В полночь упадет звезда

– И спасибо Сварогу-батюшке, – проворчал он. – Баба Вереся нас сызмальства учила травы брать, хвори гнать… «От земли корешок, от солнышка цветок. К чему ты, молчан-трава, пригодна, к тому и беру тебя всем добрым людям на пользу», – повторил он заговор, выученный еще семилетним мальчиком.

– Ты травник, что ли? – Горыня оглядела его широко раскрытыми глазами.

– Кузнец я, – Верес посмотрел на свои руки, отмеченные следами от ран и ожогов. – Но и бабкину науку помню. Она, как помирала, хотела мне свои кудесы передать. В кудесах ее та сила, что любую траву надо брать с ними – тогда сила их в девять раз усилится.

– Что ж это за кудесы?

– Жезлец осиновый, длиной в пол-локтя да полпяди, всевед-трава да полотенце. Без них траву возьмешь, а сила в земле-матери останется. Нас баба Вереся всей хитрости обучила. Тогда обе дочери ее были живы: и моя мать, и Затейкина, вуйка Забава. И как подходить – чтоб ни от солнца, ни от месяца тень твоя на траву не падала, – и как жезлецом осиновым круг очертить, и какие слова говорить, и как рвать: правой руки зажать под мизинец первый лист, потом под второй, потом под третий. И как пять сорвешь, на полотенце выложить, – Верес показал пальцами в воздухе, будто обрывает листы, зажимая их между всеми пальцами по очереди.

– Ого! – Горыня была поражена не на шутку. – Да ты истинный травник.

– Баба Вереся хотела мне кудесы свои оставить. А Затейка… украла их и сбежала. Она тогда уже вдовой жила. И будто сквозь землю провалилась. Год или два о ней и слуху не было. А с полгода опять объявилась, да я не знал, где она затаилась. Добрушка выдала ее нору. Про кудесы ты знаешь что-нибудь?

– Они каковы собой?

– Мешочек чуть длинней пол-локтя.

– Не видела. Но я здесь только… – Горыня задумалась и мысленно подсчитала. – Дня четыре. Или пять.

– Откуда ты взялась-то?

Верес, похоже, все еще колебался, можно ли верить незнакомой девке, которую застал в избе Затеи. Однако она не растаяла от прикосновения острого железа, а значит была человеком.

– Мы из Волчьего Яра ехали с отцом. Нас еще в Ломовье… нехорошо встретили. – Горыня вспомнила, как испугались хозяйки, разглядев ее, и нахмурилась. – А в Своятичи приехали – мужики навстречу вышли с луками и рогатинами. Сказали, уезжай, а то застрелим. Они думали, что я – Свирепица, а отец – тот мужик, что ее возит.

– А ты не Свирепица? – Верес прищурился.

– Нет! У меня ноги не козьи, – Горыня посмотрела на свои ноги в черевьях.

– Истинно… – Верес задумчиво оглядел ее мощные бедра. – Свирепица не бывает так… добра телом.

– А один мужик сказал, что проводит туда, где примут. И привел сюда… То есть что же, – Горыня опять взглянула на тело Затеи, – это она… Свирепицей по весям ходила, людей пугала и порчу пускала… А меня за нее было приняли? Слава чурам, не сразу пристрелили!

Она испугалась, осознав, какая опасность ей грозила. Могла бы, беды не чуя, войти в весь и тут же стрелу в грудь получить!

– Да чем же я на лихорадку похожа-то! – в отчаянии воскликнула Горыня. – Только ростом… но разве ж я виновата, что такой уродилась!

Сколько раз в жизни она задавала этот вопрос, но сейчас поняла, что великанский рост мог навлечь на не беду куда хуже насмешек.

– Да, пожалуй… – Верес еще раз внимательно ее оглядел. – Только ростом. А так вроде девка как девка… Красивая собой. Одна коса чего стоит.

Горыня вспыхнула: аж лицо и уши загорелись. Никто и никогда не называл ее красивой, и она не знала, поверить ему или принять за насмешку.

– Спина-то у тебя не пустая? – Верес усмехнулся.

– Чего? – Горыня исподлобья глянула на него.

– У дивоженок спины нет, дыра пустая.

– У меня спина есть.

– Дай пощупать!

– Ишь чего!

Верес захохотал на ее обиженный вид и добавил, стуча себя пальцем по щеке:

– Но по виду ты и впрямь дивоженка!

И Горыня вспомнила: да она же так и не умылась!

– Я как будто с крады вылезла, да? – Она схватилась за разлохмаченную голову.

– А говоришь, я – мертвец.

– Ты притворился! – Горыня вскочила и побежала за своим ведром.

Пока она умывалась и оттирала щеки, Верес прошелся по избе, заглянул в разные углы, открыл скрыню. Но, видно, быстрый осмотр ничего ему не дал, и, когда Горыня вытерла лицо, он спросил:

– Она сказала, что отдала Лунавке мои кудесы. Ты видела ее?

– Видеть не видела. А слышать слышала. Ночи две-три назад приходила какая-то… Я спала и не знала, во сне их слышу или наяву. Я как омороченная была.

– Может, и так, – Верес поглядел на горшочки у печи. – Могла она и тебе подмешать чего-нибудь… Слава чурам, не чемерицу.

Он принялся искать – перерыл скрыню, полки с посудой, пересмотрел все горшки и тряпье, пошарил на полатях, попросил Горыню проверить за балками под кровлей. Даже в печи поискал. Потом отправился на двор. Горыня пошла с ним – было любопытно. Снаружи стемнело, пришлось взять светильник. Войдя в погреб и слегка осмотревшись, Верес изумленно охнул:

– Жма мой живот! Вот они где!

– Нашел? – Горыня заглянула внутрь поверх его головы.

– Это ж чуры!

– Ты их искал?

– Да не я…

Верес стал водить светильником вдоль стен, рассматривая находки.

– Жма мой живот! Мать-земля! Вот кто их перестаскал! А мы-то думали…

– Что – думали?

– С прошлой зимы стали чуры у людей из домов пропадать! – Верес обернулся к ней. – На три волости кругом! Крик и плач везде стояли: мол, огневались на нас чуры, покинули, ушли, бросили без защиты! Жертвы приносили, волхвов пытали – что такое, чем разгневали, как поправить? Потом побежали эти жабы-лихорадки, народ хворать стал, целыми весями лежмя лежали. Собрались совсем пропадать: злыдни одолели, от чуров нет забороны… А они вот где! А она… Жма мой живот! – От избытка чувств Верес даже вцепился себе в бороду и оскалил зубы. – Ж-жаба мерзкая! Это она и сестры ее…

– Как же она собрала их? – в изумлении спросила Горыня. – Какой ворожбой можно из дому выманить чуров деревянных!

– Да какой там ворожбой! Украла она их. Трудно ли час выбрать, когда все в поле жнут, дома одни куры? Шмыгнуть в избу, взять и назад. Никто и не увидит.

– И зачем они ей были?

– Через них порчу наводить способнее всего. А может, и на голодный день берегла. Сказать, дескать, научу, в каком дупле вашего чура найдете – люди за это коровы не пожалеют. Глядь! – Верес вдруг схватил какой-то чур с полки. – Да это же наш Дед Боян!

В его руках был дубовый бородатый чур, с большим носом, в круглой шапке, обтертый, видно, что очень старый.

– Еще той зимой он у Творимира из избы пропал. В самый Карачун. Да как же она к нам-то залезла, ее б и на порог не пусти… Гля-а-адь! – Его осенило. – Да неужто Добрушка… пособляла ей? Она взяла?

С чуром в руке он присел на бочонок с капустой. Лицо у него стало совсем безумное от растерянности.

– Но вот же он, цел, – сказала Горыня, тоже присев, чтобы не нависать над ним. – Воротился к вам. Ты, считай, его из полону вызволил.

– Да. Воротился. – Верес бережно сунул чура за пазуху. – С прочими-то как быть?

– Людям назад раздать, как еще? Ты знаешь, где чьи?

– Пирятинского знаю. А остальных пусть сами своих выбирают.

Бабкиных кудесов в погребе не нашлось. Осмотр клети, где стояла скотина и лежало множество разного хлама, оставили на завтра – было темно, оба устали.

– Я с нею не буду в одном доме спать, – когда они вернулись в избу, Горыня кивнула на тело Затеи. – Ты мертвецом притворялся, а она-то…

– Ин я ее в погреб вынесу. Дверь отвори.

Без смущения Верес поднял мертвое тело, вскинул на плечо и вынес из избы. Горыня пошла за ним и, когда он уложил тело на пол в погребе – под присмотр краденых чуров, – заперла дверь снаружи.

– Боюсь, рваться будет, – пробурчала она.

– А есть у тебя чего поесть? – осведомился Верес в избе.

Закончив на сегодня с чудными открытиями, он вспомнил, что с утра ничего не ел.

– Поищу, – Горыня направилась к хлебному ларю. – Яйца есть… сало… хлеба одна горбушка.

– Горбушку отложи, если последняя. Для Затеи пригодится. Таких, как она, хоронить надо с хлебом, иначе вихленницей[23] станет, – пояснил он в ответ на недоумевающий взгляд Горыни.

– Ладно, – Горыня отложила горбушку в сторону. – Только это, – она предостерегающе глянула на Вереса, – яйца от здешних кур, сыр от наших коз, а сало и прочее – это относы. Она их из лесу приносила, а люди клали знаешь для кого. Будешь лихорадкино есть?

– Буду! Добру пропадать, что ли?

Поджаривая яйца с салом на глиняной сковороде, поставленной на угли печи, Горыня пыталась восстановить для себя всю эту чудную повесть. Верес и тот второй кузнец, что застрелил Затею, теперь прославятся, будут каждый как тот витязь, что княжескую племянницу от Змея Горыныча выручил. Только кто тут княжеская племянница – я, что ли? При этой мысли Горыня фыркнула от смеха.

– Куда ты теперь пойдешь? – спросил Верес, в ожидании еды развалившийся на лавке.

В этом доме он держался почти по-хозяйски; Горыня было удивилась, но потом вспомнила, что он еще в детстве бывал тут и считал эту избу принадлежавшей какому-то его знакомому деду, а вовсе не Затее-захватчице.

– Или тут останешься?

– Тут? – Вынув из печи сковороду, Горыня в изумлении повернулась к нему. – Чего мне тут делать?

– Жить-поживать. Хозяев больше нету, что же Грознооковой избе пустой стоять?

– Да как я буду жить? – Горыня поставила сковороду на стол. Мысль об одинокой жизни, не под началом у кого-то постарше и поумнее, не помещалась у нее в голове. – Чем?

– Я тебя ловушки на зверя и птицу ставить научу. Рыбу ловить. Буду хлебом помогать. Весной огород засеешь. Да и козы Затейкины с тобой останутся.

– Нет, я не хочу в лесу жить! – Горыня помотала головой. – Даже с козами. Я ж не зелейница.

– Я думаю: а что если Лунава воротится? Она ведь не знает, что ни Добрушки, ни Затейки больше в живых нет. Она придет, ты ее впустишь…

– И что? – Горыня содрогнулась при мысли об этой встрече.

– Скрутишь ее. Ты девка вон какая здоровая, меня чуть не скрутила. А Лунава – она баба как баба, в годах уже. Ты ее двумя пальцами…

– И что мне с нею делать?

– В погреб запереть и за мной бежать бегом. Я уж с нею потолкую…

– Про кудесы? – догадалась Горыня.

– Что если и впрямь у нее? Я чую – нет их здесь, на Грознооковом дворе. Ты говоришь, Лунава была здесь на днях. Затея могла отдать ей. Ты говоришь, она сама уходить собиралась. А где Лунаву искать – я ума не приложу. Она не нашего корня, откуда она родом, я и не ведаю. Без путеводного клубочка не сыскать. А сюда она сама придет. Рано или поздно – придет.

Горыня задумалась. Жить в этой избе, где за три дня образовался второй покойник, в ожидании ведьмы-порчельницы ей совсем не хотелось. Что ей до тех кудесов? До Лунавы? Пусть она хоть жабой обернется!

– Нет, я в Круглодолье пойду! – объявила Горыня. – Сам стереги свою Лунаву. А у меня родня есть, «старый вуй» и чадь его. Меня бабка к ним послала. Довольно с меня этих клюк чародейных[24]!

– Ин как знаешь, – Верес вздохнул, явно разочарованный. – Мне тебя не приневолить.

Горыня нашла ему постельник и устроила на той лавке, где при жизни спала Затея.

– Как же я на этом спать буду? – Она с отвращением посмотрела на тот постельник, на котором умерла Затея, и сбросила его на пол.

– Сейчас поправим.

Верес взял топор и трижды несильно рубанул по лавке, приговаривая:

– Смерть отсекаю, жизнь оставляю! Смерть отсекаю, жизнь оставляю!

– Теперь ложись смело, не повредит, – добавил он, убирая топор. – Но постельник мы с нею сожжем. Возьми тот.

Себе он подстелил сена из стога и накрылся кожухом. Запах сена с холода сразу изменил воздух в избе, принес ощущение чистоты и бодрости. Верес заснул мгновенно – Горыня даже удивилась, услышав с той лавки ровное дыхание. Этот звук некоторое время не давал заснуть ей самой. Отец ее храпел во сне, тоненько подсвистывая, и к этому она привыкла; бабка Оздрава громко сопела, а Затея спала совсем неслышно – так что Горыня сомневалась, а дышит ли она. Верес не храпел, но дыхание его было слышно, и Горыня прислушивалась к нему, осознавая очередную перемену.

Вспомнив о Затее, испугалась было: а ну как та сейчас начнет биться о дверь погреба изнутри? Но почему-то сама не поверила, что это может быть. Да и Верес связал покойнице руки и ноги, прежде чем запереть. Звук дыхания Вереса успокаивал, возвращал в обычный мир, где живут обычные люди и не водится страшных чудес. Горыня еще не поняла, что он за человек, но одно в нем было совершенно ясно: твердая уверенность, что нет такой злыдни и нечисти, перед которой он, мужчина и сын Сварога, отступил бы.

Глава 7

Утром, подоив коз, Горыня не решилась зайти в погреб и принесла молоко в избу. Верес как раз проснулся и умывался у лохани.

– Что мы будем делать с нею? – Горыня выложила в миску на стол свежие яйца и полезла за остатками сала. – Я в погреб соваться боюсь. Вдруг войдешь, а она бросится… как ты на меня вчера!