Злоба и без того клокотала в нем. Какого черта жена вечно недовольна?! Иногда он возвращается слишком поздно, порой не ночует дома вовсе, но разве свобода не дана ему от рождения?! Вправе ли отнимать ее ЗАГС, жена, теща и ее знакомые, для которых Алексей – любимая, пикантная тема для разговоров?! Он легко представляет их раскрасневшиеся лица:

«Не удивлюсь, если бедняжка Верочка наложит на себя руки... Нет, просто ей следует найти себе хорошего друга... Слишком чиста для подобного выхода... Каков! Сличали, к ним на квартиру заявилась целая процессия – родственники попавшейся ему на удочку несовершеннолетней девчонки. Могло плохо кончиться...»

Ханжи, настраивают Верку против него! Половиной семейных ссор обязан им.

Алексей скинул ботинки и прошел в комнату.

Первое, показавшееся вдвойне необычным, – она сидела, забравшись с ногами на диван и не обращала на него внимания: ни укоризны в глазах, ни намека на слезы, ни подчеркнуто холодного «здравствуй». Вообще ничего. Словно и не вошел в комнату. Второе – несколько толстых книг по медицине: популярная энциклопедия на английском языке, купленная Вериным дедушкой в Америке, учебник для медвузов «Педиатрия» – наследство Алексея от бабушки, подшивка журналов «Здоровье» за год и еще незнакомый Алексею фолиант с медицинской эмблемой на обложке.

Вера была бледна и выглядела измученной. Алексей подметил: она в джинсах и в пушистом теплом свитере, словно только пришла откуда-то и не успела переодеться в домашний халат. Однако на журнальном столике – пустая чайная чашка и блюдце с недоеденным бутербродом. Засохшие чаинки на донышке подсказывали Алексею: жена вернулась давно, Взглянул на часы – было семь минут первого.

Итак, пришла давно, но спать не ложится, чем-то взволнована, читает медицинские книги. На секунду мелькнуло: он чем-то заразил ее! Но вслед рассудок отмел предположение. Алексей тщательно берегся, – в одной из папок на полке (якобы с журналистскими материалами) – солидный, быстро расходуемый и заботливо восполняемый запас резиновых изделий.

Алексей подошел к серванту, достал пачку индийского чая. отправился на кухню. Разгадывать поведение жены не собирался. Если ждет плохая новость – воспримет ее спокойно. Ибо что может быть хуже неба, старающегося низкими тучами прижаться к земле, и жизни, подернутой дымкой мозглого тумана. И ты ведешь бесконечную погоню за чем-то ускользающим. Гонишься и вдруг, шагая по собственному двору, понимаешь – перестал испытывать удовольствие, наоборот – чувствуешь себя озябшим и одиноким человеком, в который раз возвращающимся домой слишком поздно. Утратившим способность не только радоваться, но и страдать по-настоящему.

Впрочем, возможно, эти мысли навеяны чрезмерной порцией коньяку, выпитого в баре, и чересчур нервным днем...

***

– Думала, будет ребенок, ты угомонишься!

Нет, не способен даже на это! – сказала Вера.

Дождь на улице прекратился, и сквозь неплотно сдвинутые шторы спальни проникал тусклый свет выглянувшей между тучами луны.

– На что?.. – не понял Алексей.

Полчаса назад она отдалась легко и непринужденно, и было подумал: медицинские книги – не связанное с их семьей любопытство. Но Верочка неожиданно заговорила...

– На то, чтобы сделать мне... – произнеси она и осеклась, даже в темноте, лежа чуть ли не с головой под одеялом, чувствовала неловкость, говоря об интимном: – Сделать мне ребенка! – Ей удалось пересилить себя.

– Ясно... В книгах этим же интересовалась? – голос Алексея зазвучал спокойно, даже равнодушно. Но от недоброго предчувствия его сердце тягостно сжалось и вновь, второй раз за день, заныли зубы.

– Да! – ответила она. – И не только в книгах.

– Вот как?! Где же еще?

– В медицинском кооперативе. У очень хорошего, опытного специалиста. Кстати, и обследование прошла...

– И что же для себя выяснила? – он говорил так, словно вопрос касался и мог взволновать лишь Верочку, Будто не его судьба поворачивалась неожиданной, горькой гранью.

– Совершенно здорова. Могу иметь кучу детей! Но до сих нор нет и одного. Почему?..

***

Ночь он провел плохую, бессонную. Притом, что выяснения отношений не было, – риторический вопрос Верочки стал последним в разговоре.

Если бы Алексея три дня назад спросили, что будет чувствовать, когда подобное произойдет – Верино посещение врачей, недвусмысленный намек на его неполноценность, – вероятно бы ответил: «Удар непереносим. Ведь мужское самолюбие для меня главное. Просто с ума сойду от отчаяния: – я – неполноценный мужчина?!»

Ничего подобного, – не испытал каких-либо сильных эмоций. Не потому, что надеялся: Верины подозрения беспочвенны. Наоборот, сразу поверил, – жена близка к истине. Однако следующей мыслью стало: разве это открытие отразится на завтрашнем визите к Загодеевой или возможности послезавтра пойти к какой-нибудь другой женщине?.. Не отразится... Верочка от него уйдет? Пусть. Давно в глубине души поражается, застав ее очередным поздним вечером в квартире, – ждет, что жена как-нибудь сбежит к матери. Тогда ее не вернут ни его железный

характер, ни штамп в паспорте, ни умение привязывать к себе женщин.

В переживаниях этой ночи не было испуга или отчаяния. Просто взглянул на себя другими глазами. Ведь прежде представлял жизнь так: любимая работа, семья и, – вино, украшающее скучный стол, одна сильная страсть: женщины. Я – раб, гребущий на галере страсти, думал он.

Оказалось, душа раба уже переселилась в галеру. Раздвоилась, и половина, ставшая определяющей, пожирала носом воду, безразличная к мукам прикованного к веслу человека.

***

Выходя на улицу, Алексей по привычке заглянул в почтовый ящик, – на самом дне одиноко лежал бумажный прямоугольник. Он торопливо вытащил его, поднес ближе к глазам: «Повестка. Явиться в районный военкомат для прохождения медицинского осмотра».

Алексей в недоумении потер подбородок. И только тут обратил внимание на приписку, сделанную от руки в самом низу бланка, под строчками, набранными типографским способом: «Явиться к доктору Смолянскому». Что хочет от него доктор Смолянский? Неужели, ко всем неудачам, придется ехать дождливой осенью на сборы?.. Хотя, кто знает, вынужденная ссылка могла пойти сейчас на пользу, в палаточном городке, разбитом в глуши дремучих лесов, поразмышляет, как жить дальше. Только вот из редакции его ни за что не отпустят. Ведь не сдан материал о чае...

И все же Алексей решил по дороге на работу зайти в военкомат. По опыту он знал: и неблагоприятные обстоятельства способны неожиданно сыграть добрую роль в судьбе. Вдруг именно подобный случай?!

***

Профессор стоял в очереди за шампанским. В винный магазин заглядывал крайне редко, но сегодня был повод: на днях навестит старинный приятель, ныне – гражданин Соединенных Штатов, преподаватель калифорнийского Университета.

Виктор Выготский, – так звали приятеля, – теперь уже был в возрасте, и профессор гадал: осталось ли в «Витьке», выехавшем на жительство в Штаты еще в семидесятом, что-нибудь от непоседливого, диссидентствующего – интеллектуала в неизменном черном костюме с протертыми до лоска локтями, каким он был до эмиграции. В те годы с его непримиримой по отношению к коммунистам позицией до сфабрикованного уголовного дела или психиатрической лечебницы было недалеко.

Зажатый со всех сторон небритыми, испитыми личностями, профессор подумал, что предложи ему Господь поменяться с кем-либо судьбами, выбрал бы Витьку. Жаль, не начать сначала!.. Профессор обреченно вздохнул, – тихий стон вырвался из груди.

Здоровенный, рябой мужик, стоявший впереди профессора, посмотрел на него тупым, бессмысленным взглядом. Пожилому человеку стало не по себе. И уже не сожаление, – страх заполнил душу: они узнали про расследование, его тетрадь в их руках! А ужас перед вероятным разоблачением может подтолкнуть на любые действия. Вдруг, рябой – агент?.. Как и незнакомка в библиотеке.

Не случись перед прилавком скандала, профессор точно не совладал бы с нервами, – выбежал из винного магазина на воздух. Но очередь зашумела, и это отвлекло пожилого мужчину от панических мыслей.

Минут пять назад в подвальчик винного магазина завалился вдребезги пьяный мужчина лет тридцати.

Впрочем, любой, даже самый проницательный, человек не мог уверенно определить возраст завсегдатая подвальчика. Молодежный стиль в одежде говорил: человеку примерно три десятка лет. Но лицо его изрезано глубокими морщинами, а потухшие глаза художник вполне мог изобразить на портрете древнего старца.

Ввалившись в дверь, пьянчужка, не обращая внимания на очередь, стал потихоньку протискиваться к прилавку, держа в кулаке, словно пропуск, мятый червонец. Однако взять «пузырь» побыстрее не удалось, – грубо оттолкнул верзила, чья законная очередь вот-вот подходила. Тетушки же с хозяйственными сумками в руках, – их немало было в подвальчике, – мгновенно разделились на два лагеря: одни требовали пропустить беднягу к прилавку, другие поддерживали громилу, мол, «неча уперед других...». Поднялся крик, пьянчужка растерянно посматривал то на защитников, то на загородивших ему дорогу людей.

Профессор же упорно вглядывался в измятое лицо, – доходяга кого-то напоминал... Своего отца! Если отбросить черты, прорисованные пьянством, сходство – разительное. Вячеслав Борисович разглядел характерный шрам над правой бровью, – значит, не ошибся: знавал алкоголика ребенком.

Страх уступил место воспоминаниям...

***

У профессора, в те годы главного редактора столичного издания, была «Волга», – ничего удивительного, когда хороший друг попросил забрать сына из подмосковного пионерлагеря. Мальчик отдыхал уже полмесяца. У друга, театрального критика, давно была собственная машина. Однако ее пришлось поставить в ремонт. Мальчика же понадобилось забрать из лагеря в середине смены из-за неожиданно полученного родителями приглашения на черноморскую дачу известного поэта.

Рано утром друзья выехали из Москвы, – увезти мальчика сразу после завтрака. Семьдесят километров показались небольшим расстоянием, однако встреча не состоялась, – ребенка в лагере не было.

– Понимаете, – стараясь говорить спокойнее, начал директор лагеря. – С вашим сыном несчастный случай. Травма пустяковая. Мы решили вас не беспокоить, – зачем волноваться? Передали его хорошим врачам... Есть неподалеку армейский госпиталь. Одним словом, сейчас там...

Побледневший отец силой втолкнул директора в «Волгу», и они втроем помчались в госпиталь. Но попасть на территорию лечебного учреждения, расположенного в живописном лесу, хотя и за глухим забором, оказалось непросто. После долгого ожидания на проходной, – внутрь пропустили лишь директора, – отец и сынишка встретились.

Главного редактора поразил цвет кожи мальчика – лицо и руки были землисто-коричневыми. Показалось даже, что на щеках и кистях рук ребенка появились старческие пигментные пятна. О полученной травме свидетельствовал и длинный шрам над правой бровью.

Не добившись вразумительных объяснений от директора, убитый несчастьем отец заявил: подаст на администрацию лагеря в суд. С этим уехали в Москву.

Насколько профессор помнил, долгие хождения по поликлиникам и самым престижным докторам ничего нового не дали, – рентген показывал лишь черепно-мозговую травму. В суд подавать было бессмысленно.

Бедный ребенок рос не без способностей, в университетские годы в числе немногих побывал на стажировке в США, вернулся убежденным сторонником западной демократии и вскоре примкнул к диссидентским кругам. Однако через несколько лет начал увлекаться алкоголем, и это стало для всех печальной неожиданностью...

***

Когда верзила с торчавшим из кармана горлышком коньячной поллитровки отошел от прилавка и стал пробиваться к выходу, пьянчужке, наконец-то, было позволено взять заветную бутылку крепленого вина. Скандал прекратился, в очереди воцарилось спокойствие. Перемена обстановки вывела профессора из оцепенения. Теперь он не сомневался: спившийся молодой мужчина – никто иной, как сын театрального критика. Вот как сложилась судьба бедного мальчика!..

Профессор был потрясен увиденным. От страха, мучившего все дни после похищения в библиотеке тетради, не осталось следа. Но вспыхнувшее с новой силой чувство вины не заставило позабыть об осторожности. Исподтишка взглянув на рябого, подумал: «Возможно, напуган собственной тенью. Однако риск велик. И в интересах дела стоит подстраховаться. Так что приезд Витьки очень кстати...»

***

Первое, бросившееся в глаза Алексею, перешагнувшему порог военкомата, – коридор этажа безлюден и тих. Ничто не говорило о дополнительном наборе в армию или работе специальной медкомиссии. На вопрос о докторе Смолянском дежурный офицер пожал плечами, – «Что-то такого не знаю», – но, прочитав приписку внизу повестки, махнул рукой в сторону дальнего конца коридора, – «поищите там». Миновав ряд скучных, выкрашенных светло-коричневой краской дверей, Алексей толкнул последнюю, за которой действительно оказался медицинский кабинет.

При его появлении двое мужчин, сидевших по разные стороны обычного для подобных помещений белого стола, встрепенулись.

– ...И вот все прахом! – закончил фразу тот, что был одет в белый халат и держал локти на разложенных по столу медицинских картах, бланках, толстых справочниках. Его лицо отчего-то приняло испуганное выражение. Однако голос второго мужчины, похоже старшего в комнате, прозвучал уверенно, выдавая привычку командовать:

– Кого вам?

– Доктора Смолянского, – ответил Алексей и притворил за собой дверь.

– Так... – словно ждал момента целый день, произнес мужчина и поправил галстук. На нем был серый, под цвет глаз, новый костюм, а черные ботинки блестели даже в неярком свете осеннего дня.

– Доктор Смолянский – это я, – прищурившись, отрекомендовался он. А через мгновение, устыдившись суровости, дружелюбно улыбнулся. – Все бы такие аккуратные, как вы... Получил повестку – пришел. Сделал дело – гуляй смело!

– Знаете, тороплюсь в редакцию. Я корреспондент, гулять некогда, – прервал его Алексей.

Однако Смолянского не испугал подобный поворот в разговоре. Видимо, был чужд настороженности, с которой встречают журналиста иные люди.

– Препятствие легко устранимо, – неожиданно для .Алексея, с еще большим напором произнес он. – Если боитесь опоздать, дадим справку. И тогда точно – гуляй целый день!

– Вы не поняли, меня ждут дела. Важные. Не школьник, чтобы прогуливать, – возмутился Алексей, но Смолянский уже взял его под локоть и потащил из кабинета.

Сидевший за столом врач тем временем принялся шлифовать пилкой ногти, словно происходившее не имело к нему отношения.

– Куда вы меня ведете? – спросил Алексей, когда они оказались в коридоре.

– Не шумите, на улицу, – ответил доктор Смолянский, наконец-то отпустив молодого человека.

Они действительно прошли мимо дежурного офицера, который при их появлении даже не поднял головы от книги, и оказались на ступеньках главного входа.

– Что все это значит? – в голосе Алексея зазвучали нервные нотки. Он посмотрел по сторонам, но ничего примечательного, кроме черной «Волги», стоявшей чуть в стороне от подъезда, не заметил.

– Понимаете, – Смолянский резко взмахнул рукой, и водитель «Волги» завел мотор. – Для одного эксперимента нужен человек с наблюдательностью журналиста и здоровьем пилота. Вы подходите...

Машина подкатила к ступеням и резко затормозила. Водитель услужливо приоткрыл заднюю дверцу. Алексей понял: лучше спастись бегством. Мысленно прочертив путь к свободе между «Волгой» и ближайшими кустами, было сделал шаг в сторону от Смолянского, как тот железной хваткой вцепился ему в руку и потянул к машине.

– Обследуем на спецоборудовании. Может, не подойдете... Это не долго! – забормотал он скороговоркой. Глаза из бархатно-вежливых стали затравленными, словно у человека, вымаливающего прощение, догадываясь, что не получит его.

– Отпустите! – вскрикнул Алексей, краем глаза следя за водителем, в спешке вылезавшим из черной легковушки.

Алексей рванулся в сторону, рукав куртки угрожающе треснул. И одновременно из дверей военкомата вышли, о чем-то оживленно беседуя, два майора.

Смолянский выпустил рукав, шофер замер.

– Я слишком занят. И очень нездоров! Извините! – выпалил Алексей и быстро пошел прочь. Спиной чувствовал: Смолянский, не двигаясь, смотрит вслед.

«Идиоты!! – проносилось в голове у Алексея. – Чертов военно-промышленный комплекс! Нашли игрушечки... Не подопытный кролик».

Случившееся казалось теперь настолько комичным, что он рассмеялся. – Доктор Смолянский, здоровье пилота... Полный бред! Расскажешь – не поверят.

Майоры, шагавшие за Алексеем, завернули в кафе «Блинная».

***

Серая, брежневского периода, башня, сразу произвела на Алексея неприятное впечатление: с просторными балконами, на многих этажах забитыми никчемной рухлядью, с серыми подтеками, которые образовали на стенах не прекращавшиеся вторую неделю дожди, – походила на гигантскую колымагу старьевщика, сделавшего здесь короткую остановку. К тому же, – Алексей обратил внимание, – перед единственным подъездом стоял канареечно-желтый милицейский «Уазик» – его ребристые протекторы залеплены свежей грязью.

«Бр-р!» – ночью неожиданно похолодало, и теперь Алексей зябко поправил воротник плаща. Казалось, вот-вот посыпется мокрый, тающий при соприкосновении с землей, снег.

Он толкнул дверь подъезда. На второй, внутренней двери разломанный, исцарапанный неприличными словами кодовый замок. В середине кнопочного пульта – здоровенная вмятина: сплющенные кнопки наводили на мысль, – саданули увесистым предметом. Скрипнув, внутренняя дверь распахнулась.

В подъезде пахло сигаретным дымом, паром из подвала и пролитым вином. Алексей вызвал лифт. Загодеева жила высоко.

Обычно в последние минуты перед встречей его охватывала нервная, возбужденная дрожь, – каждая клеточка существа готовилась к атаке. Ловкий, хитрый, продумывающий очередной жест, слово, – в подобные мгновения Алексей собирался как никогда. Будто ловец перед решающим броском сети. Сегодня же этого не было, ночь накануне не прошла даром. И теперь действовал больше на уверенной, выработанной опытом привычке, а не на вдохновении.

Не потому ли Алексей не сделал правильного хода, когда лифт остановился на этаже. Ведь в проеме раскрывшихся дверей показался милиционер. Алексею следовало вторично утопить кнопку, словно исправляя случайную ошибку техники. Уехать вверх или вниз, постараться покинуть дом. Но никак не выходить на этаж.

Привычка подвела: глядя на милиционера, вышел из лифта, будто перед ним стоял не страж порядка, а любовница, навещаемая не впервые. За спиной сомкнулись автоматические двери. Милиционер смотрел на него заинтересованно и не отрываясь, – даже пепел с сигареты забыл стряхнуть. Тот осыпался на форменный китель. Дверь квартиры, украшенная стилизованной табличкой – сорок семь – была приоткрыта.

«Влип! – осознал, впрочем, без страха, Алексей и следом голова заработала лихорадочно. – Только не надо бестолково лепетать: ошибся домом... Пришел по объявлению... Выложить правду – корреспондент. Пусть кто-либо докажет, что именно теперь мне не потребовалась срочная информация от Загодеевой!»

Он без колебаний прошел в квартиру. Краем глаза заметил – милиционер двинулся за ним.

В залитой светом комнате, – прямо напротив входа, – на стульях расположились понуро опустивший голову молодой мужчина, обутый в домашние тапочки, Татьяна,– левый глаз подбит, лицо заплаканное, – за столом– другой милиционер, сосредоточенно составлявший протокол. На середине комнаты стоял дешевенький матерчатый чемодан в красную клетку. Бока его оттопыривались.

Алексей на мгновение задержался, но милиционер, прежде куривший на лестничной площадке, грудью втолкнул его в комнату.

Другой милиционер, писавший за столом, вопросительно посмотрел сначала на Алексея, потом – на старичка и старушку, стоявших возле стены. Из коридора увидеть их было невозможно.

– А этого мы не знаем... – подобострастно тараща глаза на слугу закона, прошамкал беззубым ртом старичок. – Врать не станем. Верно, Дуня? – он повернулся к бабульке.

– Не станем, – живо откликнулась та. – Когда, значит, они тут хулиганили... Это... когда мы вас вызвали... Двое за стенкой орали: он (старушка кивнула на молодого мужчину в тапочках) да Танька, прости ее, Господи! А более никого слышно не было! Врать мы не будем. Зачем напраслину наговаривать? Раз не было, значит не было... – она хотела сказать еще что-то, но милиционер, оформлявший документ, строго взглянул на нее, и бабулька умолкла.

В этот момент Татьянин муж, – без сомнения, это был он, – только что сидевший, глядя в пол, резко вскинул глаза, уставил исподлобья на Алексея. В зрачках поблескивали злые огоньки.