Китай у русских писателей

Уже на полпути начинают попадаться огромные, из белого камня высеченные скульптуры, стоящие друг против друга и в целом как бы образующие аллею. Скульптуры самых фантастических очертаний: слоны, верблюды, львы с человеческими чертами, собаки и какие-то мифические животные, название которых нужно искать уже в старых сказках. За ними, уже ближе к воротам гробницы, в том же порядке стоят каменные воины, полководцы и, наконец, чиновники – сподвижники покойного императора.

Древние статуи – призрак давно прошедших времен. Но, как и везде в республике, и здесь старина соседствует с новью. К ногам минского воина приставлены старенькие ржавые велосипеды. Это правление сельскохозяйственного кооператива прислало сюда, как сказали бы у нас, «инспекторов по качеству»– посмотреть, как убраны поля. И вот теперь комиссия эта – долговязый пожилой крестьянин в соломенной шляпе и двое молодых, парень и девушка, – шагает по полю. У пожилого в руке несколько рисовых стеблей. Он подобрал их на жнивье, может быть, по врожденной крестьянской рачительности, а может быть, как доказательство огрехов работы. Если верно второе, то он, по-видимому, слишком уж строгий, придирчивый человек, этот пожилой китаец. Поле убрано на редкость чисто. Велосипеды, прислоненные к древнейшей скульптуре, инспектора по качеству на общественном, широком, без меж, поле – разве это не буйный расцвет нового на этой древней земле?

Ну а дальше это новое накатывает на нас такими волнами, что огромные пагоды и храмы основателя Минской династии, расположенные на погребальном холме величиною в добрую сопку, сооружения редкой красоты, сверкающие немеркнущими красками, поражающие причудливостью архитектурных линий, свежестью фресок, своеобразием барельефов, мельчают от обилия экскурсантов, заполняющих дворы и парки. Можно сказать, не боясь впасть в преувеличение, что даже в дни, когда была свежа память о том, кто здесь погребен, место это не посещалось так, как теперь, после освобождения. Несколько любителей старины, три – четыре иностранных туриста с «кодаками» на ремешках – вот и все, кого могилы эти, по словам экскурсовода, видели в гоминдановские времена. Рабочим и крестьянам, конечно, и в голову не приходило, что такое великолепие существует на белом свете.

А теперь вот, несмотря на то что приехали мы поздно, почти к закрытию музея, толпы ходят во дворах и серьезно, как нечто для жизни важное, выслушивают объяснения экскурсоводов, медленно разбирают иероглифы Длинного мавзолея, венчающего холм. Несколько пионерских экскурсий приехало откуда-то на автобусах. Ребята сошли с машин, чинные и сосредоточенные, с барабанами, с вымпелами на бамбуковых древках, но быстро освоились среди этих пестрых громад, и вот теперь их смех, топот молодых ног, крики, обрывки песен вспугивают древнюю тишину, разносятся под многовековыми сводами усыпальниц.

Как и у нас, в Советском Союзе, тут, в народном Китае, в музеях и памятных заповедниках можно любоваться не только экспонатами и уникальными сооружениями, но и вот этой жадной до знаний публикой, разношерстной, разнообразной, часто разноязыкой публикой, жадно, как губка, впитывающей знания.

Эти люди, не всегда все понимающие, но жаждущие понять, усвоить, эти простые, открытые для знаний души, – насколько они интереснее кадровых посетителей западных музеев, этих буржуазных туристов, с равнодушным видом, торопливо и деловито шагающих мимо мировых шедевров с единственной целью, чтобы потом поставить галочку в программе своего тура против звучных наименований – Парфенон, Лувр, Ватиканская галерея, Метрополитен-музей, или бродящих из зала в зал с видом сомнамбул с единственной целью убить время, которое некуда девать!

Тут, во дворе, удается осуществить несколько рискованную затею. С первого дня в Китае мне хочется попробовать испытать труд рикши. Они так неутомимо, с таким независимым видом крутят педали своих велосипедов, что со стороны это может показаться не очень трудным делом. Но в Пекине слишком людно. Европеец-рикша – это уже попахивает сенсацией. А здесь, на тихой стоянке, где никого нет, кроме самих рикш, присевших возле своих фаэтончиков и режущихся в кости прямо на земле, можно, пожалуй, попробовать. Наши спутники долго убеждают рикш уступить ненадолго колясочку, может быть, даже свидетельствуя при этом, что сулянин находится в здравом уме и твердой памяти. Рикши посмеиваются, качают головами, но наконец все-таки соглашаются и выбирают самую лучшую коляску. Сесть в нее они отказываются наотрез, и это приходится делать одному из спутников. Как и всегда, когда берешься за незнакомое дело, противно волнуешься, боясь осрамиться. Так и оказывается. Коляска никак не хочет сдвинуться с места. Сдвинувшись же, она катится, как бы даже подталкиваемая сзади, но при этом все время норовит забрать в сторону, вывернуться, что ей, в конце концов, и удается, а седок едва не оказывается на земле.

Убедившись, что мы не шутим, рикши приходят в страшный ажиотаж, засыпают советами: не поворачивайте резко руль, не тормозите педалями, не старайтесь сразу разогнаться, не прибегайте без крайней надобности к ручному тормозу. Второй заезд оказывается более квалифицированным. Сколько уже раз в нашей гостинице «Синьчао», которая, как легендарная вавилонская башня, полна людьми двунадесяти языков, нам доводилось слышать от европейцев всяческие сожаления по поводу того, что еще не ликвидирован труд рикш:

– Ах, я видеть не могу: человек везет человека!

А ведь чем, в сущности, эта профессия хуже, скажем, профессии извозчика или таксиста? Тем, что рикша сам крутит педали своей колясочки? Но разве это унижение? Вот когда в коляске изможденного рикши восседал надменный империалист или его раскормленная на чужих хлебах жена, когда колонизатор, полагая, что человек, крутящий передачу велосипеда или впрягшийся в оглобельки коляски, становится животным, его можно пнуть ногой, подбодрить стеком, тогда другое дело. А когда труженик везет другого труженика, спешащего по своим делам, или женщину с ребенком, или старого человека, которому трудно ходить, когда возница и пассажир уважительно относятся друг к другу, когда, как теперь в Китае, никто не смеет безнаказанно оскорбить рикшу и он гражданин, как и все, с такими же правами, не так уж важно, механической или мускульной силой приводится в движение его повозка.

В Китае все больше и больше пассажирских и грузовых машин. Но рикши еще, наверное, долго будут существовать, и в этом, как мне кажется, нет беды. У них теперь свой союз, защищающий их права, свои страховые кассы, среди них ведется культурная работа.

Но вот из меня рикша все-таки не получится. В этой профессии я проявил редкую бездарность, ибо все-таки ухитрился вывернуть пассажира из коляски и возвратил ее владельцу, будучи весь в поту.

– Этому надо учиться в молодые годы, – сказал мне в утешение ее владелец.

28 октября

Предводитель нашего собирающегося в путь каравана Чжан Мэнхуэй окончательно утряс маршрут путешествия. Мы накинулись на всякие проспекты, справочники и до истощения выспрашивали у наших китайских друзей все, что им известно о городах и краях, которые нам предстоит посетить. Маршрут головокружительный. Составлен он с расчетом, чтобы показать нам жизнь нового Китая в самых разнообразных ее проявлениях. Но даже наш проницательный караванщик был не в силах все предугадать, и вместо города Чэнду, который, как нам уже точно теперь известно, является городом древнейшей ирригации, наводнений и поэтов, где мы сегодня должны были приземлиться, эти записи делаются в гостинице огромного города Сиань, центра провинции Шэньси, известного не менее интересными, но совершенно иными достопримечательностями. Сюда мы попали благодаря…

Нет, уж если рассказывать, так рассказывать по порядку. Вылетели мы из Пекина в погожее, светлое утро и пошли на юг под бирюзовым, словно только что выстиранным и отглаженным небом. Примерно в одиннадцать прошли в виду большого, привольно рассыпанного по рыжей лессовой равнине города Тайюань провинции Шэньси. На горизонте в серенькой дымке все время маячили какие-то обтекаемых форм холмы, а под нами лежала равнина, обработанная все с той же тщательностью.

Шэньси! Как хорошо известно нам наименование этой провинции, одной из старейших баз знаменитой Восьмой армии! Никогда ее не видев, мы знали о ней, и теперь вот смотрели на эту землю, на эти холмы на горизонте, испытывая то же волнение, какое овладевает тобой, когда летишь над степями Сталинграда, над жирными черноземами корсунь-шевченковских полей, над хмурыми брянскими лесами или иными местами славных былых сражений.

– Хуанхэ, – негромко произносит Гао Ман, взявший на себя роль штурмана нашей экспедиции.

Так вот она, китайская Волга, колыбель здешней культуры и государственности! Огромная, могучая даже здесь, в своем среднем течении, она извивается по равнине тугими, прихотливыми петлями. Сверху отлично видны и заброшенные ею старицы, и пересыхающие летом параллельные русла. Крутые, обсосанные водой берега стоят сейчас от нее далеко, отделенные бесконечными пространствами пустых песчаных пляжей. Но она, эта река, не унимается. Сверху видно, как в месяцы паводков обгладывает она крутые, обрывистые берега, подступая к самым стенам какого-то города, отгородившегося от нее широкой дамбой.

Неожиданно садимся в Сиане. Ярко светит солнце. Тепло. Воздух влажный. Розы пестрят на клумбах. Весна, да и только. И все-таки какой-то циклон или антициклон, притаившись в горах, преграждает нам путь: придется сутки провести здесь. Во всех других случаях этакая задержка в пути – вещь пренеприятная, а мы даже рады: увидим еще один город, познакомимся с новыми китайскими товарищами.

Скоро за нами на машинах, раздобытых в горкоме партии, прикатили известный китайский прозаик, знаток деревни Ли Губай и поэт, автор одной из новых популярных опер, Ван Шенур.

Они отвезли нас в город, разместили в большой гостинице, совсем недавно воздвигнутой на северной окраине, а потом повезли показывать достопримечательности Сианя. Здесь, в центре большой провинции, раньше главным образом сельскохозяйственной, а теперь быстро обзаводящейся текстильной, горнорудной, угольной промышленностью, как и в Пекине, в глаза так и просятся контрасты старого, даже древнего, и нового, самого новейшего.

Это очень большой город. Но больше чем миллионное население его жило в маленьких фанзочках, лепящихся друг к другу на манер ласточкиных гнезд. Лишь на центральных улицах стояли трехэтажные дома. Но и тут все менялось. Мы ехали уже по широким асфальтированным проспектам, заботливо обсаженным молодыми, еще не очень разросшимися деревцами, и отовсюду здесь и там видели поднимающиеся над городом стройки. Велорикши выглядели здесь даже древнее, чем в столице. К их велосипедам были приспособлены тележки с поднимающимся верхом, что делало их очень похожими на пролетки русских дореволюционных извозчиков. На самих рикшах, да и на многих жителях красовались здоровенные соломенные шляпы, защищающие не от холода, не от солнца, а от дождя, который уже начинал накрапывать. Некоторые к тому же набросили на себя этакие соломенные накидки и стали от этого похожими на подвижные украинские хатки.

Грузы здесь перевозили уже преимущественно ручной тягой, причем тележки нагружались так, что самого рикши из-за поклажи не видно. Движение большое. Везли главным образом стройматериалы, везли по стольку, что и поверить было трудно, что человек может все это толкать. <…>

Посреди этого серого города с серыми домиками и серыми черепичными крышами, как бы находящими одна на другую и похожими, вероятно, на чешую дракона, то там, то здесь возвышались многоэтажные, совсем молоденькие дома. На окраинах они вкрапливались уже гнездами, целыми ансамблями, вытягиваясь в длинные улицы. Это была существенная поправка, которую внесли в архитектуру семь лет освобождения. Но так же как и эти совсем молодые дома, высоко поднимались над плоским одноэтажным городом древние башни с многоярусными черепичными крышами, и среди них самые старые – башня Большого барабана и башня Звонкого колокола. С них много столетий подряд в положенное время огромный барабан отмечал наступление утра, а колокол в случае тревоги взывал к гражданам, сигнализируя об опасности.

Входим в башню Большого барабана. Это сооружение, совершенно обветшавшее при гоминдановцах, державших в нем солдат, сейчас восстановлено, отмыто, отчищено и вновь сияет гаммой немеркнущих красок. Теперь здесь нечто вроде музея. И, пока мы лазаем по этажам этой башни, в нее втягивается шумная пионерская экскурсия. Пустые залы сразу оживают, наполняются гомоном. Помолодевшая, только что отремонтированная башня начинает как бы улыбаться, и вдруг басовито, раскатисто рокочет разбуженный от векового сна громадный барабан, по которому, должно быть, ударил кулачок пробегающего шалуна.

Интересное зрелище, а точнее – интересное явление открывается перед нами. Главный зал башни, который вместил бы без труда с тысячу человек, сейчас полон уникальных экспонатов, великолепных бронзовых и фаянсовых сосудов, скульптур, древнейших орудий труда и быта, черепиц, огромных фасонных кирпичей и керамических водопроводных труб с различными, но очень остроумными системами стыков. Надписи говорят: три тысячи, две тысячи, полторы тысячи лет. А мастерство такое, что и при современной технике все это не легко было бы изготовить. Наш гидротехник Сергей Залыгин погружается в состояние священного транса. Влюбленными глазами смотрит он на эти массивные водопроводные трубы, искусно изготовленные на заре современной цивилизации, благоговейно, с тем отсутствующим видом, с каким меломаны слушают старую музыку, осматривает фасонные стыки, оглаживает рукой глазурованные поверхности, срисовывает в книжку схемы древних ирригационных сооружений. С превеликим трудом отрываем мы его от этих роскошных труб. Нам предстоит засветло осмотреть еще два интересных объекта.

Теперь, когда машина вновь мчит нас, на этот раз уже на окраину города, сианьские коллеги рассказывают, откуда все эти действительно уникальные богатства попали сюда, в этот провинциальный музей, наскоро расположенный в башне Большого барабана. Не было археологических экспедиций, и не организовывалось раскопок. Просто повсюду идет большая стройка. Строят заводы, жилые дома, гостиницы, учебные заведения, прокладывают дороги. И так как современный город, несмотря на свои весьма солидные размеры, занимает всего одну шестую часть древнего Сианя, где, согласно летописям, жило когда-то три миллиона человек, строители всюду наталкиваются на памятки старины. Они бережно извлекают их из земли и несут сюда. Это они наполнили самодеятельный музей уникальными экспонатами. <…>

Так древняя старина вновь на наших глазах столкнулась здесь с самым новым. Любой крестьянин, долбящий землю тяжелой мотыгой, любой землекоп, поднимающий ее лопатой, чувствует себя теперь хозяином не только своей фанзы или угла, где он живет, но и всей земли. И, работая, он заботится теперь не только о том, чтобы семья его была сыта и одета, но и о том, чтобы были сбережены для народа, для потомков предметы старины, сокровища народа, ревниво скрытые песком от глаз человеческих.

Мы едем смотреть пагоду Большого лебедя, знаменитое сооружение, где великий китайский путешественник и ученый Сюань Цзан вместе со своими учениками работал над переводом буддийских книг, привезенных им из Индии. Знаменитая эта башня, увековеченная бесчисленное количество раз в различных произведениях древнего и нового искусства, когда-то стояла в самом городе, среди парка, вокруг которого кипела жизнь. <…>

Пыхтя и сопя, с трудом преодолеваем мы двести сорок восемь ступенек, ведущих на вершину знаменитой пагоды. Осматриваем комнаты, где раньше буддийские монахи хранили рукописные каноны и где теперь устроен музей, посвященный подвигу Сюань Цзана. Вот и он сам, могучий пожилой человек с крестьянской хитринкой в глазах и умнейшим лбом; он высечен на черном камне одним из его учеников. Он широко шагает, подобрав одежды. На спине – стопка книг, поднимающаяся над его головой. Над книгами прикреплен светильник, по поводу которого существует два толкования: романтическое и прозаическое. Романтическое говорит, что лампада эта символизирует свет знаний, которые зажег этот человек в сердцах современников. Прозаическое мне больше нравится. Оно говорит, что неутомимый путешественник этот совершал частенько и ночные переходы. И, изобразив его с горящей лампадой, ученик, может быть, хотел просто подчеркнуть неутомимость этого великого землепроходца. <…>

Уже вечерело, когда мы, окинув в последний раз многоярусный шатер пагоды Большого лебедя, где на углах крыш ветер раскачивал бронзовые колокольцы, это чудесное сооружение, будто в сказке вырисовывавшееся на фоне заката, двинулись дальше. Целый день мы мотались по городу, и, уловив, по-видимому, в наших запыленных лицах признак усталости, товарищ Ли заботливо спросил:

– Может быть, не надо музея? Может быть, вам лучше отдохнуть?

Мы так дружно ответили «нет», что коллега понял без перевода и улыбнулся.

Музей – молодое, своеобразное учреждение, созданное после освобождения. Размещается оно в здании бывшего конфуцианского монастыря, архитектура которого сама по себе может служить предметом обозрения. Но было темно, и мы увидели лишь контуры зданий, проступавшие причудливо и таинственно. Музей был закрыт, но директор поджидал нас в воротах. Он извинился, что встречает нас один, и пояснил, что все остальные сотрудники занимаются сейчас в кружке русского языка. Он сам повел нас осматривать экспонаты. Я не стану описывать эту экскурсию, ибо осмотрели мы все очень бегло. Но о двух достопримечательностях просто нельзя не написать. Это прежде всего так называемый «Лес памятников» – действительно лес, и очень густой, состоящий… из каменных плит, на которых в разные века, в разные династии люди высекали жизнеописания великих современников, суть философских учений, афоризмы мыслителей, а то и хронику выдающихся событий. Все эти плиты были найдены в разное время, в разных местах, собраны, привезены сюда, классифицированы по периодам и расставлены под огромными шатровыми крышами. Теперь ученые, интересующиеся историей и знающие древние письмена, бродя по этому «лесу», могут обозреть историю, запечатленную современниками на этих плитах. Видел я музеи Афин, Рима, Каира, видел Лондонский музей, Лувр, знаю наши богатейшие хранилища. Но ничего подобного «Лесу памятников» видеть еще не приходилось. Директор музея засветил электрические лампочки, и вся эта огромная каменная библиотека стала похожей на сборище причудливых духов, восставших из земли для того, чтобы рассказать современникам повести и трагедии минувших веков.

Не меньшее впечатление оставили мраморные барельефы знаменитых лошадей, высеченные на стене гробницы первого императора династии Тан. В истории древнего искусства они так и зовутся: «Шесть прекрасных коней». По преданию, это любимые лошади императора, на которых он отправлялся в походы. Древний скульптор сумел передать не только породу, экстерьер, но и, так сказать, нрав каждого животного. Кони эти совсем не похожи друг на друга. И какая это великолепная, тонкая и вдохновенная работа!

– Шесть прекрасных коней… Но мы видим только четыре, где же остальные?

Директор музея хмурится. Да, их было шесть, но в тридцатых годах ловкий американский делец, подкупив очередного безграмотного милитариста, властвовавшего в провинции, убедил его закрыть глаза на то, что этот памятник будет разломан и вывезен из Китая. Памятник был разбит на куски. Двух коней удалось увезти. Когда же ящики с остатками других четырех были погружены в вагоны, рабочие-железнодорожники, узнав об этом, ударили в набат, собрали народ. Толпа отцепила вагон, руками увела его на запасный путь. Куски бесценных барельефов были вынуты, увезены и до поры до времени зарыты в земле. Их откопали только после освобождения. И вот теперь эти кони, тщательно восстановленные, – перед нами. Но тут всего четыре… <…>

Но день наш в Сиане еще не кончился, нет, он подарил еще одно интересное впечатление. Нам рассказали, что здесь имеется свой, шэньсийский традиционный музыкальный театр, отличный от пекинского. Мы уже столько хлопот доставили новым друзьям, свалившись им буквально как снег на голову, что неловко обременять их еще одной просьбой. Стыдливо опустив глаза, все-таки спрашиваем, нельзя ли нам туда попасть.

– Трудно… Билеты обычно раскупаются заранее, – задумчиво говорит товарищ Ли. – Но попробуем. Может быть, дирекция что-нибудь придумает для суляньжэнь.

И действительно, через полчаса приносят пачечку билетов. Дирекция поступила просто: взяла да и приставила еще один ряд.

По дороге Ли рассказывает нам древнюю легенду, тысячелетиями передающуюся из уст в уста в соседней провинции Сычуань. Эту легенду талантливый драматург Ли Хуафэй уже после освобождения положил в основу оперного либретто. <…>

Театр, куда мы пришли, выглядел необычайно. Его продолговатый, сложенный из бамбуковых жердей скелет обтянут циновками и завершается соломенной крышей. Это здание с большим основанием можно было бы назвать павильоном. Но при всем том оно вмещает около тысячи зрителей. Традиционный музыкальный театр Китая очень разнообразен. Напишу о нем поподробнее в конце путешествия, когда мы посмотрим его в разных провинциях. Но сейчас, пока спектакль жив еще в памяти, хочется рассказать о зрителях, о труппе.

Она еще очень молода, эта труппа, ставящая музыкальные пьесы тысячелетней давности, молода и очень дружна. Мы, сидя сбоку, все время видели, как во время действия актеры, в том числе и те, кто играл первые роли, бесшумно, ловко, быстро помогали двум рабочим менять декорации. Так спектакль и шел без единого перерыва, без единой заминки. Игра то переносилась на авансцену и шла на фоне занавеса, то снова возвращалась на сцену, и действие продолжалось в совершенно реалистических декорациях.

Зал был битком набит. «Оперной» публики, такой, как ее представляют европейцы, вовсе не было. В рядах, от первого до последнего, сидели простые люди. Иные были с детьми на коленях. На спинках стульев, сзади, были прикреплены особые полочки. Сюда для желающих ставили маленькие чайнички с заваркой чая. Старик с большим чайником, у которого был длинный, как у лейки, носик, ходил по проходу взад и вперед и по мере опустошения чайничков доливал заварку кипятком. Странно все это выглядело. Но какая это была горячая, благодарная аудитория! С открытым сердцем воспринимала она все, что происходило на сцене.

Действие шло под стрекотание каких-то звучных дощечек, под визг гонга или тоненькое пение скрипочек и бамбуковых жалеечек. Играли актеры превосходно. <…>

Несмотря на традиционность костюмов, грима, это уже было иное, я бы сказал, более современное искусство, чем то, что мы видели в пекинском театре. Там сценический рисунок словно вышивался тончайшим шелком. Здесь он более походил на гравюру, но зато был проникнут сегодняшними заботами и страстями. В финале я смотрел на зрителей. Какой-то сидевший рядом морщинистый старичок, может быть рикша или коробейник, как поднес к губам носик своего чайничка, так и застыл с ним в неудобной позе, околдованный тем, что происходило на сцене. Женщина, сидевшая наискосок, прижимала к себе ребенка, как будто случай сделал ее свидетельницей реальной драмы. Глаза у многих были мокры.

Мы уже садились в машины, когда нас догнал запыхавшийся человек со следами грима, еще не стертого с лица. Он сказал, что актеры, узнав, что на спектакле были советские литераторы, просят нас обязательно зайти к ним. Мы повернули назад и были встречены такими же дружными аплодисментами, какие только что отзвучали в театре. Вся труппа – и маленькая актриса, задорно, темпераментно игравшая роль сына, и злой помещик, и несчастная мать, и величественный дракон – стояла на сцене. У некоторых грим был уже смыт, и мы увидели, что люди, так мастерски игравшие в этом традиционном, строго классическом стиле, удивительно молоды. Самому старшему из них – дракону – было лет двадцать пять. У дракона была круглая, веселая мальчишеская физиономия, на которой совсем некстати еще виднелись мазки золотого и серебряного грима.

– Мы очень счастливы, что советские товарищи смотрели нашу работу, – заявил вежливый дракон. – Для нас большой подарок, когда к нам приходят советские люди, у которых дома такие замечательные театры.

И тут от этого дракона мы услышали ту же самую, обращенную к нам уже как к зрителям, то есть потребителям театральной продукции, фразу, так часто звучащую в новом Китае, который строит и учится, строя:

– Просим вас сообщить нам свои ценные замечания. Мы с благодарностью выслушаем вашу критику.

Мы совершенно искренне сказали этому милому, жаждущему критики дракону и его симпатичным коллегам, что работа их нам понравилась целиком, без изъятия, что мы так взволновались, что незаметно для себя опустошили по нескольку чайничков и что мы желаем молодому коллективу с таким же успехом играть и дальше свои многовековые, седые постановки, вливая в них новое содержание, новые живые страсти.

С. Залыгин

Прозаик и публицист Сергей Павлович Залыгин (1913–2000), по образованию и профессии инженер-мелиоратор, а затем профессиональный писатель, в 1986–2000 г. главный редактор московского журнала «Новый мир», был в Китае осенью 1956 г., когда общественностью страны широко отмечалось 75-летие и 20летие со дня смерти Лу Синя (1881–1936). Советскую литературу вместе с Залыгиным представляли также Б.А. Галин и Б.Н. Полевой. За полтора месяца своего пребывания делегация совершила большую поездку по стране, и каждый из ее членов об этом своем путешествии впоследствии написал по книге. Залыгин о своих впечатлениях и встречах рассказал в книгах очерков и рассказов «В стране друзей» (М., 1958); «Пробуждение великана» (Новосибирск, 1959); «Простые люди» (Тюмень, 1960), а также в журнальных статьях («Урал», «Сибирские огни» и др.).

Из очерков и рассказов

В СУЧЖОУ

Поезд Шанхай – Нанкин останавливается на небольшом, но благоустроенном, с подземными тоннелями, вокзале Сучжоу – в городке, известном своими парками и ремеслами.

Сразу же за вокзалом мы пересекаем не очень большой канал, верно, метров так двадцати – двадцати пяти шириной. В Китае часто встречаются каналы и пошире, но именно этот канал – Великий… Он соединяет Шанхай с Пекином, протянувшись по равнине на тысячу двести километров.

В настоящее время канал используется только для грузовых перевозок на небольшие расстояния, и плавают по нему, главным образом, джонки.

Однако меня знакомили с проектами, по которым уже в скором времени Великий китайский канал вновь будет широко использоваться и для транспорта, и для орошения.

Сучжоу – город с населением около 600 тысяч человек – лежит вблизи от известного своей красотой синего-синего озера Тайху и неподалеку от моря. Воздух здесь влажный, влияние засух не очень велико, почвы плодородны, и это район высокоразвитого, продуктивного земледелия, который из года в год получает высокие урожаи.

Поэтому в прошлом Сучжоу был резиденцией многих помещиков и отставных чиновников. Здесь же строила дачи и дворцы знать Шанхая и Нанкина. Издавна Сучжоу славится своими кустарными промыслами. В прошлом сюда съезжались художники со всей страны. Нам рассказывали, что во времена династии Мин их собиралось здесь до тысячи человек.

Но все-таки самое главное, в чем заключается известность этого города, – известность вполне заслуженная и, пожалуй, даже в значительной степени еще преуменьшенная, – это парки и выставки кустарных изделий. Говорят, что с вышивальщицами Сучжоу могут соперничать разве только мастерицы Ханчжоу.

Начнем с парков.

Они – совсем не то, что возникает в нашем представлении при слове «парк». Нет в них длинных, уходящих вдаль и тенистых аллей, нет даже больших деревьев, либо их очень мало, нет фонтанов и скульптур…

Парки Сучжоу – это прежде всего сочетание воды и естественного камня, камня без шлифовки и отделки. Площадь самого большого из них – всего два гектара, но, чтобы обойти эти два гектара, посмотреть все, что на них расположено, – нужно, вероятно, целый день, быть может, и больше.

Камни привезены сюда с озера Тайху. Тысячелетиями вода обрабатывала эти глыбы, и даже с самолета, когда вы пролетаете над озером, вас поражает необыкновенная изрезанность его берегов и разнообразие самых причудливых форм и очертаний каменных глыб, поднимающихся из аквамариново-синей воды.

Среди этих глыб, принявших очертания причудливых птиц, зверей, растений, кораллов и каких-то сказочных орнаментов, человек выбирает самые удивительные, самые необыкновенные и ставит их в парке.

В самых больших и знаменитых парках – в Пекине, в Ухани, в Чэнду – во всех городах Китая вы, рядом с грандиозными пагодами и башнями, увидите и эти камни, это творчество самой природы. И, право жe, вы не знаете, чему удивляться больше – искусству ли строителя восьмиугольной семиэтажной пагоды в Летнем дворце Пекина или человеку с тем острым, совершенным зрением, которое среди миллионов камней позволило ему разглядеть такой вот причудливый камень, найти для этого камня самую подходящую точку в огромном парке и поставить этот камень в этой точке в таком положении, в котором он более всего красив, оригинален, неповторим…

Когда эти камни в парках Сучжоу собраны тысячами, они создают местами сказочный лабиринт, – то перед вами возникает огромное скопление фигур, очень напоминающих львов, так что весь парк носит название «Парка каменных львов»; либо они настолько похожи на деревья, что вы не раз и не два, а может быть, десять раз подойдете и постучите по такому камню пальцем, поцарапаете, оглядите его со всех сторон, а сделав два шага в сторону, снова возвращаетесь и все-таки уходите с каким-то недоумением и растерянностью, так и не поверив до конца, что это – камень, а не ствол дерева.

Вода…

Вода среди этих камней заключена в крохотные озерца, диаметром метров в десять, иногда меньше, но как здесь выполнена каждая мелочь, как красиво и естественно выглядит каждый маломальский выступ берега! Учтено все: освещение такого озера солнечными лучами при восходе, днем и при закате, лунное освещение ночью; тени деревьев, беседок и камней, которые отражаются в воде, тоже как бы вписаны в замысел людей, создавших парк; очертания камней, которые лежат на дне, и тех, которые чуть-чуть возвышаются над поверхностью ее, тоже включены в общий рисунок…

Вот в озере омут – глубокий, зияющий чернотой омут, там, где на самом деле глубина едва ли достигает одного метра… Вот совсем неожиданно вы вдруг замечаете свое собственное отражение в воде, когда стоите на ступенях высокой беседки, вот вы удивляетесь тому, что солнечная дорожка на поверхности воды, сияя, вкатывается в дверцы другой беседки, расположенной у самого берега, а тень небрежно брошенного на берегу камня отражается в воде силуэтом черного лебедя… Все, что вы видите, вы видите так, будто бы это возникло случайно, само по себе, будто за всем этим нет человеческого труда, нет видимого искусства – и в этом-то и состоит неповторимое искусство созидателей таких парков…

Таков парк «Каменных львов», таков и «Парк глупого политикана», по преданию, созданный неким государственным деятелем, который, будучи не согласен с политикой правителей, объявил себя глупым, тупым человеком и, поселившись в Сучжоу, создал здесь парк.

Но в них, в этих «натуральных» парках, есть еще парки-миниатюры, которые умещаются иногда на площади обычного стола, иногда же они по размерам своим не превышают размеров книги обыкновенного формата.

Это так называемые настольные, или миниатюрные, пейзажи… Из обломков диких камней, из мха, из засушенных растений и ветвей создан этот миниатюрный пейзаж с тропинками и беседками, со скалами и каменными львами, с озерами и даже с отражениями теней в этих озерах…

Вы можете взглянуть и на миниатюрный лес…

Маленькое развесистое дерево, очень маленькое – всего с полметра высотой, но кора и трещины на стволе и обрубленные ветви – точь-в-точь, как на древнем, отживающем свой век дереве… Вам объясняют, что мастера своего дела, люди, специальность которых – поиски таких вот деревьев, поднимаются высоко в горы, туда, где начинаются вечные снега. Там, на границе снегов, они отыскивают вот эти деревца, угнетенные морозом и ветрами, но все-таки борющиеся за свое существование в течение веков… Им – этим деревьям – и в самом деле много лет: двести, триста, четыреста, даже – пятьсот, они пересажены и растут теперь в глиняных и каменных вазах, и знатоки своего дела из поколения в поколение передают искусство ухода за ними и придают им еще более причудливые и в то же время такие естественные формы, что и здесь вы совсем не замечаете усилий человека…

Парки, настольные пейзажи и крохотные столетние деревца – все, вместе взятое, – это искусство обнаруживать в природе нечто сказочное, подлинно поэтическое, обнаруживать и умело прикасаться ко всему этому очень нежно, очень терпеливо и очень осмысленно, как бы проникая в само существо природы и даже в какой-то мере подчиняясь тем медленным вековым процессам, в результате которых возникают на озере Тайху «живые» камни, а где-нибудь на снежных вершинах Тибета или Юньнани вырастают почти мертвые деревца.

Познакомившись с этими чудесными парками, мы идем на фабрику, которую можно назвать фабрикой вышивания…

Мы идем через многочисленные дворики бывшей обширной помещичьей усадьбы и поднимаемся на второй этаж довольно ветхого, но светлого и просторного помещения с некоторым – не боюсь этого сказать – благоговением: мы уже повидали множество великолепных, прямо-таки сказочных вышивок, но вот нам говорят, что нигде во всем Китае нет столь искусных мастериц и мастеров этого ремесла, чем здесь, в Сучжоу.

Очень просты эти женщины, которые создают волшебные вышивки, они совсем-совсем обычны. Вот только их работа – это действительно волшебство. У китайцев, даже занятых тяжелым физическим трудом, – почти всегда очень топкие, часто – изящные, а иногда – просто музыкальные руки. У вышивальщиц их руки – это тончайший, чуткий, в высшей степени совершенный инструмент. Часто-часто шелк прокалывает снизу топкое, едва заметное жало иголки… Покажется и тут же скроется, снова покажется, и так до тех пор, пока иголка не угадает именно в ту точку, из которой должен возникнуть очередной стежок – ни на одну десятую миллиметра ни правее, ни левее – только в этой точке. Игла блеснет в воздухе, увлекая за собой вверх шелковую паутинку, когда же эта паутинка натянется, так же стремительно и легко игла поворачивается жалом вниз, моментально пронизывает шелк и скрывается под ним, а на шелку-основе появляется еще один, один из многих миллионов, штрих-стежок…

Но искусство, легкость, прямо-таки волшебство движений вышивальщиц – это лишь только половина умения, четверть его… Глаза! Какие точные, действительно художнические глаза должен иметь человек, каким изумительным чувством красок и тончайших оттенков он должен обладать, чтобы вот так, по десятым долям миллиметра, тончайшими стежками, недоступными для самой тонкой кисти, для самого тонкого чертежного пера, штрих за штрихом создавать свою картину?!

Вышивается цветок.

Краешки его больших лепестков лишь чуть голубоваты, прозрачны, прозрачнее, чем лепестки нежного, только что распустившегося поутру цветка, у самого же стебля те же лепестки совсем темные, синева в них сверкает, но сверкает уже чем-то тяжелым, мраморным. А когда едва голубоватые прозрачные оттенки сменились этим мраморным тяжелым блеском – вы не заметили, и нужно очень тщательно, деловито и скрупулезно рассматривать вышивку, чтобы различить в пределах лепестка смену одного цвета, одного оттенка другим цветом и другим оттенком, нужно быть очень холодным и рассудительным зрителем, чтобы заметить, что в природе не бывает таких нежно-прозрачных и таких непроницаемо-синих, с каменным блеском лепестков… Да, этого не бывает в природе, и, вероятно, если бы края лепестков были еще хоть немного прозрачнее и воздушнее, а чашечка этого изумительного венчика была бы еще только немногим синее – вы почувствовали бы в рисунке выдумку мастерицы, вы бросили бы ей упрек в том, что этого не бывает, что это «слишком». Но так, как это сделано сейчас – это не вызывает у вас никаких недоумений, никаких чувств, кроме восхищения…

В соседней комнате, где ткутся на ручных станках знаменитые сучжоуские гобелены, я долго стою рядом с пожилой женщиной и слежу, как неутомимо бегают челноки на ее станке. Женщина, чуть-чуть улыбаясь краешками губ, ни на секунду не отрываясь от работы, тоже следит за тем, как я слежу за ней, за ее руками и движениями, за челноками.

Осторожно я взял в руки один из свободных челноков, а она, не поднимая глаз, протянула мне другой и сказала что-то.

Переводчик пояснил:

– Она говорит, чтобы вы подержали не тот, а вот этот, другой челнок!

– Почему?

– Потому что этим, другим, она работает уже тридцать лет… Она говорит: «Посмотрите, как челнок отполирован руками и шелком… Как он блестит на солнце!.. Ни одна краска, ни один лак не способны придать дереву такого блеска и такой красоты. Это могут сделать только тридцать лет повседневной работы…»

Старик с опущенными вниз длинными усами рассказал нам, что сорок лет тому назад он вышивал халат китайской императрице… «Она была тогда еще совсем маленькая, – сказал он, – я хорошо помню – три чи[33] и четыре цуня[34] был тот халат в длину, и я вышил на нем три солнца – одно спереди и два сзади… Хао! Я помню все это… Сейчас мне говорят, что я могу уже и не работать больше, но пока глаза мои видят – еще посижу за станком… Прихожу на фабрику иногда на четыре, иногда только на три часа, но совсем без работы, совсем без станка – не могу… Говорят, халат маленькой императрицы моей работы выставлен где-то в музее, не то в Париже, не то еще где-то… Но я-то хорошо знаю, что это была вовсе не лучшая моя работа, и очень жаль, что глаза мои ослабели, а то я соткал бы, пожалуй, такой гобелен, которому позавидовали бы все живые и мертвые императоры… Я соткал бы его для всех – пусть все, кто хочет, любовались бы им…»

Один из наших переводчиков занимает позицию, с которой можно снять старика – как он, усатый, полысевший, в простеньких очках, древний, но не дряхлый, – склонился к станку и следит, следит за бегом челноков… На морщинистом лице – выражение мудрости… Это особенная мудрость, пришедшая к человеку не из книг, не из библий, а от самой жизни, через всю его жизнь и через его неповторимое искусство…

Почему-то, когда я смотрел на этого старика, мне вдруг вспомнился портрет Горького…

Есть такой портрет: Горький за письменным столом, углубился в работу, думает, и усы у него опущены вниз…

Я долго смотрел на лица пожилых мужчин и женщин, склонившихся над станками, и мне невольно показалось, что я действительно вижу перед собой мудрецов. Мудрецов от искусства.

Мы вышли из мастерской, и вскоре нас окружила толпа мальчишек. Улочки в Сучжоу неширокие, и наша шумная ватага останавливала на своем пути всякое движение… Пешеходы жались к стенам домов, рикши сворачивали в боковые проулки, и даже большая пассажирская машина, которая чудом протискивалась между плотными рядами домов, должна была остановиться и переждать, пока вся наша компания «обтекала» ее с обеих сторон.

Никто не упрекал нас в нарушении правил уличного движения, наоборот, продавцы многочисленных пестрых лавчонок приветливо махали нам.

Мы ввалились в помещение универмага, сразу закупорив все входы и выходы; на какое-то время продавцы, не сразу поняв, в чем дело, пришли в замешательство, торговля прекратилась, но ненадолго: на втором этаже универмага помещалась выставка художников провинции, и мы быстро поднялись туда по скрипучим ступеням деревянной лестницы.

Разумеется, ребятишки тоже последовали за нами, для них в Китае нет «запретных зон». Маленькая девочка, лет, видно, шести, которая шла за нами несколько кварталов и тащила подвязанного к спине братишку, около лестницы остановилась, ловко сняла со спины малыша, поставила его на все четыре, слегка шлепнула, и он тоже бодро пополз вверх по ступеням. Наверху она снова посадила его к себе на спину и отправилась обозревать художественную выставку.