Помоги проекту - поделись книгой:
Лавки, громадное оживление на улицах, неуклюжие телеги, носильщики, прохожие, крики, запах бобового масла… Но рис хорош. Вот и предместье города – широкие улицы, пыль, солнце, тепло, сверкает взморье, и все вместе напоминает юг, где-нибудь в Одессе, на Пересыпи, когда едешь на лошадях из Николаева.
Веселое солнце, давно не виданные равнины, пахотные поля, сельские домики, мирная работа осени: молотят, свозят снопы, какие-то люди ходят с коромыслами на плечах, с двумя корзинками, привязанными на длинных веревках к концам. Остановятся, что-то захватят маленькими трехзубчатыми вилами с земли и положат в корзину.
– Что они делают?
– Собирают удобрение.
– А эти что делают?
– Выкапывают из земли корни кукурузы.
– Для чего?
– Для топлива.
– Для чего они подметают там, в лесу?
– Собирают листья для топлива.
Мы едем маленьким леском, береженым и холеным, подметенным так, как не подметают у нас дорожки в саду. – Неужели все леса так?
– Лесов мало здесь. Все, конечно.
– Рубят леса?
– Леса сажают, а не рубят.
– Что это за кучи?
– Удобрительные компосты: навоз, ил, зола, отбросы, падаль.
Вот когда сразу развернулась передо мной эта пятитысячелетняя культура.
– А это что за ящики из прутьев, с написанными дощечками, там, вверху, на этих шестах?
– Это головы хунхузов; на дощечках написано, за что им отрубили головы.
О, ужас, полусгнившая голова равнодушно смотрит своими потухшими глазами.
– Если б их не убивали – жить нельзя было бы, надо убивать.
– Но хунхуз и есть следствие жестоких законов.
– Да, конечно, – равнодушно соглашается мой кучер-китаец.
– А тела их, – говорит он, – зарывают в одной яме, спиной вверх, с поджатыми под себя ногами и руками так, чтобы обрубленной шеей один труп приходился к задней части другого.
– Зачем это?
– Чтоб все смеялись.
Я возмущен до глубины души.
– Такой закон.
Гнусный закон, который, кажется, только тем и занят, чтоб нагло издеваться над всем святая святых человека: уродует труд, женщин, мало того: в своей гнусной праздности, в своей беспредельной беспрепятственности издевается и над трупами.
– Суд короткий – некогда долго разбирать, много невинных здесь. Убили важного чиновника, за которого придется отвечать. Надо найти виноватых. Поймают каких-нибудь: признайся, а нет – пытка, – все равно признается. А кто имеет деньги, может купить за себя другого, – того и казнить будут.
– Дорого покупают?
– Как придется: и за пятнадцать долларов и больше.
– Недорого.
– Нет, недорого. Я сам из шанхайской стороны. Народу там много. Нас было всех тринадцать братьев и сестер. Из семи братьев нас четыре живых выросло. А сестер, как родится, на улицу выбрасывали. Только последнюю одна из Шанхая купила за доллар.
– Зачем?
– А вот, чтоб танцевать, петь. Там, в Шанхае, и здесь, и везде в Китае весело, много таких…
– Что это за народ все идет?
– В город идут, наниматься на работу.
– А отчего они не работают на своих полях?
– Потому что у них нет их.
– Как нет? У каждого китайца своя полоска земли и своя свинка.
Кучер смеется.
– Это вот все работают в поле тоже работники, не хозяева. Хозяин один, а работников у него много: десять, двадцать, шестьдесят есть.
– Много земли у таких хозяев?
– Не больше пятидесяти десятин: больше закон не велит.
– Чья земля?
– Хозяйская.
– Нет, не хозяйская, – говорю я, – он только в аренду берет ее у государства.
– Не знаю; всякий хозяин может продать свою землю, у кого есть деньги – купить. Кто плохо работает, продать должен, кто хорошо работает – живет.
То же, значит, что и в той части Маньчжурии, где я был.
Для проверки, впрочем, мы останавливаемся возле одной из ферм.
Постройки каменные, из черного кирпича. Крыши из темной черепицы. Это общий тип здешних построек. Если кладка из камня, то работа циклопическая, с расшивкой швов, очень красивая. Камень мраморно-серый, розовый, синеватый.
Громадный двор огражден каменным забором такой кладки.
В передней стене двора двое ворот. На воротах изображение божества войны. Страшный урод в неуклюжем одеянии, с усами до земли, с какой-то пикой, луком.
Между ворот и с боков передний флигель, где производится всякая работа: в данный момент шла солка салата и растирались бобы.
В открытые ворота видны внутренние жилые постройки.
Ряд ажурных, бумагой заклеенных окон, двери, красные полосы между ними, исписанные черными громадными иероглифами.
Перед всем домом род террасы, аршина в полтора высотой, с особенно тщательной кладкой. Крыша с красивым изгибом и коньком в несколько, одна на другую положенных на извести, черепиц.
С внешней стороны вся постройка по вкусу не оставляет желать ничего большего.
Но наружность обманчива: внутри грязно и неуютно.
Комнаты – это ряд высоких сараев, с нарами в полтора аршина высотой, с проходом между ними. Комнаты во всю ширину здания и все проходные. Уютности и чистоты миниатюрной Кореи и следа здесь нет. Хозяина и его работников мы застали на улице перед двором.
Вернее, это тоже часть двора, потому что две стены забора выступают вперед, но передней стены нет.
Здесь, в этом месте, как раз протекает ручей, несколько верб склонилось над ним, и сквозь их ветви видна даль полей, силуэты причудливых гор, лазурь неба, а еще дальше синей лентой сверкает море, и ярче там блеск солнца.
Хозяин с работниками возились с кучей удобрения. Такие кучи перед каждой фермой.
Их несколько раз перекладывают с места на место. Нет в поле работ, – оттого ли, что кончились, оттого ли, что дождь идет, – работа всегда возле удобрительных куч.
Запах невыносимый.
Хозяин, очевидно, человек дела даже между китайцами.
Весь хлеб (по преимуществу кукуруза и гоалин) уже обмолочен, солома сложена в большие скирды, сложены и кукурузные корни, и собраны листья из виднеющегося на пригорке леса. Невдалеке от дома идет уже осенняя пашня и бороньба. Во всех полях однородная культура, во всех полях молодые, подростки и старики со своими коромыслами жадно ищут скотский помет. Первое впечатление очень сильное. Но затем выступают и недостатки.
В земледельческих орудиях никакого прогресса. И орудия эти в то же время бесконечно далеки от идеала. Для примера достаточно взять борону. Здесь это доска аршина в полтора длины. Сквозь доску продеты прутья, и торчат они в разные стороны. Двумя концами доска привязывается к шее животного, человек стоит на доске и тяжестью своего тела прижимает и ее и прутья к земле. Животное тащит человека на доске, человек, как акробат, все время балансирует; бороньба получается отвратительная по качеству, ничтожная по производительности.
Но так работали предки. Вот другой пример: тут же на улице впряженный ослик приводит в движение небольшой жернов, вместе с осликом ходит вокруг жернова женщина или мужчина, то и дело рукой подгребая вываливающуюся из жерновов муку. Производительность такой мельницы два-три пуда в день. Ни ветряных, ни водяных мельниц.
Поразительная забота об удобрении, доходящая до работы того медведя, который весь день таскал колоду с одного места на другое. Действительно: удобрение, уже лежащее в поле, подбирается и несется домой. Каждый корешок выкапывается и несется туда же. Какое количество лишних рук требуется для этого? На наши деньги расход на десятину получился бы 20 рублей. На эти 20 рублей, казалось бы, выгоднее было бы купить со стороны совершенно нового удобрения. В данном случае привезти с моря и рек разных трав, илу, как и возят здесь.
Отопление этими корнями тоже не оправдание, так как тут же, в кузнице, работают на каменном угле.
– Далеко добывается этот уголь?
– Пять ли отсюда – сколько угодно.
– Почему же вы не топите печей ваших этим углем?
Молчат китайцы и только смотрят на человека, который пристает к ним с несуществующим для них вопросом «почему». Все «почему» давно, очень давно решены и перерешены, и ничего другого им, теперешним обитателям земли, не остается, как делать, ни на йоту не отступая, то же, что делали их мудрые предки.
При такой постановке вопроса преклоняться придется не перед пятитысячелетней культурой, не перед допотопными и нерасчетливыми орудиями и способами производства, а перед поразительной выносливостью и силой китайской нации.
Как живет нация – задавленная произволом экономическим (калека-домосед женщина, обязательные орудия: борона, двухколесная телега, судно и прочее), произволом государственным (взяточничество, вымогательство, пытки, казни и, как результаты, хунхузы, постоянные бунты), гнетом своей бесплодной интеллигенции, религиозным уродством (Конфуций), – живет и обнаруживает изумительную жизнерадостность и энергию.
И несомненным здесь станет только одно: что, когда в нации возродится атрофированная теперь способность к мышлению, а с ней и творчество, китайцы обещают, при их любви к труду и энергии, очень много.
И только тогда, во всеоружии европейского прогресса (только европейского, конечно), в лице их может подняться грозный вопрос их мирового владычества.
Но, вероятно, это произойдет тогда, когда и само слово: китаец, немец, француз – в мировом хозяйстве уже потеряет свое теперешнее национальное значение и грозность вопроса сама собой, таким образом, рухнет.
А до того времени китаец – только способный, но бедный и жалкий. И слова: «каждый китаец имеет свою полоску и свою свинку», «китаец решил капитальный вопрос, как прокормиться», – в значительной степени только слова.
Пролетариата в Китае за эти только несколько дней я вижу такую же массу, как и у нас. Что до прокорма, то какое же это решение, если приходится решать этот вопрос путем выбрасывания детей на улицу, путем питания организма диким чесноком да горстью гоалина, – питание, которому не позавидует наш западный еврей, для которого селедка в шабаш уже роскошь?
Другие вопросы: способны ли китайцы приобщиться европейской культуре, в какой срок и каким путем? Ответы на них могут дать, вероятно, только будущие поколения, так как познание китайского естества в настоящий момент вообще находится в первобытном состоянии, а тем более, что могу сказать я, турист, с птичьего полета смотрящий на всю эту, совершенно чужую мне жизнь? Могут быть только впечатления: искренние или неискренние, предвзятые или свободные. В своих впечатлениях я хотел бы быть и искренним и свободным.
Сегодня мы продолжаем нашу дорогу все тем же окольным путем и выедем на большой тракт только к вечеру.
Опять день и солнце, опять поля кругом, все то же трудолюбивое густое население, множество скота: хватит продовольствия на целую армию. Приволье, зажиточность, мир. Какой-то благословенный уголок земного шара, где 23 октября 25 градусов днем, где выспевает виноград, растут груши и сливы, где трудолюбием жителей все эти приморские пески превращены е плодоносные пашни.
К вечеру мы выехали опять на большую дорогу и ночевали на постоялом дворе.
Когда, поев, мы улеглись, как и все остальные посетители, на нары, мой сосед, путешествующий китаец, с помощью переводчика, которого мы теперь стерегли, как свой глаз, спросил меня:
– Вы не боитесь путешествовать одни?
– Но китайцы в нашей стране тоже одни путешествуют, – ответил я.
Мой ответ произвел хорошее впечатление на общество, и со всех сторон мне закивали дружелюбно головами.
– У нас тоже, куда хотите, поезжайте, а нехорошие люди везде есть.
И со всех сторон кричали:
– Это верно, везде есть дурные люди.
А утром нам подали счет и ни копейки не взяли больше против того, что брали со всех. И так везде и всегда. И поэтому я энергично протестую против всяких обвинений китайцев в мошенничестве и лукавстве.
В коммерческих делах китайцам доверяют на слово очень крупные суммы. Во всех банках – китайцы. Артель китайских рабочих за несправедливое оскорбление одного из своих членов оставляет работу, теряя при этом весь свой заработок. Все это не указывает ни на мошенничество, ни на хитрость, а напротив, как часто пользуются этими свойствами китайцев именно те, которые со спокойной совестью и громче других говорят: «Китаец мошенник».
Страна от Бидзево[17] до Порт-Артура представляет несколько другой характер в сравнении с проеханным уже нами побережьем Ляодунского полуострова.
Местность гористее, пахотных полей меньше, и урожай значительно беднее здесь. Нет той заботы о полях, нет больше мирных, оживленных картин сельского хозяйства: групп, работающих в поле, работающих около фанз молотильщиков кукурузы, гоалина; групп, возящихся у компостных куч.
Поделиться книгой: