В полночь упадет звезда

Уронив голову на руки, Затея зарыдала. Она билась лбом о стол и подвывала, а Горыня, сев на лавке, лишь смотрела на нее, мучительно кривясь, и не понимала, что происходит. В мыслях была вязкая путаница, одолевала слабость, хотелось опять прилечь. И пусть хоть пятеро навцов здесь топчутся…

До вечера Затея почти не говорила с Горыней, не давала никаких поручений. Горыня была тому и рада: ей хотелось просто лежать и не шевелиться. Болела голова, хотелось пить, но мысль о травяных отварах вызывала отвращение, и она пила просто воду. Один раз поела остатков со вчерашнего стола. Куда-то закатился ее клубочек с «дедовой костью» – ни за пазухой, ни под изголовьем его не было, и Горыня даже не могла вспомнить, куда его прибрала или когда в последний раз видела.

Затея ничего не готовила, сама не ела. С чем-то возилась, двигала какие-то горшки, что-то роняла. Несколько раз принималась плакать, но быстро переставала. Шептала кому-то проклятья. Горыня ловила их краем уха и все меньше понимала: как она-то сюда попала, зачем? Да кто эта женка, к которой по ночам ходят мертвецы и лихорадки? Как ее, Горыню, занесло в эту глушь, на тот свет? Почему она здесь остается? Сегодня Затея больше не звала ее к себе в сестры, но после ночного гостя Горыне еще меньше прежнего хотелось с нею связываться. Была б здорова – нынче же запрягла бы лошадку и поехала отсюда прочь. Выбраться к людям и узнать, как доехать до реки Черногузки, а на ней – Круглодолье. Там живые люди. Родичи бабки Оздравы. Какими бы они ни были – все лучше, чем эта изба, где живет лихорадка, по ночам к ней ходит разная нежить… Казалось, поверни сейчас голову – увидишь, как еж и уж хлопочут по хозяйству, жаба избу метет… Она еще немного отлежится… соберется с силами да и пойдет отсюда.

Ночью Горыня спала так крепко, что если кто и приходил, она не слышала. Утро застало Затею уже на ногах. Она немного осунулась, вместо прежнего оживления в чертах была угрюмая решимость.

– Я сейчас по делам пойду, – сказала она, заметив, что Горыня проснулась. – А ты поднимайся и собирайся в дорогу. Свои пожитки увяжи, что у тебя там, и здешнее все, – она обвела избу рукой, – платье, посуду. Из погреба припасы забери. Грузи все в сани. Если все не влезет, отбирай, что подороже. Из утвари и посуды что получше. Я ворочусь поздно, а завтра на заре тронемся из дому прочь.

– А отец? Крада? – вспомнила Горыня.

– И его возьмем! – Затея по привычке хохотнула, но смех вышел совсем деревянным. – Возьми какой хочешь горшок и собери батюшку. Повезем с собой, а там и найдем ему местечко. Славный нам будет спутник. Нельзя ж в пути совсем без мужика!

Затея была одета во все белое, в белом овчинном кожухе, только платок на голове был красный. Она достала с полатей берестяную личину с нарисованными черными зубами и надела на голову, так что ее легко можно было сдвинуть на лицо. Горыня поначалу не слишком удивилась – точно такие личины всяк себе делает на Карачун, – потом сообразила: сейчас не Карачун, рядиться не время. Но тут Затея вынула из-за лавки лук в налуче, колчан со стрелами и закинула то и другое за спину. Она еще и стрелять умеет? Стрелы лежали наконечниками вверх, и Горыня разглядела, что на каждую привязал клочок волчьей шерсти. Сами стрелы были не одинаковые, разной длины, древки разного дерева, наконечники и железные, и костяные, и кремневые, и острые, и тупые, какими бьют куниц на ветках. Наверное, Затея просто насобирала в лесу стрел, потерянных ловцами.

Потом хозяйка вынула из угла метлу, из-под лавки – козий череп и надела его на палку метлы.

– Ворота запри, без мня никому не отворяй, – наказала она Горыне. – К вечеру ворочусь. Отомщу им за сестру мою, без этого не уйду! Будут меня помнить!

Она погрозила кулаком куда-то в угол, взяла свое чудное снаряжение и ушла.

Обувшись, Горыня вышла запереть ворота. Затея, бодро шагая на лыжах и отталкиваясь метлой с черепом, быстро удалялась по тропе к речке, к дороге в белый свет.

Когда она скрылась за соснами, Горыня не сразу ушла, а еще постояла, оглядывая деревья, снег, испятнанный птичьими и заячьими следами. Вдохнула свежий холодный воздух – будто хвойный настой. Как хорошо здесь после дымной тьмы избы! И солнышко светит. Будто и не тот свет…

Сегодня Горыня явно чувствовала себя бодрее. Ощущалась небольшая слабость, но одновременно и прилив сил – хотелось что-то делать, двигаться. На душе и в мыслях прояснилось. Скорбь по отцу не ушла, но ее будто горшком накрыли – она уже не заливала всю душу, не заслоняла свет. Растворив дверь избы, Горыня вымела пол, заново растопила печь, поставила варить толокно. Заодно искала свою «дедову кость» – в пожитках и под всеми лавками, но не нашла. Куда ж закатилась-то? Пропажа все сильнее тревожила Горыню. Надо будет у Затеи спросить – может, она видела? Не куды же унесли!

Горыня поела толокна, проверила припасы. Вспомнила, что Затея сказала – готовиться к отъезду. И задумалась. Ехать куда-то с Затеей и ее загадочной родней совсем не хотелось. Куда лучше запрячь свою лошадку и двигаться на поиски Круглодолья. И можно прямо сейчас – ее-то что держит?

Но и обмануть Затею Горыне казалось неправильным. Она не доверяла хозяйке, но все же как-то сжилась с нею за эти длинные странные дни. Помочь ей собраться-то можно! У нее вон тоже горе – какая-то сестра померла.

Горыня принялась за дело. Пересмотрела тряпье на полатах, отобрала выстиранное – что получше, а драное оставила. Особых богатств у Затеи не нашлось. Осмотрела припасы в погребе – капуста в бочке, репа, лук, немного моркови, полмешка гороха. Хлеба уже нет.

Небось, принесет она хлеб – приносила же в эти дни, один или два раза. Горыня остановилась. В голове у нее прояснилось, и теперь все увиденное и услышанное понемногу связалось концами. Да ведь Затея ушла из дому в облике лихорадки… Так кто она есть на самом деле и кем притворяется? Она – человек или только прикидывается человеком, а взабыль она – лихорадка, младшая из трех сестер. Самая старшая была здесь на днях и ушла. Средняя погибла, отравившись чемерицей… А Затея что-то говорила о мести. А весь тот хлеб и прочее, что она приносила – это относы. Жертвы, оставляемые в лесу и на дороге для лихорадок, чтобы не трогали.

И рубахи – относы! Горыня содрогнулась и посмотрела на свои руки. Она состирывала с сорочек застарелый лихорадочный пот больных.

Зачем Затея зовет ее с собой?

Вернувшись в дом, Горыня села на лавку и задумалась. Уйти сейчас – самое умное. В добычу себе Затея ее наметила или в новые сестры – добра из этого не выйдет.

Ой, а батюшка! Чуть про отца родного не забыла! Стыдясь, будто он мог это видеть, Горыня нашла большой горшок, взяла совок и пошла на поляну, где осталась крада.

Хорошо, за эти два дня не случилось снегопадов. Осторожно разгребая головни, она выбрала прах с середины крады, с того места, где лежало тело и где попадались обгорелые кости. Не имея опыта, она провозилась с этим довольно долго. Это бабка Улюба хорошо умеет, да она ведь уже двадцать лет крады разгребает…

Собрать прах мало – надо ж могилу насыпать. На жальнике, близ дедовых могил. Но разве возможно переправить этот горшок назад в Волчий Яр? Придется взять его с собой в Круглодолье и попросить похоронить там – все-таки Ракитан тамошним жителям, Здравитовым потомкам, не совсем чужой. И люди там найдутся, чтобы помочь… Горыня утешала себя, что еще сумеет устроить батюшкино посмертие без урона для порядка и чести, но понимала: жизнь ее, да и отца, оторвалась от всякого порядка и влечет ее судьба, как перевернутый челн в бурном паводке. Куда-то ее прибьет?

Принеся горшок в избу, Горыня поставила его на лавку, выбрала драную сорочку из тех, что собиралась оставить, и обвязала горшок. Посмотрела на свои руки. Лицо тоже небось все черное – зола так и летела. Заглянула в ведро – пусто. Надо идти за водой…

Пока она пробиралась по тропинке, воздух посерел. День пролетел – она и не заметила. Это Горыню не удивило: время здесь идет как хочет. Хорошо, сама она уже не так в нем терялась, как раньше.

Вернувшись, она обнаружила ворота отпертыми – сама она запирала их снаружи, чтобы не залез какой зверь. Затея рассказывала, что как-то к ней на двор вперлось целое кабанье стадо и не ушло, пока весь двор не изрыло. Значит, Затея воротилась.

Ого! Во дворе стояли сани – не ее, чужие. В них только солома. Затея приехала аж на санях? Или это какие-то гости?

Оставив ведро, Горыня толкнула дверь. В избе горел светильник – она сама его оставила, – но на первый взгляд никого не было видно.

– Затея! – окликнула Горыня, шагая через порог. – Это ты?

Ответа не было, но, едва Горыня хотела разогнуться, что-то тяжелое навалилось ей на плечи. И тут же к горлу прижалось нечто очень холодное, тонкое и острое. Не видя, Горыня сразу поняла: это лезвие длинного ножа.

* * *

Удивительно, как это прикосновение прояснило ей и взор, и мысли. Теперь она увидела то, чего не заметила на первый взгляд: Затея была в избе, она лежала на той лавке, где Горыня спала ночью и не убрала постельник, думая прилечь еще днем. Теперь там почему-то растянулась Затея, укрытая своим белым кожухом. Она спала – глаза закрыты, рот приоткрыт… На лице какие-то темные пятна, и Горыня сразу подумала: это кровь.

– Стой тихо! – угрожающе шепнул в ухо голос того, кто держал ее за плечи, приставив нож к горлу.

И опять Горыня мгновенно и с уверенностью узнала голос – тот мертвец, что приходил недавно ночью и искал Затею.

Бойкий, однако, покойник!

– Ты кто? – спросил он.

– Горыня, – ответила она, понимая, что ему это едва ли что-то скажет.

– Но ты же девка! – Услышав мужское имя, он заподозрил ее в попытке обмана.

– Не твое дело.

Мертвец хмыкнул:

– Сейчас проверять мне недосуг. Откуда ты взялась?

– С Луги, из Волчьего Яра.

– А здесь чего тебе надо?

– Нас с отцом в Своятичах никто на ночлег пускать не хотел, сюда отвели.

– И где твой отец? – Горыня почувствовала, как мертвец у нее за плечами поднял голову и еще раз осмотрел избу.

– В горшке. – Горыня, не шевелясь, нашла глазами горшок, обвязанный тряпкой, возле той самой лавки.

– В каком еще горшке, жма мой живот!

– Вон в том, возле лавки! – тоже закипая, со злостью ответила Горыня. – Хочешь, и тебе такой спроворю! А то больно много ты по белому свету лазишь, в вашем звании мертвецком не положено так!

Раздался знакомый сдержанный смех. Горыня сообразила, как он сумел на нее напасть: он встал на скамью у двери, вот и оказался выше. А силы ему хватало, видно, и так.

– То-то от тебя крадой несет.

– Умыться не успела. Воды принесла.

– Это вы с Затеюшкой отца твоего сгубили?

– Я никого не губила! Мы приехали – он захворал. Свирепица его удавила. Третьего дня на краду положили. А я теперь… своей дорогой собираюсь.

– Будешь вести себя смирно, если я тебя пущу?

– Буду, если сам будешь смирен! А то у тебя ведь только и разговору: удавлю да удавлю.

– А с вами иначе никак! Руки покажи.

Горыня осторожно протянула вперед пустые руки. Ее отпустили. Горыня сделал шаг вперед и обернулась. Ее супротивник как раз соскочил с лавки на пол, однако нож сноровисто держал перед собой, готовый встретить выпад.

Она развела руки в стороны, настороженно его рассматривая. Кожа на горле еще ощущала холод ножа, а в мыслях мелькнул Нечай. Убить человека не так уж трудно. Но она не хотела делать это снова, если только не придется защищать свою жизнь.

Перед нею оказался крепкий молодой мужик – на третьем десятке. Продолговатое скуластое лицо, в нижней части оттененное русой бородкой, прямой нос, русые, чуть вьющиеся волосы. Не сказать чтоб красавец, но черты крепкие, мужественные. Настороженный взгляд, широкая кисть, сжимающая нож.

С лавки раздался стон. Горыня обернулась – это стонала Затея, но глаза ее оставались закрыты.

– Что с ней? – охнула Горыня и шагнула к лавке.

Даже в полутьме было видно, что Затея бледна как смерть. Ее трясло, хоть в избе было натоплено, а ее укрывал кожух. Горыня хотела его поправить и обнаружила, что две рубахи на груди Затеи порваны в клочья и залиты кровью!

Она отшатнулась.

– Стрела в нее попала, – сказал мужик.

– Стрела? – Горыня бегло оглянулась на него.

Вспомнила: Затея ушла из дому с луком и стрелами.

– Она пришла в Пирятин. Я там сидел, она знала? Мне до Боянца далеко, только вернусь, уже назад. Она обещала мне через три дня бабкины кудесы отдать. Я и не пошел домой. Сидел у Больмы, тамошнего кузнеца. Он рассказывал: видели белую жену в красном платке, стреляла в оконца, а оттого люди хворают. Я ему и говорю: покажется – стреляй сам, чего теряешься? Он и послушал. Железницу сковал, сам заговорил. А тут утром кричат бабы от околицы: Свирепица едет! Мы туда бегом. Больма лук схватил… я тоже. И впрямь едет на лыжах по реке, в избы стрелы пускает, красным платком машет. А Пирятин выше реки, нам сподручнее стрелять. Больма первым стрельнул – ну, и попал ей прямо в грудь. Она упала. Мы подбежали, личину сняли… Гляжу, сестра моя бывшая, Затея. Она еще в себе была, молила домой ее отвезти. Я перевязал ее да повез.

– Сгубили вы ее!

Горыня, пока слушала, осмотрела повязку на груди Затеи – сделано было старательно и умело, но сквозь полосы полотна – это был разодранный рушник – проступала свежая кровь.

– Да я ее спас! Ее чуть на клочки не разорвали! В Пирятине нельзя было оставить – бабы озверели, на двор к Больме рвались, удавить ее хотели. Уж сколько она людям крови попортила! Вторую зиму Свирепица людей мучает, а вот сама в руки попала! У них чуть не в каждом доме хворый лежит, а кто-то и помер уже. Всю зиму относы носят.

Затея вдруг открыла глаза. Взгляд ее был тревожным и бессмысленным, в нем отражалось невыносимое страдание и безнадежность. Она знала, что для нее все кончено.

Бледные губы ее шевельнулись. Потекла изо рта кровь на щеку.

Больше Горыня ничего не успела увидеть – мужик снова бросился на нее, схватил в охапку и сбил с ног. Рыча от злости – вольно ж ему ее хватать! – Горыня попыталась вырваться, и они покатились по полу. То он оказывался сверху, то она – хоть и по плечо ей, широкогрудый мужик был силен как медведь. Они вдвоем ударились о печь, но там Горыня все же одолела: прижала его спиной к полу и навалилась сверху.

– Да чего тебе надо, хрен ты конопляный! – рявкнула она, не умея выбраниться толком.

Никогда в жизни она так не злилась.

– Не смотри! – задыхаясь, ответил мужик. – Ее глаза…

– Что ее глаза?

– Помирает она! Будешь ей в глаза смотреть – ее кудов-порчельников в себя примешь.

Горыня оглянулась на Затею. Та лежала неподвижно, но почему-то по виду ее носа Горыня поняла: уже все.

Отпустив мужика, она отшатнулась и встала на ноги. Глядя в сторону, он взял рушник и набросил Затее на лицо. Потом через рушник пальцами опустил ей веки и крепко прижал.

– Она еще легко умерла, – сказал он через несколько мгновений молчания. – Такие, как она, бывает, по трое суток маются, покуда всех своих кудов обратно выродят и смогут уйти. Хорошую, знать, железницу Больма сковал. Всегда толковый был мужик.

Горыня села на другую лавку. Опять навалилась слабость. Затея… умерла? Та, с которой они эти несколько дней… или несколько лет прожили и впрямь будто сестры? Которая велела собирать пожитки, намереваясь убраться в какие-то неведомые края и Горыню с собой увести? Еще нынче днем Горыня не собиралась с нею ни в какие края. Но сейчас так растерялась, будто опять утратила намеченный путь. Затея хотя бы зазывала ее к себе в родню. А теперь до нее на всем белом свете никому нет дела.

– Ты кто? – наконец сообразила она спросить.

– Я Верес. Она, – мужик кивнул на Затею, – мне была первая вуйная сестра. Пока сама от нас не отреклась, от всей родни своей. А до того ее мать была моей матери родная сестра, бабка, Вересея, у нас была общая.

– Она хотела завтра поутру уйти.

– Куда? – Мужик живо оглянулся на Горыню.

– Не знаю. Говорила, в края далекие и неведомые. К старшей сестре своей.

– Жаба ей сестра! А правду сказать, то жаба и есть.

– Кто?

– Есть у них наставница какая-то, Лунава. Я ее видел-то мельком, раз или два, она не нашего корня, пришлая откуда-то, леший ее знает, из какого болота. Они две, Затейка с Добрушкой, давно с нею знались, но все тайком. Добрушка проговорилась, уже когда… – Верес запнулся и тяжело вздохнул, – когда того зелья выпила и смерть ей в очи глянула. Сказала, Лунава их еще девчонками с толку сбила. Набила им в головы бредней про силу чародейную. Поначалу, сказала, она только раз или два в год появлялась – на Ярилин день, выходила из леса, водила их с собой зелья собирать. Всевед-траву все искали. У нас многие ее ищут… Они ее чуть ли не за саму Макошь почитали. Затейку она подучила мужа извести. Да и мне, видать, от нее же зелье перепало.

Верес сел на лавку и сжал руки между колен. Во всем облике его проглянула глубокая усталость, спутанные русые волосы кольцами упали на лоб. Горыня заметила у него темные круги под глазами.

– Она мужа извела?

Он не ответил, разглядывая ее, и оба они одновременно подумали о другом.

– Ты ж не дивоженка! – сказал он, как будто был не совсем в этом уверен.

– Ты не мертвец! – сказала она, будто обвиняя.

– Пока нет, – подтвердил он, качая головой. – Но это мое счастье, а не ее заслуга, – он взглянул на тело Затеи. – Не знаю, хотела она меня насмерть извести или только Добрушке покорить. Затейка пятнадцати лет мачеху опоила и извела, ее тогда замуж отдали. Она через три года и мужа извела. Вольного житья хотела.

Горыня вспомнила, как Затея соблазняла ее «вольным житьем». Опять похолодела: неужели правда Затея сгубила двух человек? И считала, что Горыня ей годится в сестры… на ней ведь тоже смерть.

– Мы б ее не трогали, – продолжал Верес. – Да она к Добрушке стала бегать. И чемерицу эту принесла. А как Добрушка померла… Я ведь еще до того выследил, куда она ходит. Знал, что Затея здесь поселилась, в Грознооковой старой избе. Дед-то уж лет десять как помер, а покуда он тут жил, баба Вереся меня часто к нему водила. И ее тоже, – он опять посмотрел на тело Затеи. – Наши матери были близнята, а мы с Затеей – одногодки.

– Вы не похожи, – Горыня не видела никакого сходства между открытым лицом Вереса и мелкими чертами Затеи.