Долг наемника

Церковь святой Магдалины, окруженная каменной оградой, за пять лет еще больше утонула в земле. Конечно, храмы под землю не уходят. Давным-давно, когда я еще был только десятником в армии доброго дядюшки Руди, наш полковой капеллан, родившийся в семье сельского священника, объяснял мне, что на самом-то деле, не церкви уходят под землю, а земля «устремляется» вверх. Могильные холмы, окружающие храмы, поднимаются вверх. За годы, а то и столетия, люди хоронили своих усопших — стариков, взрослых и детей, ставя гробы на останки тех, кто когда-то ходил по земле, а потом и сами ложились в эту землю.

Наш капеллан был отчаянная голова! Во время войны с кочевниками, напавшими на Моравию, он хватал в руки крест и храбро шел в атаку, не подумав надеть под сутану кольчугу. И, что удивительно, ни один воин-язычник не тронул патера саблей, не выпустил в него стрелу. А вот во время войны с мятежным герцогом Фолькешем, когда святой отец, по привычке, пошел впереди меченосцев, его сутана была мгновенно пробита тремя, а то и четырьмя стрелами.

Придворный маг Габриэль, терпеливо ждавший, пока я налюбуюсь храмом и кладбищем, спросил, указывая рукой на что-то:

— Господин Артакс, а вон там, не вам ли памятник?

Неподалеку от ратуши и в самом деле был памятник — грязно-серый, засиженный голубями.

Спешившись, мы подошли ближе. Я-то надеялся, что памятник будет в полный рост, отлитый из звонкой меди или, высеченный из камня. Мрамор, конечно, это уж чересчур, а вот гранит вполне подойдет. А если меня изобразят верхом на Гневко, тогда совсем красота! А тут… На постаменте, высотой с колено, стоял невзрачный человечишка, ростом с гнома, державший в руках нечто кривое. Странный панцирь, отдаленно напоминавший кирасу, обернут не то полотенцем, не то простыней. Или, это все-таки тога? И что за материал такой? Страшненький такой памятник.

— Поскупились, — сказал маг.

Я покосился на господина Габриэля. Он что, издевается? Нет, маг был вполне серьезен. Хмыкнув, мой спутник потер у памятника ногу, обутую в сандалию, и хмыкнул снова. Расхмыкался, господин придворный маг. Хмыкать и я умею.

— Для спасителя города могли бы памятник из чего покрепче поставить, а не из гипса. А коли гипс, так его нужно хотя бы раз в день водой поливать, иначе потрескается.

А ведь он прав, это гипс. Вон, уже и трещины пошли, из которых торчит проволока. Понятно, почему меч кривой — проволока прогнулась, клинок обвис.

И место здесь… Хорошее место. Когда-то колодки на этом самом месте стояли. И я тут стоял, в колодках. Вот, теперь гипсовое непотребство стоит.

Я плюнул, пошел к коню.

Моя бывшая возлюбленная. Пожалуй, как хорошо, что ты меня бросила.

Гневко без понукания вывез меня с площади, повернул на узкую улочку. Ну, конечно же, он повез меня в гостиницу, которую содержала когда-то добропорядочная фрау Лайнс. Вряд ли гнедой думал о покойной Уте, но он хорошо помнил своего друга. Но Китц (если он жив, конечно), должен жить на ферме, у старших сестер. Помнится, они собирались избавиться от гостиницы и жаловались, что магистрат требует непомерный налог!

Но мне надо завершить кое-какие дела в Ульбурге, так что — все равно искать гостиницу, какая разница, где останавливаться? Но по запустению, ее могли и закрыть. Нет, надпись на месте.

Но что мы увидели, подъехав к воротам? Вернее — кого?! А увидели мы сидевшего на столбике огромного рыжего кота!

Гневко рванул к своему другу, склонил голову и принялся тереться мордой о кошачью голову. А Китц, привстав на задние лапы, передними обхватил голову коня, прижался к ней, замурлыкав от счастья. Уси-пуси. (Ну, это я так, чтобы читатель не подумал, что я излишне сентиментален, но, если честно, пришлось отвернуться в сторону, чтобы Габриэль не увидел моих глаз.). Я бы и сам с удовольствием пообнимался с котом, но не стал мешать.

Отправив приятелей в конюшню, определив туда лошадей (конюх был незнакомым, но откуда мне знать всех жителей города?) и, присмотрев, чтобы засыпали зерна, мы с господином Габриэлем отправились в саму гостиницу.

А ведь здесь ничего не поменялось. Небольшой холл, он же обеденный зал, и две старушки, так похожие на молодую женщину, которую я когда-то любил. Та, что постарше, звалась Гертрудой, а помоложе — Эльзой. Но вот, какая из них старше, которая моложе, я уже и не определю. За пять лет они сильно состарились. Даже не верилось, что у меня с ними была легкая, ни к чему не обязывающая интрижка. (Да что уж там! Интрижка… Если называть вещи своими именами, я переспал с обеими сестрами.)

Останься Ута жива, ей было бы всего сорок лет и она была бы меня моложе лишь на восемь, а не на тринадцать лет, как раньше.

Я представил своего спутника как мэтра Габриэля. Верно, серьезный вид господина мага вызывал к нему почтение со стороны старых женщин, потому что его одежда вызвала легкую оторопь.

— А вы совсем не изменились, господин Артакс, — сказала первая старушка. — Напротив, даже помолодели!

— Эльза, нужно говорить — господин граф! — укорила ее вторая старуха.

Ну, теперь я хотя бы знаю, кто есть кто.

— Не надо титуловать, — попросил я, криво улыбнувшись, — Для вас я либо Артакс, либо Юджин.

— Как скажете, господин Артакс! — едва ли не хором ответили старушки.

— Да, а с чего вы взяли, что я граф? — удивленно спросил я.

— Эх, господин граф, господин Артакс, — сказала Гертруда. — Здесь у нас столько всего произошло! Расскажем. Но вы, и ваш спутник, наверное, устали с дороги? Можно отнести ваши вещи в комнаты для гостей, а потом мы спустимся в мыльню. К сожалению, не можем предложить вам вымыться целиком, но воды для умывания согреем. Если хотите, завтра закажем бочку воды, тогда вы можете принять ванну. Вы хотите поспать с дороги, или, вначале предпочитаете перекусить?

— А что у вас есть? — поинтересовался маг, успевший оголодать.

— Увы, сегодня можем предложить только оладьи с вареньем, — вздохнула Эльза. — Но если вы останетесь у нас на несколько дней — а мы так рады постояльцам! — вы скажете, чего вы хотите. Помнится, господин Артакс очень любил жареную печенку!

— Да я ее и сейчас люблю.

— Мы можем ее приготовить на ужин. А вам, господин Габриэль?

— Все, что любит господин Артакс, люблю и я, — улыбнулся волшебник.

Оладьи сестры делали замечательно! Впрочем, как и все остальное.

Когда мы, умывшиеся с дороги, уминали оладьи с вареньем, сестры рассказывали о том, что случилось в городе за время моего отсутствия. Первой начала рассказ Гертруда:

— После того, как вас объявили погибшим — а мы не стали рассказывать, что вы живы, в город приехала комиссия. Там были и люди вашего брата — нового императора Фризляндии, Полониии и Моравии. Мы теперь в союзе с вашей империей. Вас долго искали, но не нашли. Один из городских стражников поклялся на Библии, что видел, как вы упали в реку и утонули. Раньше бы город выгнал имперских чиновников, сел в осаду, но теперь все были в растерянности. Да и после войны с герцогом Фалькенштайном у города не было сил на это.

— А что случилось с первым бургомистром? — спросил я.

— Господин Лабстерман стар и очень болен, — вмешалась Эльза. — Комиссия не нашла в его действиях никаких нарушений закона. Он выступал на суде обвинителем в соответствие с законом города, а свое обвинение строил на показаниях свидетелей — Эдди и Августа. Хотели допросить Эдди, но его нашли повесившимся. Кроме Гертруды никто не знал, что именно он убил Уту. Нас тоже допрашивали. Поначалу, мы очень боялись, но когда нам сказали, что нас будут пытать, мы рассказали всю правду. Про то, что слышали голос. Август поначалу не хотел говорить, но к нему применили пытку и он рассказал, что ему заплатил господин Любек. Но Любек, к тому времени, тоже был мертв. Кажется, это вы его и убили?

Да, Любека убил я, воткнув в его глаз попавшуюся мне в камере соломину. Прочная соломина была, крепкая… Впредь, тюремщики по сто раз станут проверять подстилки узников.

— Этот, который Эдди, он точно сам повесился или ему помогли? — вмешался маг.

Сестры переглянулись.

— Ну, господин Габриэль, кто же теперь это скажет? Мальчика нашли в старой башне, свидетелей не было. Он висел на балке, а под ногами валялась опрокинутая бочка. Говорили, что удавился от стыда. Мол, убил жену своего начальника, который был добр к нему. Мертвого уже не спросишь.

У меня же были сомнения, что мальчишка повесился от стыда. Нет, такие как он от стыда с собой не кончают. Что-то другое. Ему кто-то помог. Либо первый бургомистр, либо Жан Оглобля. А бочку можно и подложить (подкатить, то есть), для правдоподобия. Но, у мертвеца уже точно, не спросишь. Физиономия Габриэля говорила, что мертвого тоже можно спросить! Хорошо, что у него хватило ума не высказать это вслух. Сестры бы не поняли. Да и я тоже.

Стараясь отвлечь мага от нечаянных слов, я спросил о другом.

— Гертруда, но ты же мне сама говорила, что слышала голоса троих — Лабстермана, Любека и Эдди? Ты не стала рассказывать про бургомистра?

Женщина стыдливо потупилась. За нее ответила Эльза.

— Любек и Эдди уже были мертвы. К нам пришла дочь господина Лабстермана, плакала, убивалась и просила, чтобы мы ничего не говорили о ее отце. Она и так вдова, у нее двое детей. Если бы казнили отца — то конфисковали бы и его имущество, ей бы пришлось нищенствовать. Нам стало жаль бедную женщину. В конце-концов, это не бургомистр убил нашу сестру, а Эдди.

— Только из-за этого? — нахмурился я. Что-то мне тут не нравилось. Все-таки, я немного знал сестер Уты.

— Да, девочки, лучше бы вам сказать правду, — поддержал меня маг.

Ну, с высоты его возраста и я, и Гертруда с Эльзой (а мы с ними были ровесниками), были сущими молокососами, а вот сестричек такое обращение повергло в оторопь.

— Ну, так вы говорите, говорите, не стесняйтесь, — дружелюбно попросил маг, взмахнув левой рукой, словно бы отгоняя назойливую муху.

Сестры, вероятно, даже услышали жужжание, потому что тоже помахали руками, а потом начали говорить.

— Дочь Лабстермана сказала, что если я расскажу про ее отца, то он на допросе расскажет, что это я подсыпала снотворного Артаксу. И что бургомистр скажет, что я хотела купить для вас яд. Что знала, что он собирается продать вас на рудник графа Флика и что была с ним в сговоре, — призналась Эльза.

Глядя на сестру, начала признаваться и Гертруда.

— Дочь Лабстермана еще пообещала, что если никто не узнает о ее отце, то город снизит налог на наследство наполовину. Стало быть, мы заплатим не пятьсот талеров, а двести пятьдесят. При этом — двести пятьдесят талеров Лабстерман отдаст нам сам, безвозмездно.

«Молодец, господин Габриэль! — мысленно похвалил я мага. — И от тебя польза бывает!»

— И чем все закончилось? — поинтересовался я. — Лабстерман вышел сухим из воды, это я понял. Но хоть кого-то наказали?

— Император приказал казнить старого Августа, за лжесвидетельство, а потом он лишил Ульбург статуса «вольного города», — вымученно улыбнулась Эльза. — Высший имперский суд постановил, что Ульбург не может существовать как вольный город. Я даже запомнила — город не смог провести надлежащего расследования преступления, в результате чего пострадала высокопоставленная иностранная особа! Но, как говорят, это лишь повод.

— Если бургомистры не были признаны виновными, то почему наказали город? — вмешалась Гертруда. — Из Ульбурга увезли печать, свод законов был сожжен на площади, а вместо бургомистров был назначен императорский наместник. Налоги теперь собирают не ратманы, а имперские чиновники.

— А что случилось с Жаком Оглоблей? — поинтересовался я. Поправился. — С Жаком Пердиккой, одноногим. Он же тоже свидетельствовал против меня.

— Да, я слышала о таком, — кивнула Эльза. — Но он исчез. Его искали, а потом имперские чиновники объявили, что Пердикка не вписан в книгу граждан Ульбурга, что он незаконно владеет землей, трактирами, чем-то еще, я уже и не помню. Все его имущество было конфисковано в императорскую казну. Да, это тоже вменили в вину бургомистрам. Не всем, а господину Кауфману. Он должен был следить за правильностью принятия в горожане.

— Господа, вы не подумайте о нас плохо, — взяла меня за руку Гертруда и, вроде бы, попыталась ее поцеловать, но я тихонечко отвел руку в сторону. — Мы с сестрой — две старые больные женщины. Мы собирались продать гостиницу, потому что налог в пятьсот талеров — огромные деньги. Это больше, чем стоимость самой гостиницы. Но жизнь на ферме — очень тяжелая. Если нанимать работников, самим будет нечего есть, а работать в полную мы уже не можем. Мы подумали, и решили, что если продадим ферму хотя бы за пятьдесят талеров, то в гостинице, с постояльцами, сумеем прожить до конца наших дней. Но земля вокруг Ульбурга подорожала, народ хочет уехать из города, и мы смогли выручить целых двести талеров! Нам хватит до конца наших дней! Мы даже можем не брать постояльцев.

Я прикинул, что старухи (хм…а сам-то?) теперь богатые дамы. Наемник по первому году службы получает четыре-пять талеров в месяц. В год — шестьдесят талеров, плюс процент с добычи (ну, еще собственные трофеи, которые удается утаить от полкового начальства). В среднем, набегает сто талеров. На сто талеров, если особо не шиковать, можно прожить лет пять, а то и десять. А если у сестер есть собственный дом, возможность готовить, а не питаться в трактире, им вполне хватит лет так на двадцать. Двадцать лет — огромный срок! Пожалуй, если соберутся выйти замуж, так и жениха найдут.

Глава 15. Последний из «летучих»

Редкие прохожие с удивлением пялились на человека, копающегося в сточной канаве. Ну, если уж быть совсем точным — я возился под небольшим мостом, переброшенным через канаву. Но, кому какое дело? Мало ли что человек мог обронить? Кошелек там, колечко. Или сумку с важными вещами.

Оставив уставшего мага на попечение сестер Лайнс (Да, а почему Лайнс? У них же должна быть другая фамилия? Ну, неважно) и, одолжив у них старую одежду, (подозреваю, что она осталась от покойного мужа Уты) — штаны, слишком короткие для меня, зато — широкие в поясе, пошел к сточной канаве. Мне хотелось отыскать свои награды, которые успел спрятать. Я не собирался их носить, уподобившись породистой собаке, хвастаться перед пьяными друзьями. Мне хотелось, всего-навсего, поместить свои кресты, звезды и медали, собранные за двадцать лет службы, в небольшую витрину в библиотеке. А когда-нибудь, (очень на это надеюсь!) когда у нас с Кэйтрин вырастет сын, я буду показывать парню свои регалии и рассказывать о подвигах. Дочь — тоже неплохо. Я разрешу ей играть блестящими висюльками.

А еще там лежали мои пергаменты. Весь послужной список, дипломы, свернутые в трубочку.

Конечно, за пять лет кое-какие награды испортились, чернила могла сожрать вода, но я надеялся, что смогу почистить, поправить. Ну, а еще у меня есть знакомый маг.

Увы, сколько я ни копался в канаве и под мостом (на потеху немногочисленных мальчишек), но ничего не нашел. Нет, вру. Рука зацепилась за что-то твердое, и на свет божий вылез тяжеленный комок грязи. Он еще и звенел! О, так это те самые деньги, что я отобрал у Уты (мои деньги, присвоенные лжесупругой!) — не то двести, не то триста талеров медью и серебряной мелочью. Для кого-то довольно приличная сумма. Опасаясь, чтобы ветхая ткань не рассыпалась, сунул в мешок. Но все равно, привлек внимание мальчишек.

— Дядька, дай денежку! — потребовал один из них, самый наглый.

Их было человек пять. Обычные уличные сорванцы, встреча с которыми опаснее встречи с голодным волком. Судя по драной одежде — из бедных семей, не то — беспризорники. Возраст — от двенадцати до пятнадцати. Самый поганый период в жизни мальчишки, когда силенки уже есть, а ума еще нет.

— Дам, а потом еще и поддам, — пообещал я, улыбнувшись, демонстративно положив руку на рукоять ножа (с нарядом господина Лайнса меч никак не гармонировал!).

Видимо, взгляд у меня был не очень добрым, потому что малолетки попятились.

— Эй, парни, — окликнул я мальчишек. — А хотите поделюсь? Но отработать надо.

Самый старший и, самый крепкий, очевидно вожак, внимательно смотрел на меня. Слишком внимательно. Так, словно рассматривал, пытаясь узнать. Вряд ли мальчишка мог меня помнить. Ну, сколько ему могло быть во времена осады? Лет девять-десять. Еще ладно, было бы ему лет двенадцать, то он мог бы быть в «летучем отряде» (еще называвшемся «летучие мальчишки»). Но по моему настоянию, младше двенадцати лет в отряд не брали. Хотя, мне показалось, что этого мальчишку я где-то видел, а вот узнать не мог. Это взрослые за пять лет почти не меняются, а мальчишки, становясь юношами, очень даже.

— Парни, отойдите подальше, мне с дядькой поговорить надо, — приказал вожак своей маленькой банде и те беспрекословно ушли. Повернувшись ко мне, улыбнулся, показав белые зубы. Правда, двух передних недоставало.

— Комендант, ты меня не узнаешь?

Ну, кто это мог быть? Неужели…

— Яник? — неуверенно предположил я.

Улыбка парня стала еще шире.

— Он самый!

Яник, самый младший из «летучих мальчишек». Да, ему было десять, а не двенадцать, потому что его привел Жак Оглобля. Пять лет назад, мальчишка кинулся бы ко мне на шею. Ну, или полез бы драться, как это было когда-то, когда он не смог опознать в заросшем бродяге бывшего командира. А теперь — сама сдержанность!

— Эх, нам бы с тобой где-нибудь посидеть, поболтать, — вздохнул я, критически осмотрев свою грязную и вонючую одежду. Идти в гостиницу мыться и переодеваться не хотелось. Подумав, предложил: — Слушай, а твои парни мне одежонку какую-нибудь не спроворят? Вон, пусть возьмут на расходы.

Я протянул Янику мешок.

Парень вздохнул, покачал головой и, посмотрев на меня как на маленького и бестолкового ребенка, вытащил из мешка штук пять мелких серебряных монет, сунул их себе в карман, потом вытащил еще пару штук. Свистнул, а когда подбежали ребятишки, дал одному из них обе монеты и приказал:

— Вот, видите дядьку? Он мой большой друг. Надобно одежду отыскать. Не красть, а купить.

— Если у старьевщика взять, одной хватит, — рассудительно сообщил конопатый парнишка, в одежде, состоявшей из сплошных дыр и заплат, пришитых через край. — А в другие лавки нас все равно не пустят.

— Комендант, а ты … ой, простите, вы будете носить одежду от старьевщика? — поинтересовался Яник.

— Ну, мне бы только эти тряпки поменять, — сказал я. — Чтобы не сильно воняло. Мы ж с вами в какую-нибудь харчевню сходим, верно? Парни твои перекусят, а мы переговорим.

Молодежь скривилась, дружно сглотнув слюну. Похоже, есть им хотелось, но дорога в харчевню была заказана. Оно и понятно. Какой трактирщик впустит шайку малолетних оборванцев?

— Сейчас переоденусь и пойдем.

— Не впустят, — уверенно сказал конопатый.

— Ничего, мы попросим, — усмехнулся я. — И мешок бы еще куда-нибудь девать. Давай-ка, возьми себе и своим парням горсть, а остальное отнесешь в гостиницу. Наверняка знаете, где я остановился?

— Ну, как не знать! — ответил Яник. — Народу к нам теперь мало ездит, все на виду.

Я не стал уточнять — зачем малолетняя шайка смотрит на народ, въезжающий в город, и так понятно. Пошуровав в мешке, стараясь, чтобы попались хотя бы пфенниги, сунул себе горсть, и протянул мешок вожаку.

— Может, сам и отнесешь? Ну, денег возьмешь, сколько надо, — предложил я. — Сестрицам скажешь — мол, постоялец задержится. Только, мешок им не отдавай, в конюшню отнеси.

— О, а там … — начал парень, но оглянувшись на своих дружков, не стал называть имя коня. Полагаю, имя гнедого не менее известно, чем мое.

Вообще, Яник толковый парень. Удержался, ни разу не назвал меня по имени. Правильно. Мне пока светиться не хотелось. И так рисковал со своей приметной рожей и бритой башкой, хотя башка и была под шляпой.

В чем преимущество маленьких городов? Наверное, не прошло и десяти минут, как мне принесли более-менее приличную одежду, а Яник умчался в гостиницу. Пока его ждали, я успел надеть на себя чьи-то шмотки. Вполне приличные, если не считать того, что на штанах, там где задница, красовалась заплата, а на камзоле, прямо у сердца, была заштопанная дыра.

Вожак вернулся задумчивый. Посмотрев на меня, спросил: