе ассоциация «Друзья Дмитрия Панина», научное и натурфилософское наследие этого русского ученого до сих пор по-настоящему не исследовано…
Поделиться книгой: