Помоги проекту - поделись книгой:
«[
…
…
– …Теперь одни эти озверелые красногвардейцы… Да ведь это ужас, ужас! – кричит бедный Ив. Иванович. – Ведь это конец, если бы я «к ним» на службу пошел!…
…мы по совести не могли сказать Манухину: все-таки идите для них. Ведь это же, если честный человек для добрых целей поступает в охранку.
…
Невкусно. Однако, по-видимому, ничего другого… не оставалось.
…
…А Горький… почти преступник. К нему сегодня пришла сестра этого несчастного Шингарева, а он ее выгнал. И сказал Ив. Ив-чу (с какими глазами?), что «вот если б Ленин был в этом положении, я бы помог, а Шингареву помогать не хочу».
…
С совершенством же в «чисто-человечестве» я сталкиваюсь в первый раз. Этот человек – только человек настоящий, – которого от этой именно настоящести, подлинности и следует писать с большой буквы..
…
…
Но уже «мечтает» ехать вызволять двух последних: Рутенберга и Пальчинского…
…
…
В конце 1919 года бежали за границу близкие друзья Манухиных – 3. Гиппиус и Д. Мережковский. Манухины стали готовиться к отъезду, и Горький помог им достать визы…
В 1932 году Горький писал К. Федину: «Манухина я потерял из вида. Знаю, что он все еще в Париже, но в Институте Пастера – не работает… Манухина – жаль, человек – талантливый, и лечение его давало отличные результаты. Если б не он, я уже 19 лет имел бы чин покойника, а благодаря ему состою в живых».
Елизавета Юрьевна Скобцова, мать Мария, – одна из самых замечательных героинь эмигрантского православного возрождения и французского Сопротивления, которое в значительной степени было русским Сопротивлением, во всяком случае, эмигрантским…
Она родилась в Риге, детские годы провела в Анапе, позднее отец ее был переведен в Крым и назначен директором Никитского ботанического сада.
Потом были Петербург, учеба, первые стихи. Тогда появился у Лизы новый друг – Александр Блок, к которому эта необычная школьница явилась с улицы, не спросясь, чтоб поговорить о поэзии, о путях Господних, о своем предназначении. Она не раз приходила к великому Блоку и мучила его до пяти утра разговорами о главном, о своем пути. Бывала она и на «башне» у Вячеслава Иванова. В 19 лет она выходит замуж за социал-демократа Кузьмина-Караваева (позднее в поисках своего пути он переходит в католичество), у них дома собираются заседания гумилевского Цеха поэтов. Лиза ищет осуществления своего пути и в поэзии, и в революции – у эсеров. Она расходится с мужем, ищет настоящей, большой любви, совершает ошибки. У нее рождается дочь Гаяна. В 1918 году она исполняет обязанности городского головы в Анапе, проходит через бури революции, рискует жизнью. Потом выходит замуж за кубанского казака, писателя и деятеля казачьего сопротивления Даниила Скобцова. Их ждет путь изгнания – через Болгарию и Сербию. Наконец они оказываются в Париже. Вечно в нужде. У нее уже трое детей, но брак ее снова рушится…
Она все более активное участие принимает в христианском движении, ездит по стране… А потом умирают обе ее дочки, и в горе видит она свой новый путь к Богу – через монашеский постриг к «огнепальному» концу.
В 1932 году Елизавета Юрьевна Скобцова (как пишет о ней о. Сергий Гаккель) «отложила мирское одеяние, облеклась в простую белую власяницу, спустилась по темной лестнице с хоров Сергиевского храма и распростерлась крестообразно на полу».
Она не пожелала укрыться в молитвах за стенами монастыря: она хотела служить ближним в миру. Мать Мария основывает движение «Православное дело», устраивает общежитие в доме на рю Лурмель, оборудует церковь в гараже и сама ее расписывает. Экономический кризис, французские беды и нищета собирают под крышу ее общежития пропащих русских бедолаг. Еще до света мать Мария уходит на парижский оптовый рынок («Чрево Парижа») с тележкой, и под утро французы-торговцы сваливают ей на тележку все, что не продалось за ночь. «Сюда, матушка! – кричат они, растроганные собственным порывом. – Русская матушка, бери!» Она везет тележку на рю Лурмель, где готовит обед, кормит самых обездоленных, потом утешает их, обшивает, врачует их души. Дни ее проходят в черном труде, хлопотах, уборке, уговорах, ибо океан человеческого горя плещет вокруг…
Люди, которые приходят к ней, не только обнищали, оголодали, потеряли надежду. Они огрубели, утратили человеческий облик, они пьют, воруют. Монахиня, поэтесса, богослов (она духовная дочь отца Сергия Булгакова, автор богословских статей, сотрудница журнала «Новый Град»), мать Мария пытается спасать их души…
А потом началась война, Париж сдался без боя, пришли оккупанты, началась тыловая жизнь. Вначале были арестованы русские, которым начала помогать с воли мать Мария. Потом русские были освобождены, и теперь только одной части русской колонии угрожала смертельная опасность – евреям. Христианская подвижница мать Мария и ее соратники из «Православного дела» – отец Димитрий Клепинин, юный Юра Скобцов, Ф.Т. Пьянов, Ю. Казачкин и другие – как могли спасали невинных. А мать Мария еще и пыталась вселить в души преследуемых мужество, гордость и стойкость. Ее стихотворение, обращенное к евреям, переписывали тайком, оно разошлось по Парижу:
Потом пришли гестаповцы – забрали мать Марию, отца Димитрия, юного Юру, Ф. Т. Пьянова, Ю. П. Казачкина.
Мать Мария давно провидела свою мученическую смерть, предсказывала ее в стихах, драмах – «огнепальный конец». Как и друг ее Илья Фондаминский, тоже сгоревший в печи нацистского крематория, мать Мария считала, что «особенно ярко идея любви как самоцели выражается в мученичестве». Ей выпало сгореть в огне лагерного крематория.
…В лагере погиб и юный сын матери Марии Юра Скобцов, которого сгинувший позднее в Бухенвальде отец Димитрий рукоположил в священники еще в Компьенском лагере.
Елизавета Юрьевна Скобцова, мать Мария
О судьбе семьи фон Медем так рассказывала историку А. Васильеву дочь баронессы Н.В. Медем, Кира Александровна фон Медем: «Когда уходила Белая армия, мой брат остался в Крыму. Он был начальником пулеметной команды и оборонял Крым, а затем был расстрелян большевиками».
Среди архивных документов, преданных гласности московским издательством «Гея», есть и сообщение (от 8.12.1920 г.) начальника Особого отделения дивизии П. Зотова «о проделанной работе» в Крыму: из 1100 «зарегистрированных» (то есть сдавшихся в плен) белогвардейцев расстреляно тройкой под руководством тов. П. Зотова 1006 человек.
Здесь почиет рядом с супругой своей Зинаидой Гиппиус знаменитый русский поэт, прозаик, драматург, философ и литературный критик Дмитрий Мережковский.
Он родился в Петербурге, в богатой семье: отец его был придворный чиновник, тайный советник, дед с материнской стороны возглавлял канцелярию петербургского обер-полицмейстера. 16 лет от роду Д. Мережковский напечатал первое свое стихотворение. В 23 года выпустил в свет сборник стихов, чуть позже книгу критики, а потом и первые труды в биографическом жанре – портреты великих писателей России и Запада. Потом стали появляться одна за другой трилогии его историко-философских романов, так что к началу Первой мировой войны у Мережковского успели выйти сперва 17 томов его первого Собрания сочинений, а потом и 24 тома второго, более полного. А он ведь прожил 30 лет после этого, написал и выпустил еще несколько блистающих эрудицией трилогий из жизни России, Древнего Рима, Древнего Египта, европейского Средневековья, из евангельской истории…
Это все была серьезная литература, и все же… Собратья по перу и критики – от Достоевского и Розанова до Адамовича и молодого Поплавского – имели к Мережковскому почти одинаковые претензии: «головная» литература, мало души и сердца, не всегда четкая политическая и религиозная позиция. Философ Ильин писал, что Мережковский – «художник внешних декораций и нисколько не художник души». Эмигрантский критик Е Адамович убеждал: «Его мало любили, мало кто за всю его долгую жизнь был близок к нему. Было признание, но не было порыва, влечения, доверия…» В. Розанов, близко знавший Мережковского, писал: «О, как страшно ничего не любить, ничего не ненавидеть, все знать, много читать, постоянно читать и, наконец, к последнему несчастью, – вечно писать, то есть вечно записывать свою пустоту и увековечивать то, что для всякого есть достаточное горе, если даже и сознается только в себе. От этого Мережковский вечно грустен».
Но при всем этом – какой блеск эрудиции, «интуитивное постижение скрытого смысла, разгадывание евангельских притч» (Вышеславцев), опыт «непрерывного интеллектуального экстаза» (Б. Поплавский), прозрения и пророчества, фейерверк гипотез…
Роль Мережковского как одного из столпов символизма и как философа не сводилась к усилиям творческим. В 1901–1903 годах он явился одним из деятелей религиозного возрождения в России, одним из создателей Религиозно-философского общества, отчеты которого он печатал в редактируемом им журнале. Позднее, в эмиграции, он царил как непререкаемый авторитет на литературно-философских «воскресеньях» у себя дома (в квартире на рю Колонель Боне), а потом и в обществе «Зеленая лампа» – то есть радел о продолжении интеллектуально-литературной жизни, столь важной для писателей в изгнании (особенно для молодых, не закончивших образования, не варившихся в атмосфере петербургского Серебряного века).
В 1888 году 23-летний Д. Мережковский встретил 19-летнюю Зинаиду Гиппиус, еще через полгода обвенчался с ней в Тифлисе и увез ее в Петербург. В последующие 52 года, как любила напоминать 3. Гиппиус, они не разлучались с мужем «ни разу, ни на один день». С другой стороны, нетрудно догадаться, что это не был обычный, так сказать, традиционный брак… И вечная жизнь втроем – с «интимным другом» Д. Философовым или сыном-слугой-секретарем В. Злобиным, – и вполне лесбийские письма 3. Гиппиус, и ее вполне мужские стихи заставляют сомневаться в подобной «традиционности». Да и люди они были слишком необычные для «обычных» отношений.
Мережковский одним из первых четко определил эмиграцию как «исход» из большевистского «Царства Антихриста», исход надолго, исход для настоящего, глубинного познания России и для последующего возвращения. Мережковский ненавидел тоталитаризм, но одно время заигрывал с Муссолини и считал, что как «абсолютное зло» большевизм может быть разрушен и интервенцией тоже. В отличие от многих прекраснодушных эмигрантов, Мережковский считал, что «большевизм никогда не изменит своей природы… он никогда не был национальным, это всегда было интернациональное явление… Россия, подобно любой стране, была и остается для большевизма средством…»
Листая мемуарную литературу, я искал какое-нибудь по-человечески доброе слово об этом книжном черве, спорщике, много пишущем, плодовитом эрудите Мережковском. И в конце концов, почти отчаявшись найти что-либо, вдруг вспомнил свою собственную первую прогулку по Риму, развалины Палатинума, чудный летний вечер… Мы тогда бродили среди руин с симпатичным римским киноактером Федором Федоровичем Шаляпиным, сыном Федора Ивановича (очень на отца похожим). Я никого не знал в Риме, и Федор Федорович по моему звонку с вокзала с готовностью вызвался показать мне город. Но я расспрашивал его на прогулках не про старых и новых римлян, а про старых русских эмигрантов, которых он знал в юности. Скажем, про любезного мне Бунина…
– Нет, Бунин мне не нравился, – сказал, к моему удивлению, Федор Федорович. – Такой, знаете, гонор. Ему человека обидеть ничего не стоило… А вот кто мне нравился, так это Мережковский. Да-да, простой человек, очень милый. Мы с ним как-то вместе писали сценарий для киностудии, здесь, в Риме. Встречались в кафе, в траттории. Я, конечно, по молодости, опаздывал, а он в ожидании мирно сидел за столиком и читал какую-то книжечку. При моем появлении он ее прятал под бумаги. И мне, конечно, было любопытно – что ж может с таким интересом читать эрудит Мережковский? И вот он как-то в разгаре работы ушел в уборную, а я заглянул под бумаги – что там у него за книжка? И знаете, что там было? Детектив, из самой дешевой серии… Я, честно говоря, умилился: какой человек симпатичный… Ведь гений, все на свете знает…
Русский биолог Сергей Иванович Метальников родился на Волге, а учился на естественном факультете Петербургского университета. Юный Сергей стажировался в Гейдельберге, потом на Неаполитанской зоологической станции у старого друга Миклухи-Маклая Антона Дорна, потом у Мечникова в парижском Институте Пастера, где Метальников увлекся проблемой иммунитета. Мечников поддержал исследования молодого Сергея Метальникова в области фагоцитоза. В 1907 году Метальников был избран профессором зоологии Петербургского университета, стал редактором журнала «Природа», преемником Лесгафта в его лаборатории. После Октября Метальников подвергся нападкам Тимирязева и новых противников «менделизма и мракобесия». Так что из Крыма, где он организовывал новый университет, он решил уплыть во Францию, куда его еще в 1919 году приглашали возглавить лабораторию в Институте Пастера. Метальников изучал в институте роль нервной системы в иммунитете животных. Его часто называют основоположником психонейроиммунологии.
Последние труды Метальникова посвящены были бактериальной борьбе с вредными насекомыми. Больше 250 работ на всех языках Европы напечатал Сергей Метальников. Отдавал он свое драгоценное время и просвещению «эмигрантского народа»: был помощником председателя правления Русского народного университета, участвовал в съездах эмигрантских ученых, был даже председателем комиссии по вопросам о положении ученых и науки в России.
Алексей Павлович Мещерский происходил из дворянского рода, потерявшего некогда княжеский титул. Он окончил военный корпус, затем Горный институт, работал на Урале, потом стал директором Сормовского паровозного завода, а в 1905 году принял от семьи Струве предложение стать директором Коломенского завода. Он сумел объединить Коломенский завод с Сормовским, потом с Ижевским и Выксинским и стал во главе концерна, а к 1910 году стал членом правления Волжского пароходства, чуть позднее – одним из директоров Международного Банка в Петербурге, участвовал в строительстве Царицынского военного завода и Дворцового моста в Петербурге. В 1918 году А. П. Мещерский был арестован, а заводы его национализированы. Ему грозил расстрел, но ему удалось выйти на свободу и бежать в Финляндию. Во Франции он работал консультантом, но однажды, по рассказу его дочери, H.A. Кривошеиной-Мещерской, советский агент предложил ему вернуться в Советскую Россию и стать «во главе всей промышленности». По всей вероятности, именно такие люди и могли бы руководить русской промышленностью, но именно таких людей и убивали зачем-то в первую очередь. А. П. Мещерский не вернулся и остался жив, «работал по электронике», продавал телефоны в Китай. Он скончался в ноябре 1938 года, и дочь его пишет, что он просто не пережил «мюнхенских событий». Он понимал, что война неизбежна, и все повторял: «Неужели еще раз пережить полный крах всего, нет, на это уж нет больше сил!». Именно так говорили многие русские эмигранты в конце 30-х – начале 40-х годов и умирали один за другим, скорее от отчаянья, чем от возраста и болезней… «Неужели еще раз… на это уже нет больше сил!»
Дочь дипломата, Вера Кирилловна (урожденная Струве) провела молодость в Японии, где служил отец, потом вышла замуж за лейб-гусара Петра Николаевича Мещерского. В Париж она приехала с мужем и четырьмя детьми – всех надо было кормить. Вера Кирилловна открыла пансион для девушек из хороших семей, которых она учила хорошим манерам. Вот одна из этих девушек (добрая Дороти Паджит) по просьбе Веры Кирилловны и купила в Сент-Женевьев-де-Буа роскошную старинную усадьбу, чтобы разместить в ней Русский дом для престарелых, обедневших эмигрантов. Вместе с Русским домом на плечи его основательницы Веры Кирилловны Мещерской легли и новые заботы.
Рассказывают, что, когда городок Сент-Женевьев-де-Буа был оккупирован немцами, в парк Русского дома въехали танки. Вера Кирилловна вызвала к себе старшего из офицеров и на безукоризненном немецком потребовала, указав на флаг с красным крестом над домом, чтобы все танки были убраны…
Здесь похоронена семья отважного генерала Евгения Карловича Миллера, похищенного в Париже ГПУ в 1937 году.
После похищения в январе 1930 года в Париже начальника Русского Общевоинского Союза (РОВС) генерала Кутепова, делавшего отчаянные попытки «продолжать борьбу с большевиками» из Парижа (что приводило лишь к гибели отчаянных героев и к дальнейшему проникновению агентов ГПУ в аппарат РОВС), начальником Союза стал один из самых блестящих русских военачальников генерал Миллер, который вел более осторожную политику, чем Кутепов, но в рамках Союза сразу зародилась оппозиция, умело манипулируемая советской разведкой. Кроме противника осторожного Миллера, генерала Шатилова, в центре интриг (вполне типичных для тесного поприща эмигрантских организаций) стоял молодой генерал, герой Корниловского полка Николай Скоблин, более известный широкой эмигрантской публике как «генерал Плевицкий», ибо он был женат на популярнейшей эстрадной певице Надежде Плевицкой. Эта певица еще до революции была известна в Петербурге – во дворце и в кафешантанах – своим прочувствованным исполнением народных песен. Ко времени встречи с молоденьким генералом она прошла лихой путь от родной курской деревни (ее часто звали «курским соловьем») и монастырской кельи через кафешантаны Киева, концертные залы и богатые салоны Петербурга и Царского Села, через многочисленные браки и разводы, через кабинеты и спальни большевистских комиссаров и белогвардейских командиров – к новому браку на полуострове Галлиполи… В эмиграции она прославилась нестерпимо трогательным исполнением душераздирающей ностальгической песни «Замело тебя снегом, Россия», однако, несмотря на всю деловую активность супругов и успех этой любимицы патриотической публики, заработать даже такой песней на привычно роскошную жизнь в эмиграции было супругам трудно. К тому же тщеславный Скоблин метил в начальники всего Общевоинского Союза и нуждался в могучей поддержке. Так что оба супруга были без труда завербованы советской разведкой, получили кодовые клички (Фермер и Фермерша) и оклад в долларах (выдержки из их досье давно уже преданы гласности в России). Считается, что уже и генерал Кутепов был похищен с помощью Скоблина, а в 1937 году с помощью Скоблина был похищен генерал Миллер, увезенный в Москву и позднее там казненный. Сам Скоблин бежал в Москву, где был арестован, а позднее, вероятно, расстрелян. Плевицкую судили в Париже, и она умерла (может, даже и естественной смертью) перед самым приходом нацистов (недоверчиво эксгумировавших труп бедной артистки) в женской тюрьме города Ренна, успев исповедаться и русскому священнику, и комиссару французской полиции…
Безутешные вдова и дочь Евгения Карловича Миллера прожили недолго после этой малоромантичной, но кровавой драмы.
Здесь, рядом с супругой Зинаидой Гиппиус, упокоен знаменитый русский поэт, прозаик, драматург, философ, литературный критик Дмитрий Мережковский
Иван Мозжухин был одним из первых премьеров и кумиров (потом их стали называть звездами, этуалями, ведеттами) русского и мирового кино. Даже трудно себе представить сегодня, как велика была русская слава Мозжухина. Разборчивый Набоков придумал для своего автобиографического романа встречу с Мозжухиным (в гриме Хаджи-Мурата) в лесу под Ялтой, а также юные поцелуи в темной зале петербургской киношки под освещенным Мозжухиным на экране. Не меньший выдумщик, чем Набоков, но тоже русского происхождения, французский романист Ромэн Гари, придумал себе (вместо скучного Лейбы Кацева) самого роскошного отца в мире – Ивана Мозжухина, чью фотографию он держал на тумбочке, убеждая посетителей в их несомненном сходстве…
Когда студия Ермольева, уехав во Францию, воцарилась в восточном предместье Парижа (Монтрей) и русские таланты начали спасать французскую фирму «Пате» от энергичного натиска Голливуда, великий актер Мозжухин потряс телезрителей в эпштейновском «Льве Моголов», в «Буре», в «Мишеле Строгове», открывшем французам «русский характер».
У Мозжухина были и собственные режиссерские идеи. Вместе с Александром Волковым он поставил в начале 20-х годов фильмы «Пылающий костер», «Буря» и «Дитя карнавала». И это было посерьезнее, чем сказки Шахерезады и все княжны Таракановы. Серьезнее для русского и еще серьезнее – для французского кинематографа. Вот как сын Огюста Ренуара, знаменитый французский режиссер Жан Ренуар, вспоминал о своем приходе в кинематограф: «Однажды в кинотеатре «Колизей» я увидел «Пылающий костер»… Зал вопил, шикал, свистел, шокированный этим зрелищем, столь непохожим на обычную киношную жвачку. Я был в восторге. Наконец-то я увидел хороший фильм, поставленный во Франции. Конечно, он был поставлен русскими, но все же он был поставлен в Монтрее, во французской атмосфере, в нашем климате: и этот фильм шел в хорошем кинотеатре, он не имел успеха, но все же он шел. Я решил забросить свой промысел керамиста и делать кино».
С приходом звука (при отставании дубляжа) для Мозжухина (как и для его партнерши Наташи Лисенко и многих других русских актеров) наступили черные дни. Он ведь не успел ни выучить языки, ни отложить денег, ни благоразумно купить одну-две-три виллы, как успевают нынешние звезды… Он едва дожил до 50, и притом в большой бедности. Вот как вспоминал о нем Александр Вертинский: «Он был настоящей и неисправимой богемой… буквально сжигал свою жизнь, точно предчувствуя ее кратковременность… Умирал Иван в Нейи, в Париже. Ни одного из его бесчисленных друзей и поклонников не было возле него. Пришли на похороны только цыгане, бродячие русские цыгане, певшие на Монпарнасе… Иван Мозжухин любил цыган…»
Вертинский забыл еще о сногсшибательных иноязычных женах кинопремьера, ни слова не понимавших по-русски (а сам он не говорил по-иностранному)…
Брат Ивана Мозжухина, Александр Ильич Мозжухин, пел в опере. Он похоронен здесь, но вдова его вернулась в Россию и доживала там свой век в Доме для престарелых артистов.
Иван Мозжухин – звезда немого кино
Сергей Тимофеевич приходился внуком Савве Васильевичу Морозову, который основал в 1797 году в селе Зуеве Богородского уезда Московской губернии ткацкое предприятие, имевшее пятирублевый капитал. Отсюда и пошла знаменитая старообрядческая текстильная династия. В 1820 году Савва уже выкупил у помещика себя и четырех из пяти сыновей. Был Савва «благодетелем» старообрядческих скитов и моленных и прожил без малого сто лет. Сын его, Тимофей Саввич, строил железные дороги, завоевывал восточные рынки, соединял благотворительность с требованием качества.
Третье поколение Морозовых, к которому принадлежали Савва Тимофеевич Морозов и похороненный здесь Сергей Тимофеевич, уже вполне восприняло европейскую культуру, но, по наблюдению одного из правнуков (Кирилла Кривошеина), начало при железном здоровье обнаруживать «некоторую надломленность духа, даже часто странности («морозовские странности»), депрессии, неврастению, мучительные колебания при принятии самого простого решения… воображаемые недуги – все это при больших интеллектуальных способностях, врожденном барстве, утонченной воспитанности, хоть слегка смягчавшей мучительную для окружения тяжесть их характеров». Старший сын Тимофея Саввича, Савва Тимофеевич, «будучи активным руководителем фабрики, был меценатом Московского Художественного театра, где бюст его стоит и поныне: друг Максима Горького и артистки Андреевой, он щедро субсидировал революционное движение, в особенности партию большевиков, и умер при загадочных обстоятельствах насильственной смертью в 1905 году на французской Ривьере».
Сергей Тимофеевич женился уже немолодым на сестре столыпинского министра Александра Кривошеина, Ольге Васильевне Кривошеиной.
Он восстанавливал кустарное искусство в России и создал в Москве Кустарный музей.
Поделиться книгой: