Путеводный нейрон. Как наш мозг решает пространственные задачи

Если психологическое состояние способно разрушить наши взаимоотношения с пространством и местом, то верно и обратное: ограничения окружающей среды могут привести к психическому расстройству. «Существует множество способов разрушить личность, но самый простой и действенный – длительное одиночное заключение», – писала философ Лиза Гюнтер в 2013 году в работе, посвященной этой проблеме[173]. Заключенные в тюрьмах строгого режима, жертвы похищения и другие люди, которых долгое время держат в тесных помещениях, очень страдают от ограничения свободы. Панические атаки, паранойя, повышенная чувствительность к внешним стимулам, навязчивые мысли, искаженное восприятие, галлюцинации, проблемы с мышлением и памятью – все это обычные явления, и нередко они перерастают в полноценный психоз и устойчивые нарушения психики. Когда человек вынужден жить в пространстве величиной с двуспальную кровать, страдают его когнитивные функции, многие из которых, по всей видимости, имеют пространственную организацию. Ущерб наносится не только человеческому достоинству этих людей, но и самой сути их существования.

Помимо всего прочего, одиночное заключение – это лишение социального пространства. «Перед вами и позади вас простирается бесконечный серый океан – пустота и одиночество заполоняют все и грозят уничтожить вас»[174]. Это воспоминания Сары Шурд, которая в 2009 и 2010 годах провела 410 дней в крошечной камере иранской тюрьмы (обратите внимание, как она переосмысляет ограниченность пространства и расширяет ее на бесконечность одиночества, эквивалент ада). Шурд пережила «социальную смерть», как называют это состояние социологи. Она была уверена, что все, кто ее знает, забыли о ней и она превращается совсем в другого человека. Значительная часть нашей личности имеет социальную основу, и поэтому без значимых контактов с другими людьми нам трудно понять, кто мы. Лиза Гюнтер говорит, что человек, помещенный в замкнутое пространство, где он может только ходить взад-вперед, лишается того, что все мы принимаем как данность: «…неограниченного восприятия мира как пространства, общего для всех, и взаимодействия с другими»[175].

В конечном итоге у многих людей, пребывающих в одиночном заключении, жажда человеческих контактов сменяется растерянностью и страхом перед ними. Они теряют способность и желание формировать социальные карты, что затрудняет адаптацию к нормальной жизни после освобождения. В настоящее время в США в одиночном заключении содержатся около 80 000 человек[176], несмотря на то что в 2011 году Специальный докладчик ООН по вопросу о пытках призвал запретить одиночное заключение из-за устойчивых повреждений психики, вызванных этим видом наказания[177].

Если ограничение пространства способно нас уничтожить, то его разумное и творческое использование может стать спасением. Некоторые люди сумели в одиночном заключении сохранить свой разум более или менее неповрежденным, давая волю воображению, которое позволяло выйти за пределы ужасной реальности. Майкл Джуэлл, который отсидел в техасской тюрьме сорок лет за убийство, говорил, что пережил семь лет изоляции, сочиняя сценарии о том, как он гуляет на воле и общается с незнакомыми людьми. Вот что он рассказывал журналу Nautilus:

Я мог представить себя в парке и подойти к человеку, сидящему на скамейке. Я спрашивал, не возражает ли он или она, если я сяду. Потом говорил что-то вроде: «Сегодня отличная погода». Человек отвечал: «Да, конечно…» Мы беседовали, и я смотрел на бегунов, велосипедистов и скейтбордистов, мчавшихся мимо нас. Разговор мог продолжаться полчаса или около того. Когда я открывал глаза и вставал, то чувствовал себя отдохнувшим и даже воодушевленным[178].

Чтобы почувствовать пользу пространственного воображения, не обязательно быть запертым в камере без окон – оно может помочь нам в повседневной жизни. При медитации, полезном методе, позволяющем отбросить лишние мысли, мы в буквальном смысле дистанцируемся от них, представляя, как они уплывают в море или поднимаются в небо. Многие писатели визуализируют ход повествования, прежде чем записать его. Джон Рональд Руэл Толкин составил несколько карт «Средиземья», придуманного им фантастического мира для «Хоббита» и «Властелина колец», и они помогли ему в разработке персонажей и сюжетов – он говорил, что «мудро начал с карты и подогнал историю под нее»[179]. Сочинение и рассказывание историй может быть способом развития собственного нарратива в периоды кризиса или обновления. Социолог Артур Франк в своей книге «Раненый рассказчик» (The Wounded Storyteller) утверждает, что истории «устраняют ущерб, который болезнь нанесла нашему чувству своей цели и своего места в жизни. Истории – это способ нарисовать новые карты и найти новые пункты назначения»[180].

Мы можем эффективно использовать свои когнитивные карты, поддерживая связь с физическим пространством, то есть при любой возможности взаимодействуя с ним. Зачастую мы даже не осознаем этого: понаблюдайте, как кто-нибудь разговаривает по телефону и расхаживает взад-вперед, словно вычерчивает на тротуаре маршрут разговора. Скорее всего, этот человек не помнит своих движений, хотя они служат определенной цели: отобразив проблему в физическом пространстве, мы легче решаем и запоминаем ее. Барбара Терски, специалист по когнитивной психологии из Стэнфордского университета, обнаружила, что люди лучше запоминают описание места со сложной структурой, если сами его нарисуют[181]. Жесты служат не только для передачи мыслей: они также рисуют карту смыслов и идей, когда одних слов недостаточно. Это тоже не должно нас удивлять. Как говорит Терски, «пространство существовало задолго до того, как появился язык»[182].

10. Джон Рональд Руэл Толкин. Карта Средиземья

Чем же занят гиппокамп, когда мы взаимодействуем с окружающим миром или подключаем пространственное воображение? Скорее всего, включается на полную мощность. Активный гиппокамп поддерживает когнитивные способности, и для его тренировки особенно полезны разного рода занятия, связанные с пространством. К таким занятиям не относится навигация по GPS, которая эквивалентна тому, что вас водят за руку, – на самом деле этим управляет совсем другой отдел мозга. И наоборот, навигация на местности, когда вы изучаете свое окружение и представляете свое местоположение относительно пункта назначения – другими словами, строите когнитивную карту, – это прямой путь к когнитивным богатствам. Это особенно полезно для тех, чей гиппокамп поврежден депрессией, ПТСР или другими расстройствами психики. Исследователи из Калгари, выявившие связь между неврозом и пространственным восприятием, полагают, что ориентирование в пространстве способно помочь людям с психическими расстройствами ослабить симптомы болезни, вызвав рост нейронов места в гиппокампе[183]. Даже если не учитывать биологию, пространственная навигация – которая требует сосредоточиться на взаимоотношениях между ориентирами – может стать основой здоровой психики и защитой от одиночества и даже депрессии. Психотерапевты часто советуют пациентам общаться с людьми и выслушивать разные мнения, выходящие за привычные рамки, завязывать новые отношения и не «уходить в себя», что часто сопровождает психические расстройства[184].

Идея о том, что можно проложить дорогу из одиночества, со– гласуется с тем, как понимают это состояние эпидемиологи и работники здравоохранения. В 2009 году исследователи из трех американских университетов составили карту распределения одиноких людей в социальных сетях на основе данных нескольких тысяч жителей штата Массачусетс[185]. Они обнаружили, что одинокие люди склонны собираться вместе, то есть если вы одиноки, то чаще всего вступаете в контакт с теми, кто тоже одинок, и это одна из причин, почему от одиночества так трудно избавиться. В Великобритании местные власти начали выпускать «карты одиночества», чтобы выявить самых одиноких жителей и попытаться помочь им. Следующим шагом должна стать помощь этим людям в выработке пути к повышению общительности, в идеале связав их с соседями, не входящими в близкий социальный круг.

Способность отыскать свой путь и привести себя в позитивный настрой – возможно, это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. И все же польза от тренировки составления внутренних карт становится понятной, если вспомнить, насколько важны они были для нашего выживания и развития. Мы живем в пространстве, и восприятие окружающего мира оказывает на нас серьезное влияние. В следующей главе мы чуть подробнее рассмотрим это взаимодействие: как наш мозг осмысливает незнакомые места, какие стратегии мы используем для нахождения пути и какие когнитивные механизмы привязывают нас к окружающему миру (и почему они не всегда срабатывают). Нас окружает огромный, непонятный, а иногда пугающий мир: несмотря на все наши технологии и опыт, кажется невероятным, что мы не потерялись в нем навсегда.

5

Из пункта А в пункт Б и обратно

Не так давно мы с женой путешествовали пешком по Южной Америке и остановились в Сан-Педро-де-Атакама, деревне с глинобитными домами в оазисе, расположенном на восточной границе огромной пустыни на севере Чили. По прибытии, решив познакомиться с окрестностями, мы взяли напрокат велосипеды и поехали в «Ущелье дьявола» – каньон, расположенный в десяти километрах от деревни, туда, где тропинка вьется между выветренных скал и поднимается на высокий уступ, с которого открывается великолепный вид на равнину и Анды, что высятся на востоке. Примерно в километре от вершины мы обогнали четырех молодых женщин, судя по виду, европеек, которые, подобно нам, уже начали сомневаться в том, разумно ли ехать в гору на велосипеде по песчаной тропке в полуденную жару.

После полудня, уже на обратном пути, мы встретили в каньоне двух полицейских, которые спросили, не видели ли мы «четырех потерявшихся девушек». С того момента, как те потерялись, – нет, ответили мы. Чуть позже по дороге к Сан-Педро навстречу нам, сверкая проблесковыми маячками, промчался бронированный джип, а за ним – молодой чилиец на велосипеде, яростно крутивший педали. Запыхаясь, он остановился и спросил нас, не встречали ли мы chicas[186], которые взяли у него напрокат велосипеды. Одна из них позвонила ему полтора часа назад и сказала, что они заблудились и не могут выбраться из ущелья. Когда мы вернулись в деревню, все уже знали об этом.

Атакама – самая сухая пустыня в мире. Ночи здесь долгие и холодные, и нетрудно понять, почему все так беспокоились за девушек. Еще днем, проезжая мимо них, мы заметили, что они одеты в шорты, футболки и шлепанцы, а воды им хватит на полдня. Местные говорили, что туристы практически не теряются в Ущелье дьявола, несмотря на устрашающее название; главная тропа разветвляется на две или три, но все они приводят в одно место, и заблудиться там очень сложно. До ночи девушки не вернулись, и полиция отправила в каньон сотрудников на мотоциклах и с мощными фонарями[187].

Легко подтрунивать над людьми, которые заблудились, но такое может случиться с каждым. Переместиться из пункта А в пункт Б (а потом обратно) в незнакомой местности без использования GPS – это одна из самых сложных когнитивных задач. Чтобы успешно ее решить, необходимо внимательно изучать окружающую местность, запоминать особенности ландшафта и их взаимное расположение, планировать маршрут, но всегда быть готовым его изменить и анализировать самую разную сенсорную информацию. Неудивительно, что в этом участвуют разные отделы мозга: ретроспленальная кора, которая выявляет стабильные ориентиры и соотносит направление нашего курса с геометрией местности; гиппокамп и энторинальная кора, которые строят когнитивные карты и вычисляют маршруты; префронтальная кора, помогающая в принятии решений и планировании; парагиппокампальная и затылочная области, которые интерпретируют зрительные образы, а также задняя теменная кора, отвечающая за зрительно-пространственное восприятие и координацию. Если одна из этих областей работает с нарушениями или в нашем гиппокампе недостаточно серого вещества; если мы отвлекаемся в критически важный момент или охвачены беспокойством и сворачиваем налево, а не направо; если нас отвлекает ссора спутников или если наше представление о направлении к дому оказывается неверным, мы можем заблудиться. Навигация кажется простым делом, пока не начинаются проблемы.

Если вы еще сомневаетесь, пора познакомиться с Эриком Рыжим. Эрик – робот-навигатор, которого спроектировал Лесли Пак Келблинг, специалист по робототехнике из Массачусетского технологического института. Он назван в честь знаменитого викинга, изгнанного из Норвегии за жестокие преступления и «открывшего» Гренландию. Робот Эрик – тоже путешественник, хотя амбиции у него более скромные: прокладывать себе путь в кабинетах, не натыкаясь на мебель, и приносить различные предметы на письменный стол сотрудникам. Учитывая, что Эрик был собран почти двадцать лет назад, он хорошо справляется с задачей.

Навигационные способности Эрика могут показаться примитивными по сравнению с нашими, но для того, чтобы он мог изучать окружающую обстановку, узнавать ориентиры и формировать простейшую пространственную память, требуются самые современные технологии. Он использует потоковое видео для анализа визуальной информации и выявления краев и контуров, лазерные лучи – для измерения расстояний, инфракрасные «вибриссы» – для близкого взаимодействия, сонар – для составления топографической карты и датчики столкновения – для сигнала о соприкосновении с препятствием. Робот снабжен алгоритмами для принятия решений на основе всей этой информации. Умножив эту сложность на тысячу, вы получите приблизительное представление о навигационной системе человека.

Люди обладают «встроенным» навигатором несравнимо более сложным и эффективным, чем любая искусственная система. Как же мы его используем?

Психологи обнаружили, что люди, выстраивая путь через незнакомую местность, прибегают к одной из двух стратегий: они либо соотносят все со своим положением в пространстве – это так называемый эгоцентрический подход, – либо опираются на особенности ландшафта и их взаимное расположение, чтобы понять, где они находятся, и это пространственный подход. Эгоцентрический подход напоминает выполнение набора инструкций: сколько улиц я должен пересечь, прежде чем свернуть? Куда мне потом сворачивать, налево или направо? В отличие от него пространственный подход предполагает взгляд на местность с высоты птичьего полета: где расположен мой дом относительно того холма? Куда мне идти, на юг или на запад? В первом случае мы руководствуемся инструкцией, во втором видим общую картину.

Оба метода имеют ограничения, и многие из нас пользуются ими попеременно. Эгоцентрическая навигация зачастую бывает быстрее и проще, и ее имеет смысл использовать в тех случаях, когда вы регулярно следуете по одному маршруту (например, ежедневно ходите на работу). Но не стоит полностью на нее полагаться: если одна из ваших инструкций не соответствует реальному положению дел на местности – например, перекрыта дорога или исчез ориентир, – то у вас не будет географических знаний, на которые можно опереться, и вы не сумеете вычислить новый маршрут. Эгоцентрический подход – это взгляд из одной точки, как обычная фотография; пространственный подход больше похож на пейзаж кисти Дэвида Хокни, с его глубиной и множественной перспективой.

Логично было бы предположить, что два этих подхода используют разные области мозга. При эгоцентрической навигации в работу включаются две зоны: структура в самом центре мозга под названием «хвостатое ядро», которая управляет движением и обучением стандартному поведению, и задняя теменная кора, которая расположена в задней части мозга и играет важную роль в пространственном анализе. При пространственной навигации активизируется гиппокамп, картограф мозга. У людей, постоянно использующих пространственную навигацию, больше серого вещества в гиппокампе – вероятно, из-за усиленных тренировок; у тех, кто предпочитает эгоцентрический подход, серого вещества больше в хвостатом ядре.

Очевидный вывод заключается в том, что наш мозг реагирует на то, как мы его используем[188]. Исследования, посвященные психологии навигации, показали: в том, что касается предпочтений, ни у одного метода нет превосходства над другим[189]. Однако обнаружены существенные различия в зависимости от возраста, пола и культуры, от того, где вырос человек, в деревне или в городе, от состояния здоровья и даже от того, левша он или правша (в следующей главе мы объясним, почему так важны эти факторы).

Если вы опытный навигатор – то есть можете найти дорогу в незнакомой местности, не теряя чувства направления и зная, где вы находитесь в каждый момент времени, – то почти наверняка предпочитаете пространственную стратегию. Причина в том, что эффективная навигация требует когнитивной карты, которую сложнее построить с помощью эгоцентрической стратегии. Нетрудно догадаться, что у искусных навигаторов гиппокамп более «мускулистый», поскольку они используют пространственный подход. По крайней мере, на это указывают исследования, проведенные среди аспирантов[190]. Еще никто не изучал мозг иннуитских старейшин, полинезийских мореплавателей, австралийских аборигенов, охотников на пушного зверя с Аляски, рейнджеров армии США, картографов из британского картографического управления, но вполне возможно, что все они обладают развитым гиппокампом. Но где здесь причина, а где следствие: это результат тренировок или они родились с «талантом навигатора»? Мы не знаем ответа на этот вопрос.

Почти наверняка определенную роль играют гены. В 2016 году группа исследователей под руководством Вероники Бобот, нейробиолога из Университета Макгилла в Монреале, продемонстрировала, что люди с определенной версией, или аллелем, гена аполипопротеина Е (APOE) с большей вероятностью обладают увеличенным гиппокампом и используют стратегию пространственной навигации[191]. Эти результаты тем более интересны, что аллель, который изучали исследователи – известный как APOE 2, – защищает своих носителей от болезни Альцгеймера, в отличие от APOE 4, который вдвое повышает риск развития заболевания. Энторинальная кора, ретроспленальная кора и гиппокамп поражаются болезнью Альцгеймера в первую очередь, и ухудшение способности ориентироваться в пространстве – один из первых симптомов болезни. Бобот считает, что носители аллеля APOE 2 могут лучше сопротивляться болезни Альцгеймера из-за того, что дополнительное серое вещество в их гиппокампе служит защитой от атрофии нейронов. Возможно также, что увеличенный объем серого вещества обусловлен использованием пространственной стратегии навигации, и в этом случае, говорит Бобот, «тех, кто не обладает благоприятными генами, мы можем обучать пространственным стратегиям, которые увеличат гиппокамп и таким образом обеспечат защиту»[192].

Бобот – одна из исследователей, убежденных в том, что пространственный подход к навигации, при котором мы строим когнитивные карты, более эффективен, чем простое следование маршруту, даже несмотря на то, что требует больших ресурсов мозга. Создание когнитивных карт не помогает автоматически найти дорогу домой из незнакомых мест, но позволяет построить надежную пространственную память о ближайшем окружении. Пчелы используют когнитивные карты, чтобы возвращаться в свои ульи, а слоны – для поиска источников воды. Перелетные птицы летят по ним, завершая свое путешествие[193]. В XXI веке навыки навигации у большинства людей несравнимо хуже, чем у животных. И дело не в том, что природа обделила нас способностями к ориентированию в пространстве, – просто большую часть времени мы не используем весь потенциал внутренних карт. Более того, с возрастом мы все меньше пользуемся ими: Бобот обнаружила, что пространственную стратегию применяют 84 % детей и только половина взрослых[194]. Но эта способность никуда не исчезла, и при необходимости мы ее используем – как наши доисторические предки на протяжении сотен тысяч лет. Нет лучшего способа познать окружающий мир, чем поддерживать здоровье гиппокампа; кроме того, это может предотвратить ослабление когнитивных функций.

Немного найдется представителей животного царства, которые в искусстве навигации превосходят пустынного муравья. В поисках пищи эти муравьи уходят из гнезда и перемещаются по извилистому маршруту, пока им не улыбнется удача, а затем по кратчайшему пути возвращаются домой через местность, где они раньше не были. По дороге от гнезда они способны вычислять обратный маршрут – интегрировать по траектории – длиной как минимум 100 метров, что в 10 000 раз превышает размеры их тела. Чтобы понять, насколько это впечатляющее достижение, представьте, что для человека это равносильно тому, что он идет от дома целые сутки, а затем разворачивается и выбирает направление, которое приведет его прямо к родной двери – без помощи GPS. Большинство людей на такое не способны[195].

При интегрировании по траектории животное должно ориентироваться только на свое чувство движения. Эта информация поступает от вестибулярного аппарата, который улавливает линейное и угловое ускорение (у человека это происходит во внутреннем ухе); от потока зрительной информации, который позволяет оценить скорость; и от восприятия времени, а также обратной связи от мышц и суставов. Стандартный метод проверки способности к интегрированию по траектории – надеть испытуемому непрозрачные очки, провести вдоль двух сторон треугольника и попросить найти дорогу к исходной точке. Нейробиолог Колин Иллард обнаружил, что при решении такого рода задач результат человека «почти неотличим от случайного»[196]. Ошибки вычисления, которые мы делаем на каждом шагу, быстро накапливаются.

Интегрирование по траектории в чистом виде – это крайняя форма эгоцентрической стратегии. К ней следует прибегать только в тех редких случаях, когда вы путешествуете без навигационных приборов по местности, где нет ориентиров или границ, – например в океане, в пустыне или в полной темноте. Для большинства из нас это закончится печально. К счастью, в большинстве случаев, когда нам необходимо использовать интегрирование по траектории, в окружающей среде имеются подсказки. В темноте непросто проложить прямой путь через парк, но высокое дерево или дорожка необычной формы позволят нам объединить информацию о собственном движении со зрительной и исправить ошибки. В реальной обстановке интегрирование по траектории является объединением эгоцентрической и пространственной стратегий. В этом нет ничего страшного. Даже пустынные муравьи пользуются подсказками из окружающей среды: чувствительность к поляризованному свету позволяет проверять направление движения по положению солнца.

Что происходит в гиппокампе и соседних отделах мозга, когда мы пытаемся интегрировать по траектории? Вероятно, вы помните: все, связанное с углами, требует участия нейронов направления головы, а все, связанное с расстояниями, – нейронов решетки[197], и поэтому можно предположить, что в данном случае активизируются нейроны этих типов. Тем не менее для стабилизации системы направления головы необходимы ориентиры, и нейроны решетки, которые, как считалось раньше, снабжают когнитивную карту неизменной матрицей расстояний, на самом деле привязываются к границам окружающей среды. Это может объяснить, почему при попытке навигации в отсутствие ориентиров или границ мы довольно быстро сбиваемся с пути[198].

Николас Джудис вырос в сельской местности в Коннектикуте и в детстве часто катался на велосипеде в полях и лесах. На первый взгляд в этом нет ничего необычного, но мальчик с рождения был почти слеп (острота его зрения была 20/2000, то есть он видел с расстояния 6 метров то, что человек с нормальным зрением видит с расстояния 600 метров). В настоящее время Джудис занимает должность профессора пространственной информатики в Университете Мэна и руководит лабораторией, где используют виртуальную реальность и другие достижения современной технологии, изучая, как люди постигают мир с помощью разных органов чувств[199]. «Меня всегда интересовало взаимоотношение людей с пространством, потому что у меня оно было не таким, как у всех, – говорит он. – В детстве я иногда спрашивал людей, помнят ли они, как мы услышали тот звук и повернули направо, а они удивлялись: “О чем это ты?”»

Во время разговора Джудис не только внимательно слушает, но и внимательно наблюдает, что вы делаете, где сидите и о чем можете думать. Его случай необычен: задача, которую он решает всю свою жизнь, – выжить без зрения – стала его профессией. Несмотря на это, он не устает шутить над собой: лучше всего он видит две вещи – огонь и белокурые волосы, причем и от того, и от другого у него одни неприятности. Он описывает себя как человека пространства, который всегда представляет окружение в виде карты, хотя ему лучше всего думается, «когда не нужно сражаться с неумолимыми силами гравитации»: когда я брал у него интервью в его университетском кабинете, он сидел, откинувшись на спинку черного кожаного кресла, а у его ног лежала немецкая овчарка Берни.

Джудис утверждает, что не обязательно видеть мир, чтобы иметь полное представление о его пространственных характеристиках. «Большинство людей считают, что зрительная информация – это истинная информация о пространстве, – говорит он. – Посмотрите на эту комнату: везде края, плоскости, линии, поверхности и взаимоотношения между ними. Но это пространственные характеристики, а не визуальные. Цвет визуален. Для того чтобы почувствовать пространство, может потребоваться больше времени, чем для того, чтобы его увидеть, но, если вы найдете время, чтобы этому научиться, результат будет ничуть не хуже. Есть множество свидетельств того, что когнитивная карта, построенная с помощью других органов чувств, столь же работоспособна и функциональна, как и та, что построена с помощью зрения[200].

Попробуйте провести простой мысленный эксперимент. Представьте, что вы стоите у стола в любимом пабе. Прямо перед вами пустая тарелка, вилка и открытая бутылка пива. Тарелка находится в пяти сантиметрах от края стола, вилка в пяти сантиметрах слева от тарелки, а бутылка в пяти сантиметрах от правого верхнего края тарелки («на один час»). Есть несколько способов запомнить положение предметов относительно друг друга. Самый очевидный (если у вас все в порядке со зрением) – посмотреть на них. Другой, менее точный, – ощупать руками. А можно попросить кого-нибудь описать расположение предметов на столе. Какой бы метод вы ни выбрали, в вашем воображении пространственные взаимоотношения предметов будут одинаковыми[201].

Джудис любит использовать это упражнение для демонстрации того, что пространственное восприятие – то, как мы познаем окружающее нас пространство, – отделено от обработки зрительной информации. Мы можем построить внутреннюю карту с помощью тех чувств, которые имеются в нашем распоряжении. Исследования с помощью методов нейровизуализации подтверждают это. Выяснилось, что эффективность работы парагиппокампальной зоны – области мозга, которая участвует в анализе трехмерных изображений, позволяя нам представлять одно и то же место с разных точек зрения, – не зависит от того, откуда поступает информация о пространстве, от зрения или осязания[202]. Эксперименты с крысами показали, что их нейроны места могут строить когнитивные карты с помощью зрения, слуха и осязания, и есть все основания предполагать, что это справедливо и для людей. Амплитуда тета-ритма, низкочастотных колебаний, синхронизирующих возбуждение нейронов места в гиппокампе при движении животного, одинакова у слепых и у зрячих[203].

Наш мозг способен строить карты окружающего мира на основе любой информации, которой мы его снабжаем, хотя без зрения для этого требуется гораздо больше усилий. Одно из преимуществ зрения заключается в том, что вы с одного взгляда понимаете не только где находитесь, но и где недавно были. Слепому человеку понять это гораздо сложнее.

«Если вы спросите зрячих, чего бы они боялись, если бы пришлось передвигаться с завязанными глазами, они ответили бы: натолкнуться на что-нибудь, упасть с лестницы, не знать, что у тебя на пути и как это обойти, – говорит Джудис. – Но для слепого все это не проблема. У тебя есть трость, собака или какой-то другой помощник. Сложнее понять, где ты находишься, дополнять информацию о пространстве, строить когнитивную карту. Слух и осязание дают гораздо меньше информации о движении, расстояниях и направлениях, чем зрение. Вместо того чтобы рассматривать прогулку как способ расслабиться и отвлечься, слепой человек должен постоянно следить за окружающей обстановкой, решать пространственные задачи». У слепых нет ни врожденной энциклопедии звуков, ни изначального понимания того, как движение соотносится с расстоянием; они должны научиться всему этому с нуля.

Когда Джудис приезжает в незнакомый город, его впечатления ничуть не беднее, чем у зрячего человека, но даются они ему большим трудом. Например, чтобы просто дойти до булочной, расположенной через дорогу от отеля, он должен следить за рядом признаков, которые зрячий даже не заметит: эхо от его шагов предупреждает о расставленной на улице мебели, он слышит, как люди едят за столиками на тротуаре, рельефная полоса указывает на пешеходный переход, запах хлеба говорит о том, что он достиг цели.

Некоторые слепые люди научились познавать мир, подобно летучей мыши, используя эхо от разных звуков, щелчков языком или постукивания трости, для создания звуковой картины того, что находится перед ними: дерево, стена или группа пешеходов. Дэниел Киш, сделавший больше других для популяризации этого метода[204] и заслуживший за свое искусство эхолокации прозвище Бэтмен, проводит аналогию с зажиганием спички в темноте. Он говорит, что эхо точно так же формирует образы в мозге, как свет у зрячих людей[205]. В 2015 году, читая на конференции TED лекцию на тему «Как я использую сонар для перемещения по миру», он отмечал, что эхолокация дает ему «360-градусный обзор. Она одинаково хорошо позволяет понять, что находится впереди или сзади. И за углом. Она проникает под поверхности. Это нечто вроде нечеткой трехмерной геометрии»[206].

Эхолокации может научиться каждый. Попробуйте закрыть глаза, медленно подойти к стене и остановиться прямо перед ней. Большинству людей это не составит труда: меняющаяся акустика дает довольно точное представление о расстоянии. Джудис называет это «лицевым зрением», хотя на самом деле здесь используется слух – если вы попробуете проделать этот эксперимент, заткнув пальцами уши, то, скорее всего, врежетесь в стену.

Чтобы научиться понимать эхо, нужно обращать внимание на его особенности. Исследователи обнаружили большие индивидуальные различия в способности к эхолокации как у слепых, так и у зрячих людей, причем эти различия связаны скорее с навыками концентрации, чем с другими когнитивными способностями, такими как рабочая память и восприятие пространства[207]. Слепые люди не могут просто отбросить свои опасения и отправиться на прогулку – они быстро заблудятся или упадут. Для слепого человека прогулка – не только физическое упражнение, но и когнитивная задача[208]. Вознаграждением за постоянное внимание служит яркое и многослойное восприятие окружающего мира. Невольно возникает вопрос, насколько лучше было бы наше чувство места и насколько лучше мы ориентировались бы в пространстве, используй мы все органы чувств.

Просто удивительно, насколько могут отличаться представления о навигации у разных людей. Однажды вечером, много лет назад, когда я ухаживал за будущей женой, мы договорились встретиться на скамейке в сквере в Илинге, недалеко от ее дома. Я с трудом нашел этот сквер, потому что она сказала, что он «к северу» от станции метро, а на самом деле нужно было идти на запад. На мой вопрос она ответила, что когда выходит на улицу из здания или станции метро, то считает севером то направление, куда смотрит. Оказалось, эту странную идею разделяют многие люди, в том числе мой знакомый, который работает – вы не поверите – в картографическом агентстве. И это не так уж иррационально, как кажется на первый взгляд.

При навигации мы используем информацию, поступающую от собственного тела и от окружающей среды, и для того, чтобы попасть в пункт назначения, нужно объединить их и установить связь с физическим миром. Простейший способ это сделать – соотнести свое положение с каким-либо объектом в окружающем мире, который обеспечит чувство направления и привязку системы направления головы в нашем мозге; это может быть высокое здание или длинная прямая улица. Те, кто знаком с картами, могут использовать для этой цели направления на страны света, особенно на север (при условии, что вы знаете, где он): тесты навигационных способностей показали, что многим людям легче запомнить план местности, если они исследуют ее, двигаясь на север, предположительно из-за того, что на картах север принято помещать вверху[209].

Когда вы смотрите на обычную карту, север располагается прямо впереди, хотя это просто артефакт картографической культуры, никак не влияющий на ориентацию. В средневековой Европе на картах вверху помещали восток, потому что это было важно для христиан, а первые карты исламского мира были ориентированы на Мекку. Самое важное располагалось вверху. Карты, на которых вверху был север, получили распространение в XVI веке, когда европейские мореплаватели в далеких путешествиях ориентировались по Полярной звезде и компасу (указывающему на север). С тех пор север занял особое место в воображении людей: к нему стремились, и он вечно казался недостижимым. Стрелка обычного компаса всегда покажет вам путь на север, если только вы не находитесь на самом Северном полюсе, где стрелка будет вращаться, как мятущаяся душа, которая ищет пристанища[210].

Работая над материалом для этой книги, я носил на руке прибор под названием North Sense. Он вибрирует, когда направлен на север, позволяя чувствовать магнитное поле Земли. Прибор облегчает навигацию, но формирует своего рода зависимость. Когда я его снял, у меня возникло ощущение разорванной связи с планетой, и я удивился, как мне не хватает этой связи[211]. Испытал бы я такие же чувства, если бы прибор указывал направление на юг? Возможно, нет.

Учитывая такой символизм, вполне понятно, что в моменты колебаний мы можем ошибочно принимать за север то направление, в котором смотрим[212]. Это похоже на склонность – и новичков, и опытных навигаторов – искажать мысленные карты, делая их более простыми или симметричными, чем реальные. В нашем мозге есть сложный механизм для картирования и запоминания местности, но, когда дело доходит до общей картины, мы часто принимаем желаемое за действительное. Плавные кривые кажутся нам прямыми линиями, а острые углы – прямыми. Мы выстраиваем города вдоль вертикальной и горизонтальной осей, что объясняет, почему многие британцы, забывая, что их страна наклонена на 20 градусов к западу, ошибочно полагают, что Эдинбург находится к востоку от Бристоля. Мы мысленно поворачиваем заметные объекты, такие как долины и дороги, чтобы они совпадали с направлением на страны света, – ради удобства. Мы, как правило, преуменьшаем расстояния рядом с крупными ориентирами, как бы сжимающими пространство вокруг себя[213].

В 1970-х годах географ Дуглас Покок предлагал туристам и жителям его родного города Дарема нарисовать карту ближайшего окружения. Это средневековый город с кафедральным собором на крутых берегах извилистой реки с несколькими мостами, ориентированными в разных направлениях, и его планировка в той же степени хаотична, в какой она упорядоченна в Нью-Йорке. Тем не менее большинство респондентов Покока рисовали пересекающиеся улицы параллельными, а неправильные формы делали симметричными. В своей голове они приводили в порядок окружающее пространство, становясь жертвой, как выражался Покок, «склонности к красивой форме»[214]. Тем, кто был лучше знаком с городом, было труднее приукрасить его, и им приходилось напрягать воображение.

Четыре десятилетия спустя психолог Дэн Монтелло провел похожий эксперимент в студенческом городке Калифорнийского университета в Санта-Барбаре. Большая часть тихоокеанского побережья Соединенных Штатов тянется вдоль оси «север – юг», но в районе Санта-Барбары поворачивает в направлении «восток – запад», и даже местным жителям трудно встроить эту особенность ландшафта в мысленные карты страны (большинство американцев полагают, что побережье тянется на юг до самой границы с Мексикой). Когда Монтелло предлагал студентам указать направление на север, многие указывали на запад, вдоль берега, а вместо запада указывали на юг. Они не столько приукрашивали свое окружение, сколько «тяготели к границам», то есть стремились использовать заметные границы в качестве ориентиров. Монтелло задумался – а может, «для многих на южном побережье Санта-Барбары солнце всходит на юге и заходит на севере»?[215]

Почему мы стремимся сделать географию приятной? Возможно, когда мы спрямляем линии и углы, нам легче понять и запомнить окружающий мир. А может, усовершенствование – это часть процесса знакомства с местом. Преимущества, которые дает ощущение безопасности, вероятно, перевешивают риски случайной ошибки навигации. В конце концов, разве можно заблудиться у себя дома?[216]

Если вы дочитали книгу до этого места, значит, вы уже хорошо представляете, как мы ориентируемся в пространстве, что происходит при этом у нас в мозге и какие стратегии мы используем для исследования окружающего мира и взаимодействия с ним. В следующей главе мы обратимся к самым интересным и неоднозначным вопросам: почему одним людям навигация дается легче, чем другим? Исследователи выявили существенные индивидуальные различия в навигационных способностях и в восприятии пространства. Пора выяснить, насколько велики эти различия, какова их причина и почему они важны – и как, вопреки распространенному мнению, все мы можем улучшить свою способность ориентироваться в пространстве.

6

Ты идешь своим путем, а я – своим

Не так давно младшая сестра спросила меня, где находится Ньюкасл – в Англии или в Шотландии? Англичане, читающие эту книгу, удивленно вскинут брови, узнав, что она три года проучилась в Даремском университете, расположенном в нескольких километрах к югу от Ньюкасла и в ста с небольшим километрах южнее границы с Шотландией. Но нашу семью ее вопрос нисколько не удивил. Выросшая в сельском Гемпшире, она часто звонила домой от подруг или родственников, которых ездила навестить, и просила подсказать ей путь домой, поскольку не имела представления, где находится и как туда попала. География и ориентирование никогда не были ее сильными сторонами. Нетрудно догадаться, что спутниковая навигация стала для нее настоящим спасением.

У каждого есть такой знакомый, как моя сестра, а также ее противоположность – человек с врожденными способностями к ориентированию. Например, одна из моих двоюродных сестер помнит маршруты, по которым проезжала много лет назад. Одна из главных загадок способности людей к навигации заключается именно в этом. Чем объяснить такую разницу? Исследователи, изучающие чувство направления и способность людей строить внутреннюю карту окружающего мира, обычно сообщают о заметных индивидуальных различиях. «Если вам это дано, просто удивительно, как быстро вы строите отображение окружающего мира, похожее на карту, – говорит Дэн Монтелло. – Если нет, то никакой опыт, как это ни странно, вам не поможет».

Эффективный способ оценить способности людей к навигации – просто спросить их. Мы превосходно умеем оценивать свои пространственные навыки – как-никак многолетняя практика – и не стесняемся признаваться, что вечно не можем найти дорогу. Психологи, желающие копнуть чуть глубже, обычно используют один из вариантов теста «интегрирования по маршруту»: предлагают испытуемым изучить два отдельных маршрута, соединенные дорожкой, а затем проверяют, насколько хорошо они знакомы с местностью. Например, исследователи могут попросить их представить, что они стоят рядом с ориентиром на одном маршруте, и указать на ориентир на другом, оценить расстояние между ориентирами, или нарисовать схему, иллюстрирующую взаимное расположение двух маршрутов. В большинстве исследований выясняется, что испытуемых можно разделить на три группы: одни быстро запоминают взаимное расположение ориентиров и могут построить когнитивную карту всей местности, другие хорошо запоминают ориентиры на каждом маршруте, но не связывают два маршрута, а третьи совсем безнадежны – они плохо справляются с обеими задачами[217].

Чем обусловлены эти различия в навигационных способностях и в какой степени они зависят от генетики, воспитания или опыта? Ответить на эти вопросы очень сложно, поскольку в поиске пути в незнакомой обстановке участвуют несколько отделов мозга, и решение этой задачи требует использования разных когнитивных функций. Некоторые из них, такие как принятие решений и внимание, чрезвычайно важны для навигации по очевидным причинам. Другие, например способность мысленно поворачивать трехмерный объект или представлять, как складывается лист бумаги, менее очевидны, хотя они могут помочь в таких задачах, как чтение карт, – если вы можете прочесть карту с севером вверху, а не поворачивать ее так, чтобы она соответствовала направлению, в котором вы смотрите, значит, вы должны хорошо справляться с задачами на мысленное вращение[218].

11. Стандартный тест на способности к нахождению пути

Уверенное владение одной пространственной функцией не означает, что вы так же хорошо владеете остальными: вы можете мастерски собирать мебель IKEA, но иметь слабое чувство направления[219]. Тем не менее искусные навигаторы, как правило, хорошо справляются с разными задачами. Они замечают все, что происходит вокруг. Они вовремя принимают решения. Они могут узнать места, в которых уже были, когда видят их с другого ракурса, и в целом хорошо представляют общую картину[220]. У них эффективная рабочая память, и они могут отслеживать, как далеко ушли, сколько раз повернули, а также помнить расположение ориентиров[221]. Их гиппокамп – отдел мозга, в котором обрабатывается подробная информация о пространстве, – больше средних размеров[222]. Они демонстрируют высокие результаты в тестах на «поленезависимость», измеряющих, насколько легко кому-нибудь заметить простую форму внутри большей по размерам и более сложной – это полезное умение для сведения ориентиров, дорог и других характеристик местности в когнитивную карту[223]. Еще они умеют использовать два подхода к навигации, пространственный («с высоты птичьего полета») и эгоцентрический, основанный на маршруте, и понимают, когда следует переключаться с одного на другой.

Опытные навигаторы – не обязательно вселенские гении восприятия пространства. Они вообще могут не быть гениями: интеллект не связан с чувством направления, как любит напоминать мне сестра, получавшая в Дареме высшие баллы по естественным наукам. Но некоторые когнитивные навыки, необходимые для навигации, могут быть чрезвычайно полезными в других областях жизни. Результаты тестов на пространственное восприятие довольно точно предсказывают будущие успехи ребенка в науках, изучении техники, инженерного дела и математики – так называемых технических дисциплин – и его карьеру в этих областях. Хотите стать архитектором, графическим дизайнером, хирургом, инженером, механиком или авиадиспетчером – знайте, ваши шансы выше, если в юном возрасте вы умеете мысленно поворачивать объемные фигуры (нет нужды говорить, что не менее важна мотивация и другие факторы)[224].

Наши навыки восприятия пространства быстро развиваются к возрасту одного года, и они очень гибки и пластичны[225]. Детям никогда не рано изучать форму предметов на ощупь, строить сооружения из кубиков и разрушать их, решать пространственные головоломки, показывать жестами, что они делают, играть в активные видеоигры[226], а главное, исследовать окружающий мир[227]. Нора Ньюком, психолог из Университета Темпла в Филадельфии, на протяжении почти всей своей научной карьеры изучавшая воздействие пространственного мышления на развитие ребенка, убеждена, что родители и учителя должны всемерно поощрять такое мышление. «Пространственные задачи и вызовы окружают нас со всех сторон, – отмечала она в статье, написанной в соавторстве с коллегой Андреа Фрик в 2010 году. – Подходит ли простыня для этой кровати? Пропускать ли левый шнурок над правым или под ним и какой из них левый? Поместятся ли покупки в сумку? Какой формы получатся ломтики, если я порежу багет иначе, и влезут ли они в тостер? Для маленьких детей эти вопросы – вызов, и они дают широкие возможности исследовать пространство и размышлять о нем»[228].

Пространственная сообразительность такого уровня не переходит сама собой в способность к навигации. Когда вы оказываетесь на открытой незнакомой местности, в игру вступают многие другие качества: принятие решений, внимание, необходимость отслеживать свои передвижения. Ньюком убеждена: умение мысленно повернуть объект «коренным образом отличается» от способности найти дорогу на открытой местности. «Они зависят от разных отделов мозга. Они взаимосвязаны, но не больше, чем многие другие когнитивные конструкты», – говорит она. Авиадиспетчеры, скорее всего, хорошо манипулируют трехмерными объектами, но не обязательно должны быть искусными навигаторами.

Если мелкомасштабные пространственные навыки, такие как мысленное вращение, не могут точно предсказать навигационные способности человека, то что может? Не так давно Мэри Хегарти, создатель повсеместно используемой шкалы чувства направления, обнаружила, что большую часть различий в крупномасштабных пространственных навыках можно объяснить различием личностей. В исследовании, охватившем более 12 000 человек, она показала: люди с развитым чувством направления также набирали высокие баллы по шкале экстраверсии, добросовестности и открытости и низкие баллы по шкале невротического состояния[229].

Если подумать, здесь нет ничего удивительного. Энергия и энтузиазм (экстраверсия), усердие и внимание к деталям (добросовестность), а также любопытство и изобретательность (открытость) – все эти качества полезны в поиске пути, потому что они заставляют вас взаимодействовать с окружающим миром. А вот тревожность и эмоциональная нестабильность (невротизм) вам будут только мешать. Если вы энергичны, дисциплинированны, смелы и уверены в себе, то у вас гораздо меньше шансов заблудиться, чем если бы вы были замкнутым, рассеянным, ограниченным и испуганным (хотя смелость связана с повышенным риском сделать неправильный выбор). Аналогичным образом, невротизм не способствует исследованию окружающего мира и не дает вам возможности улучшить свои пространственные навыки[230].

Мысль о том, что навигационные навыки зависят от личности, довольно заманчива. Мы склонны рассматривать черты характера в свете того, как они определяют взаимодействие с людьми, но, как показывает исследование Хегарти, они формируют и наше взаимодействие с окружающим миром. Но личность вроде как не слишком меняется со временем! Значит, улучшить свои навигационные способности невозможно? К счастью, это не так. Во-первых, личность меняется – люди могут стать более добросовестными (например, когда состоят в отношениях), менее невротичными (после лечения) и более уживчивыми (с возрастом). Недавно были опубликованы результаты исследования, в котором участвовали 635 человек, от подростков до пожилых людей; исследователи не выявили корреляции между тем, каким человек стал в семьдесят пять и каким он был в четырнадцать[231].

Во-вторых, следует учитывать, что поведение определяется не только личностью. Многое зависит от контекста: кто рядом со мной, что у меня на душе, где я оказался… Люди, проявляющие хладнокровие в знакомых местах, могут растеряться, столкнувшись с неизвестностью. При ориентировании на местности на эффективность наших действий влияют многие факторы, часть из которых – рабочая память, восприятие пространства, умение читать карту и так далее – легко поддаются улучшению. Значит, интроверты вполне могут быть хорошими навигаторами, а добросовестные люди – плохими. Ниже мы увидим: главный враг навигатора – тревожность. Но чем больше вы тренируетесь и набираетесь опыта, тем увереннее становитесь. Несомненно, навыки навигации у людей сильно отличаются, но лучше относиться к этому различию как к возможности, а не как к проклятию. «Может ли большинство людей стать лучше? – говорит Монтелло. – Уверен, что может».

В 2016 году группа нейробиологов, психологов, специалистов в области деменции и разработчиков игр выпустила мобильное игровое приложение Sea Hero Quest, чтобы исследовать, как способности к навигации ухудшаются с возрастом[232]. Целью было найти критерий «здоровой» навигации, пригодный для диагностики болезни Альцгеймера, оказывающей губительный эффект на восприятие пространства[233]. Разработчики надеялись на то, что в программе примут участие до 100 000 человек, но популярность приложения превысила их ожидания: игра не только внесла вклад в исследование деменции, но и стала крупнейшим исследованием различий в способностях к навигации. К настоящему времени ее скачали более четырех миллионов человек.

Sea Hero Quest проверяет навигационные способности игрока (насколько хорошо он может удерживать в памяти карту и пользоваться ею при поиске контрольных пунктов), а также умение интегрировать по траектории. Как и во всех исследованиях с использованием игр, здесь остается вопрос о «реальности» этого опыта навигации: в действиях игрока участвуют только глаза и пальцы, и он не получает обратной связи от вестибулярного аппарата или движений тела – которые, как полагают исследователи, играют важную роль в интегрировании по траектории, – а может рассчитывать лишь на оптический поток[234]. Тем не менее Хьюго Спирс, который руководит анализом данных проекта, сравнил результаты, показанные в игре, со способностью к навигации в реальном мире и обнаружил значимую связь. Хорошие навигаторы успешно справляются с обеими задачами[235].

Приложение Sea Hero Quest стало ценным инструментом исследований, поскольку многие игроки согласились анонимно предоставить исследователям демографическую информацию, которая помогает объяснить распределение навигационных способностей среди населения. Спирс с коллегами стремились выяснить, связана ли наша способность ориентироваться в пространстве с нашим полом, страной проживания, местом (город или деревня), с тем, где мы выросли, уровнем образования, левши ли мы или правши, насколько хорошими навигаторами мы себя считаем, с расстоянием до работы и даже с продолжительностью сна. При диагностике деменции врачу будет полезно знать типичные навигационные возможности, скажем, пятидесятипятилетней британки с университетским образованием, левши, выросшей в сельской местности, которая спит семь часов в сутки. А остальным будет полезно понимать, как наши биология, культура, воспитание и привычки влияют на способности ориентироваться на местности.

Многие результаты вызывают удивление. Например, пространственная память и способность к интегрированию по траектории постепенно, год за годом, снижаются, начиная с девятнадцатилетнего возраста[236], – а предыдущее исследование, напротив, позволяло предположить, что такое снижение начинается только в среднем возрасте. Данные также демонстрируют существенную разницу между жителями разных стран. «Это как олимпийский медальный зачет для навигации», – говорит Спирс. Первую строчку занимает Финляндия, за ней – Скандинавские страны, США, Новая Зеландия и Австралия. Великобритания и другие страны Северной Европы, Россия и Южная Африка образуют вторую группу. Далее идет юг Европы, Южная Америка, большая часть Ближнего Востока и Юго-Восточной Азии. В самом низу таблицы располагаются Индия и Египет. Спирс обратил внимание, что это географическое распределение согласуется с величиной ВВП на душу населения, и это значит, что некоторые аспекты экономического развития могут напрямую влиять на способности к восприятию пространства. В то же время высокие результаты жителей Скандинавских стран можно объяснить популярностью такого спорта, как ориентирование: исследователи заметили корреляцию между местом страны в таблице и успехами ее спортсменов на чемпионатах мира по ориентированию[237]. Другие возможные причины – предпочтение свободной игры в детских садах или тот факт, что во многих скандинавских школах детей учат ориентироваться на местности.

В дискуссии о различиях в навигационных способностях больше всего споров и неверных истолкований связано с предположением о том, что мужчины лучше ориентируются на местности, чем женщины. Большинство исследователей согласны с тем, что в среднем это соответствует действительности; почти во всех исследованиях, включая проект Спирса Sea Hero Quest[238], было выявлено, что у мужчин пространственное восприятие в среднем лучше, чем у женщин. Похоже, мужчины существенно лучше справляются с мелкомасштабными пространственными задачами, такими как мысленный поворот трехмерного объекта (средний мужчина справляется с этой задачей лучше, чем 75 % женщин)[239], а также превосходят женщин в реальных задачах, таких как ориентирование на местности и интегрирование по траектории[240]. Эти различия становятся заметными уже в семилетнем возрасте, а во многих случаях даже раньше[241]. Однако это не относится ко всем пространственным навыкам. Мужчины и женщины одинаково хорошо мысленно складывают лист бумаги (непонятно, почему так происходит со складыванием бумаги, но не с поворотом трехмерной фигуры), а женщины существенно превосходят мужчин в запоминании местоположения объектов[242].

12. Мысленное вращение и складывание, два популярных теста на пространственное восприятие в малом масштабе. В задаче на вращение требуется мысленно повернуть объект (крайний слева) и сказать, с какими двумя объектами из четырех, приведенных справа, он совпадет (правильные ответы: В и С); в задаче на складывание требуется мысленно сложить развертку слева и определить, какой из фигур справа она соответствует (правильный ответ: А)

Отрицать существование различий между мужчинами и женщинами сложно[243][244]. Но мы не знаем, откуда они взялись. Многие предполагают, что причины нужно искать в нашем эволюционном прошлом. В доисторические времена, когда формировались многие когнитивные способности, мужчины были охотниками и в поисках пищи уходили вглубь незнакомых территорий. Те, кто лучше ориентировался на местности, могли уходить дальше и, значит, были лучшими охотниками; кроме того, они могли искать себе пару в далеких землях. Так закреплялись эти навыки. В отличие от них, женщины держались ближе к дому и большую часть времени собирали фрукты, корешки и другие неподвижные ингредиенты рациона. Им не требовалась способность к далеким путешествиям, но они должны были запоминать, где что растет, и именно поэтому женщины лучше помнят местоположение объектов. По крайней мере, теоретически[245].

Теория охотников и собирателей звучит убедительно, но не подходит в качестве объяснения для разницы в восприятии пространства – в противном случае следует ожидать, что такую же разницу в навигационных способностях продемонстрируют самцы других видов животных, например мыши-полевки, поскольку расширение ареала обитания дает существенное преимущество в выживании и репродукции, но такой закономерности пока не обнаружено[246]. Неизвестно даже, правильно ли мы представляем, как занимались охотой и собирательством наши далекие предки. «Эволюционные психологи тщательно анализируют археологические и этнографические данные, – говорит канадский антрополог Ариана Берк, специалист в поведении человека в эпоху палеолита. – И по ним никак нельзя утверждать, что женщины не путешествовали на далекие расстояния и не использовали для навигации аллоцентрические [пространственные] стратегии».

Трудно с уверенностью говорить о том, что происходило сотни тысяч лет назад, и поэтому исследователи предпочитают сосредоточиться на нескольких оставшихся на нашей планете племенах, которые ведут жизнь охотников и собирателей. В 2014 году антропологи из Университета Юты опубликовали данные, подтверждающие эволюционную теорию половых различий в способностях к навигации на примере народностей твэй и чимба, живущих в засушливых горах на северо-западе Намибии. Мужчины из этих племен путешествуют дальше женщин и лучше справляются с пространственными тестами, отметили исследователи, а те из мужчин, кто проходил большие расстояния и лучше решал пространственные задачи, имели детей от большего количества женщин – своего рода «компенсация за путешествие», как выразились ученые[247].

Тем не менее у современных охотников и собирателей можно найти множество примеров разной динамики отношений между пройденным расстоянием и полом. Антропологи отмечают, что в некоторых группах, таких как жуцъоан на северо-востоке Намибии, женщины наравне с мужчинами охотятся и выслеживают животных, проходя такое же расстояние в буше[248]. На юго-западе Венесуэлы живет народность пуме. У них принято разделение труда, как в традиционных общинах охотников и собирателей, но женщины, собирая манго, проходят большие расстояния, чем мужчины на охоте (в среднем 16,1 км против 14,6)[249]. Мужчины и женщины из племени цимане, живущего в низинах на севере Боливии, нередко проходят по нескольку километров через джунгли в поисках фруктов, рыбы, меда, дров и лекарственных растений. Антропологи, недавно посетившие это племя, отмечали, что и мужчины, и женщины там могли отовсюду точно указать направление на важные ориентиры[250]. Люди из племени мбенджеле байяка, живущего в густых джунглях в Республике Конго, тоже владеют этим навыком; их женщины, как и в племени цимане, наравне с мужчинами путешествуют на большие расстояния, чтобы собирать плоды, охотиться и ловить рыбу[251]. Берк говорит, что до появления постоянных поселений все взрослые в группах охотников и собирателей отличались очень высокой мобильностью[252]. «Молодые люди обоего пола пользовались возможностью лучше узнать окружающую местность, завести друзей и познакомиться с вероятными партнерами». Не подлежит сомнению, что навыки навигации были важным инструментом выживания для наших предков, охотников и собирателей, но, скорее всего, женщинам они были необходимы не меньше, чем мужчинам.

Даже если эволюционная теория не способна объяснить половые различия в способностях восприятия пространства, они тем не менее могут быть обусловлены биологией. Одна из теорий утверждает, что мужские гормоны, такие как тестостерон, обеспечивают мужчинам преимущество в восприятии пространства – как побочный эффект их главной роли в половом развитии[253]. Некоторые инициативные исследователи отмечали, что капля тестостерона, нанесенная на язык женщин, по всей видимости, улучшает их способности к навигации[254]. Другие исследователи показали, что у женщин стратегии навигации меняются во время менструального цикла, от следования по маршруту, которым управляет хвостатое ядро, когда уровни эстрадиола и прогестерона низки, до пространственной стратегии, управляемой гиппокампом, при высоком уровне этих гормонов[255]. Здесь нет ничего особенного: половые гормоны влияют на многие когнитивные функции – мы все являемся их рабами. На самом деле исследование воздействия тестостерона на женщин можно интерпретировать и так: капля этого гормона просто заставляет женщин ориентироваться в пространстве так же, как мужчин, что не обязательно дает им преимущества. Многие исследователи пытались связать уровень тестостерона у младенцев в утробе матери и успех в решении пространственных задач в детстве[256], но результаты оказались противоречивыми. Гипотеза тестостерона оказалась столь же неудовлетворительной, как и эволюционная.

Представление о том, что мужчины и женщины по-разному видят мир, вызывает сомнения, но в отношении навигации это действительно так. Десятилетия исследований не смогли пролить свет на то, почему восприятие пространства, по всей видимости, зависит от пола, но они убедительно продемонстрировали, что при ориентировании в больших физических пространствах мы предпочитаем разные стратегии[257]. Женщины обычно обращают больше внимания на ориентиры, планируют маршруты и рассматривают окружающую местность с той точки, в которой находятся; в отличие от них, мужчины чаще используют нелокальные точки отсчета, такие как солнце или направления на страны света, или представляют вид местности с высоты птичьего полета. Спрашивая дорогу у мужчины, ожидайте услышать о расстояниях и направлениях, тогда как женщина, скорее всего, ярко опишет вам весь предстоящий путь.

Разумеется, все это грубое обобщение – многие мужчины планируют свое путешествие как маршрут между ориентирами, а многие женщины читают мир как карту, – но оно может частично объяснить половые различия в результатах тестов. В большинстве тестов на точность навигации преимущество получают те, кто умеет использовать для ориентирования геометрию пространства или находить кратчайший путь, – другими словами, мужчины. И наоборот, если в окружающей среде ориентиров много, то женщины либо не уступают мужчинам, либо превосходят их[258]. Это значит, что в местах, изобилующих отличительными признаками, например в центре города или там, где невозможно увидеть удаленные границы, как в лесу, разница в способностях навигации между мужчинами и женщинами должна исчезнуть. Одна из причин, почему мужчины и женщины племени цимане на севере Боливии и племя мбенджеле байяка в Конго одинаково точно указывают на удаленные места, может заключаться в том, что низменность, где они живут, полна удобных ориентиров (деревья) и не имеет четких границ (мало холмов), что уравнивает шансы[259].

Во многих типах местности навигация с помощью ориентиров («у почты поверните налево») не менее эффективна, чем пространственный подход («пройдите полкилометра на юго-запад»). Обе стратегии позволяют построить когнитивную карту окружающего пространства и достаточно хорошо изучить ее, чтобы находить кратчайшие пути, хотя пространственный подход позволяет делать это гораздо быстрее. Тем не менее из-за распространенного убеждения в том, что мужчины, предпочитающие пространственные стратегии, ориентируются в пространстве лучше женщин, многие женщины верят, что от природы хуже справляются с пространственными задачами и навигацией. А может, именно это убеждение – так называемая «угроза подтверждения стереотипа» – не дает им проявить себя?

Такой точки зрения придерживается Мэри Хегарти. Она обнаружила: если переформулировать задачу в терминах эмпатии (традиционно сильная сторона женщин), их результаты улучшаются и они совершенно не уступают мужчинам в восприятии перспективы. «Возможно, сам способ, которым люди измеряют способность ориентироваться в пространстве, недооценивает способности женщин», – предупреждает она[260]. Если эта предвзятость искажает результаты тестов, то, может, именно из-за нее женщин так мало в технических областях, где требуются способности пространственного мышления. Если у вас в юном возрасте что-то не получается, это довольно сильный мотив отказаться от этого занятия. Проблему усугубляют родители и учителя, убежденные в том, что девочки от рождения не приспособлены к решению пространственных и технических задач. Зачем, спрашивают они, давать девочкам игрушки и поощрять занятия, развивающие эти навыки, – машинки, LEGO, видеоигры, чтение карт? В результате девочки, первоначально не уступающие мальчикам в естественных науках и математике – и равно так же преуспевающие в искусстве ориентирования[261], – в средней школе начинают отставать или терять интерес к этим областям деятельности, а к моменту поступления в колледж технические профессии вообще исчезают из их поля зрения[262].

Впрочем, так бывает не везде. В странах с большей степенью гендерного равенства, таких как Норвегия, Швеция и Исландия, девочки и мальчики демонстрируют практически одинаковые успехи в математике, предмете, требующем развитого пространственного восприятия[263] (хотя в технических профессиях мужчин по-прежнему больше). Гендерное равенство и академические успехи девочек в области точных наук, по всей видимости, связаны напрямую. Чем свободнее доступ женщин к образованию и техническим профессиям и чем больше у них возможностей участвовать в экономической и политической жизни, тем меньше их оценки в школе и колледже отличаются от оценок мальчиков и тем выше вероятность, что они выберут своей профессией науку, медицину или инженерное дело. В этом им могут помочь образцы для подражания. «Если воспитывать девочек в обществе, где женщины занимаются научными исследованиями, они получают ясный сигнал: наука, технология, инжиниринг и математика для них вполне доступны, – объясняла группа американских психологов в статье, вышедшей в 2010 году. – И наоборот, девочки, чьи матери, тети и сестры не работают в этих областях, считают технические профессии чисто мужскими, боятся математики, боятся выбирать сложные математические курсы и получают заниженные оценки на экзаменах по математике»[264].

Связь между гендерным равенством и поведением, по всей видимости, прослеживается для всех пространственных навыков. В исследовании, которое провел Хьюго Спирс при помощи игры Sea Hero Quest, разница в эффективности навигации была минимальной в таких странах, как Финляндия и Швеция, где женщины имеют равный доступ к ресурсам и возможностям[265], и максимальной в Саудовской Аравии, Ливане и Иране, где права женщин значительно ограничены. Очевидно, женщины демонстрируют лучшие результаты, когда вольны в полной мере распоряжаться своей судьбой. У народности кхаси на северо-востоке Индии, где царит матриархат, а земля и богатства наследуются по материнской линии, женщины решают пространственные задачи не хуже мужчин, что подтверждается исследованием, выполненным в 2011 году. И наоборот, у соседнего племени карби с традиционным патриархальным устройством общества мужчины превосходят женщин в решении таких задач (а также имеют экономические преимущества). То же самое относится к женщинам иннуитов из Канадской Арктики, самостоятельным и независимым[266]. По всей видимости, разница в пространственном мышлении мужчин и женщин обусловлена скорее культурой, чем биологией, – другими словами, это гендерные, а не половые различия[267].