Микаэл Налбандян

Это не особенно огорчило юношу. Наоборот, ведь он не собирался ограничиваться только тем, что бросил Екеняну открытый вызов. Ибо в противном случае начатое, но незавершенное дело превращалось в пустое заявление, которое забудут очень скоро.

У него уже была программа и была цель. Он должен возбудить общественное мнение против Мкртича Екеняна, заменившего его учителя, должен настоять, чтобы Габриэла Патканяна вернули из ссылки. На первый взгляд кажется, что это просто непосильные и несбыточные юношеские мечтания. Но не будем забывать, что все его действия определялись таким могучим и придающим силы чувством, как верность. Верность близкому и родному человеку, учителю и другу, ибо Габриэл Патканян был Микаэлу настоящим другом.

Микаэл Налбандян — дьячку Саргису.

«Ныне отец Габриэл по приказу святейшего католикоса выехал в Тифлис, и без друга я остался совершенным сиротой.

…Как описать исключительную глупость наших горожан, которые, сами будучи глупыми, и детей своих отдают в учение какому-то коротышке-латинянину Мкртичу, называя его учителем. О, глупость народа Армянского!

Нерсес, католикос всех армян, поставил сего латинянина учителем нашего духовенства… Подчинились мы Патриарху нашему, согласились принять учителя его, хотя и вынужденно, ибо увидели и убедились, что дерево это с высохшими корнями и не даст никаких плодов.

Но, как бы там ни было, ходят теперь к нему все наши священнослужители, и лишь я не приемлю его, ибо, как я, ученик отца Габриэла, могу стерпеть такое?»

Появившихся в Нахичеване в последнее время католических миссионеров, постепенно пускавших корни в Армянском округе, нахичеванцы восприняли без особой религиозной нетерпимости. Единственной разницей между ними было то, что пришельцы очень любили рыбу. Поэтому, прозвав их «рыбоедами», нахичеванцы сочли все вопросы решенными.

И напрасно.

Чтобы расширить сферу своего влияния, католическая церковь послала в армянские колонии «ловцов душ» из числа армян-католиков. Католичество же грозило армянскому народу, давно уже потерявшему государственность, а фактически и национальное единство, окончательным отрывом от корней, ассимиляцией, то есть фактически национальным самоубийством.

Микаэл вряд ли представлял всю глубину этой безжалостной реальности со всеми ее последствиями. Вся острота его борьбы с Екеняном определялась пока лишь тем, что тот был католиком. И такое отношение Микаэла к паписту являлось, без сомнения, следствием уроков Патканяна.

Микаэлу предстояло еще убедиться, что очень скоро встанут рядом с ним единомышленники, пришедшие на помощь. И исчезнет давящее чувство одиночества, он станет уверенней в своих силах, решительней и целеустремленней. И будет знать, что рано или поздно, но дело его увенчается победой!

Отцы города забеспокоились всерьез: все это попахивало уже откровенным бунтом. И дабы публично унизить Микаэла, они решили провести состязание.

В качестве свидетелей были приглашены врач Саркис Тигранян, выпускник Лазаревского института Давид Одабашян, Теодорос Хадамян и Арутюн Авагян, а судьями назначены священники Мартирос и Аствацатур.

Предложив учителю Мкртичу Екеняну и дерзкому дьячку Микаэлу одну и ту же тему, судьи потребовали, чтобы они изложили их на доске своими словами. «Пока Екенян успел написать две строки, — вспоминает Очевидец, — Налбандян закончил целое стихотворение».

Какое именно стихотворение он написал? К сожалению, Очевидец этого не уточняет. Кто знает, может, то были строки, которые родились в одну из тех ночей, когда он просил родных зажечь свечу, чтобы «записать пришедшие ему в голову мысли»…

Что же касается состязания, то победа Микаэла показала и его друзьям, и врагам, что этот дерзкий, прямой, ироничный юноша чрезвычайно далек от пустого бахвальства. Они убедились, что если он выступает с каким-нибудь вопросом или требованием, то всегда может без труда доказать свою правоту, пусть даже в ущерб себе. Они убедились также, что между словами и делами юноши существует поразительная гармония. Гармония эта казалась удивительной для душной и лицемерной атмосферы нахичеванских мещан.

И именно это качество — совершенная гармония его слов и дела — стала постоянным спутником всей прожитой Налбандяном жизни, тайной силой его морали и той великой веры, что питали к Микаэлу окружавшие его люди, идущие за ним его соратники и связывавший с ним свои светлые надежды целый народ.

Сознавал ли Микаэл, что этот прямой, честный и открытый способ борьбы отныне поставит его в неравные условия с врагом? Сознавал ли, что противник, всегда осведомленный о его планах, сам, однако, будет действовать тайно, с льстивой улыбкой на лице, исподтишка, и исподтишка же нанесет в удобном случае удар в спину? Понимал ли он, что именно в эти свои юношеские годы завоевывает себе не только почетную славу честного и искреннего человека, по отношению к которому даже слово «колючий» имеет доброжелательный оттенок, но и репутацию человека, которого даже симпатизирующие ему люди будут называть «нечестивцем», «мятежником», «недальновидным драчуном» и «смутьяном»?..

Вряд ли….

…После своего поражения Мкртич Екенян продолжал утверждать, что сочинения Налбандяна попросту списаны, что нельзя ему верить, даже если он и пишет при свидетелях, ибо он заранее зубрит все наизусть… С самого начала угадав, что безграничная ненависть к нему Микаэла рождена прежде всего утратой любимого учителя и близкого друга, Мкртич Екенян старался постоянно поддерживать накаленную атмосферу и возбуждать против Налбандяна ярость Арутюна Халибяна.

Микаэл чувствовал, что ему готовится новая западня. Пока у него не было никаких доказательств, но он был уверен, что предчувствие, пусть даже неопределенное, его не обманывает. Но что он мог поделать?.. Ждать? Ждать, чтобы окончательно запутаться в хитро расставленных силках, когда каждое его движение, каждое действие будут фактически все больше приближать его к неизбежному концу и поражению?.. И он снова избрал пусть сложную и трудную, но открытую и решительную борьбу.

Борьба, которую со всей серьезностью и последовательностью вел Микаэл, не имела никаких перспектив. Однако все значение и смысл ее заключались в приобретении жизненного опыта, в познании людей и, наконец, в том, что Налбандян сделал одно важнейшее заключение: «Там, где нет просвещения и воспитания, не может быть социальной жизни; а где нет социальной жизни, там царствует разделяющий и отдаляющий людей эгоистический принцип, на фундаменте которого не только нельзя ничего построить, но разрушается даже и то, что было некогда построено».

Жизненный опыт есть жизненный опыт, и всю ценность его Микаэл поймет лишь впоследствии, однако в эти недели и месяцы он уже начинал осознавать, что в армянской общине вообще царит удручающее положение. Духовная и гражданская власть и богатство в Нахичеване-на-Дону оказались сосредоточены в руках невежественных, самоуверенных и чрезвычайно довольных собой людей. Они уже нашли удобную форму и выступали от имени нации и народа, выступали как его «благодетели и отцы», меценатствовали нескольким льстецам и прихлебателям. А эти «избранные», в свою очередь, трубили об их благодеяниях. Поэтому можно себе представить состояние семнадцатилетнего Микаэла, уже понявшего, как могущественные отцы города пытаются подкупить народ…

Он видел, как несправедливо поступил католикос по отношению к его учителю. А вскоре всю силу несправедливости испытал и на самом себе, когда католикос счел, что Микаэл, будучи ребенком от четвертого брака, не только не имеет права быть служителем церкви, но и подписываться «дьячок».

Он, несомненно, был одинок… Но этого юношу бунтаря ждало еще одно испытание…

…Вардуи была почти одних с ним лет. Отец ее скоропостижно скончался, оставив двух беззащитных существ — жену и дочь.

Они жили «на жалкой улочке, на окраине города, — через несколько лет вспомнит Микаэл, — домишко деревянный, с тремя оконцами, выходящими на грязную улицу… Обстановка в доме была очень простой и бедной».

Каждый благовидный предлог встретиться с Вардуи наполнял Микаэла радостью, ибо по нахичеванским нравам «считалось неприличным, когда девушка разговаривала с молодыми людьми». Тайные встречи исключались начисто, так как «в таком городе, как Нахичеван, если даже ночью на чей-нибудь дом опустится летучая мышь, то наутро это становилось известно всему городу».

Жители не особенно охотно общались между собой. Только родственники иногда навещали друг друга. Девушек же можно было встретить лишь один раз в году, да и то в церкви. Весь год парни ждали этого единственного дня, 23 апреля, чтобы хоть приглядеть себе невест. Но и после выбора невесты не все было просто и ясно. Чтобы сбылось заветное желание и они могли жениться на своей избраннице, парни давали обет совершить паломничество в далекий Муш, к могиле святого Карапета. Такое паломничество из Нахичевана-на-Дону до Западной Армении длилось два-три месяца.

Влюбленный Микаэл мог вообразить себе, как Вардуи. презрев всяческие условности, предрассудки и, наконец, ложный стыд, спешит на свидание с ним сквозь тьму и туман, «когда на улице слышен лишь голос ночного сторожа, который сонно кричит время от времени, механически стуча колотушкой»…

Но все эти грезы исчезали и испарялись в той действительности, где Микаэл должен был удовлетворяться лишь тем, что мог на несколько минут видеть Вардуи и перекинуться с ней парой слов. А сколько всего было у него сказать девушке, которая, как знать, может предпочесть более богатого жениха, отказавшись от любимого, но, увы, бедного дьячка…

…Воистину: испытания, выпавшие на долю Микаэла, были тяжелыми. С одной стороны — несправедливость, фальшь, грубая сила, с другой — жалкие и несчастные люди во всей их беспомощности. А еще страшное чувство одиночества. И наряду со всем этим первые порывы любви, не принесшие с собой никакой радости.

РАСПРАВА

…И все у меня будет вот так — с боем.

Микаал Налбандян

Я нигде не вижу свободных людей, и я кричу: стой! — начнем с того, чтобы освободить самих себя…

Александр Герцен

Весной прошел слух, что начальником епархии Нахичевана-на-Дону и Бессарабии назначен архиепископ Маттеос Веапетян, который, насколько знал Микаэл, был в хороших отношениях с Габриэлом Патканяном. Хотя угроза католикоса насчет «незаконнорожденности» Микаэла оставалась еще свежа в памяти городского духовенства, Налбандян все же питал надежду, что новое начальство поможет, вероятно, ему получить духовный сан.

Он поспешил подать в общественное собрание заявление о том, чтобы его исключили из лиц гражданского сословия. Учитывая тяжелое материальное положение Микаэла Налбандяна, общественное собрание выдало ему надлежащее свидетельство, постановив одновременно до новой переписи выплачивать за него все государственные подати.

Именно в эти дни должен был прибыть в Нахичеван архиепископ Веапетян. Написать и прочесть ему приветственное послание поручили Микаэлу.

И когда 2 апреля 1848 года во время торжественной встречи архиепископа Микаэл читал свое умное краткое приветствие, написанное на прекрасном грабаре, он вряд ли мог представить, какой решительный поворот должен произойти в его жизни.

Маттеос Веапетян заинтересовался красноречивым и умным дьячком, не только послание, но и личность которого оказали на него благоприятное впечатление. Архиепископ даже припомнил мальчика, которого не в столь уж далеком прошлом Патканян представил ему как своего самого лучшего и верного ученика.

Гаянэ, сестра Микаэла, рассказывает:

«Отца пригласили к епархиальному начальнику. Преосвященный расспросил его о нашей материальной обеспеченности и вообще о семейном положении. Потом, уже в конце разговора, он получил согласие отца взять моего брата, дьячка Микаэля, секретарем епархиальной консистории».

Однако Микаэл, еще не успев приступить к своим новым обязанностям, заразился холерой. Уже в третий раз прокатывалась по России эта страшная эпидемия, на этот раз она продлилась целых четырнадцать долгих, нескончаемых лет и унесла в могилу около полутора миллионов жизней. Налбандян выжил чудом, и первое, что он сделал после выздоровления, это известил Веапетяна не столько о своем исцелении, сколько об отказе от духовного звания.

Микаэл Налбандян — Маттеосу Веапетяну.

9 августа 1848 г.

«Смертоносная холера захватила меня в когти свои, из коих я хоть и вырвался от смерти милостью божьей, однако след когтей лютой болезни моей в виде обмороков и даже ослабления сердца остался во мне и к сему времени после многих трат моих на врачей и лекарства окончательно утвердился во мне, оставшись неизлеченными, посему и не могу я вовсе оставаться в звании духовном, почему и желаю вновь вступить в число податного сословия императорского… Посему обращаюсь с надеждой к Вашему высокому преосвященству и нижайше прошу предложить Просветительскому Армянскому Синоду Эчмиадзина отныне освободить меня от духовного звания, если пожелает, а если не распорядится, то уничтожить первое мое дело и отослать обратно грамоту об освобождении».

Маттеос Веапетян серьезно занялся вопросом о здоровье Микаэла. Он приглашал известных врачей, а когда возникла надобность в более тщательном обследовании, послал Микаэла к лучшим врачам Кишинева и Одессы.

А что касается отказа от духовного звания, то Микаэлу в ближайшие годы предстояло еще немало испытать, прежде чем католикос Нерсес Аштаракеци вместе с кучей других бумаг не подписал и его прошение.

…Должность секретаря-письмоводителя дала Микаэлу возможность еще ближе познакомиться с жизнью, бытом, тревогами и горестями простого народа в пределах уже не одного Нахичевана.

Юный секретарь отличался деловитостью, удивительно четкой логикой и умением схватывать явление во всей его глубине, благодаря чему он блестяще справлялся со своими обязанностями.

Прошло совсем немного времени, а слава о нем распространилась уже по всем армянским поселениям Крыма и Бессарабии, а в Армянском округе он считался уже авторитетом. «О, этот секретарь Налбандян… — говорили про него. — Он может сделать все!»

Благородное чувство признательности и верности было для Микаэла величайшей духовной ценностью. Кроме стремления восстановить попранные права своего учителя, он по мере своих возможностей старался хоть чем-нибудь быть полезным Габриэлу Патканяну, хоть как-то облегчить его участь. И хотя Рафаэл, сын Патканяна, никогда не был и никогда не станет Микаэлу «братом родным», секретарь епархиальной консистории не избегал в случае необходимости издалека оказывать помощь даже ему.

Микаэл Налбандян — первоприсутствующему духовного управления архимандриту Епрему Алтунянцу.

15 сентября 1851 г.

«Ученик Лазаревского института Рафаэл Патканян находится у вас с целью поступить в академию. Я как брат его родной, а также сын его родителя, моего благодетеля, сим искренним письмом обращаюсь к вашей высокой чести с просьбой не пожалеть вашего участия в исполнении намерения Патканяна, чем вы меня безмерно обяжете».

Исключительно и его внимание к семье. Подспудно существующие в семье мастера Казара оттенки отчужденности, которые обязательно всплывут в не столь уж далеком будущем и даже в самые тяжелые моменты жизни не пощадят Микаэла, никогда не имели значения для «незаконнорожденного» Налбандяна.

Разъезжая по делам, Микаэл всегда с готовностью выполнял поручения родных. Например, просьбы Серовбэ, своего брата, который имел аптеку и каждый год ездил в Харьков — покупать товары на ярмарке. Расходы на эти поездки могли бы значительно сократиться, имей Серовбэ точные сведения о рынке, имей он там на месте надежного человека…

Микаэл никогда не отлынивал от поручений и всегда старался быть полезным своим братьям в их торговых делах.

Микаэл Налбандян — братьям Григору и Казаресу.

Одесса, 1849 г.

«Еще белее обрадовался, что Сероб не поехал в Харьков. Ныне в Харькове хайрах дорог. Раньше чем через месяц подешевеет хайрах, орчик, ромашка — дифтик, мехлем, английская соль, сапр и хокна[15]. Торговцы здешние каждый день ходят на пристань и глядят в сторону Стамбула: когда, мол, придут корабли? А когда придут они, я с первой же почтой сообщу Серову и сам схожу в коммерческий суд, подряжу подходящее судно, чтобы не перехватил случайный человек…

Брат Казарос из спрошенного тобой много здесь есть хорошего, и много отборного я купил и отвезу в Кишинев, а оттуда отправлю почтой, так как тут не порто-франко и если на посылке не будет печати таможни, то почта не принимает… Я здесь сам все куплю, отвезу в Кишинев, а оттуда отправлю».

Читая это сугубо деловое письмо, можно подумать даже, что торговые занятия Микаэлу весьма по душе: с такими подробностями «и деловитостью опытного агента пишет он… Однако в совершенно ином свете предстает нам Микаэл, когда мы читаем его приписку на полях: «Читайте скрытно. Стыдно. При чужих не читайте». Нет, ни ожидаемые из Стамбула товары, ни торговля, ни этот самый коммерческий суд и «порто-франко» его не прельщали. Наоборот, это занятие он считает постыдным для себя, ниже своего достоинства… Но все же делает, ибо не может не быть полезным своим братьям и семье. И этот крест он будет нести всю свою жизнь.

Всегда с готовностью помогая родным, близким и даже просто незнакомым людям, Микаэл никогда не удостоится такого же внимания с их стороны. А если удостоится, то прежде всего от чужих людей.

Окружающие уже привыкали считать, что Микаэл всемогущ, что он обязан помогать всем и что именно он должен сражаться за справедливость… И никому даже в голову не приходило чем-нибудь помочь ему, облегчить то огромное бремя, которое он нес за всех… Никто из его родных и близких и подумать не мог, что и Микаэлу нужна помощь, что у него тоже есть свои нерешенные вопросы, ходатайствовать о которых ему не позволяет не только чувство собственного достоинства, но и самолюбие общественного деятеля. И в этом смысле он до конца дней своих был для окружающих идеально удобным товарищем и другом.

Именно в эти годы Микаэл Налбандян незаметно даже для самого себя стал влиятельным общественным деятелем.

…С первых же дней работы в консистории он обстоятельно ознакомился с вопросом о выделенных принахичеванским селам общественных участках, которые под разными удобными предлогами прибрали к рукам несколько нахичеванских богачей.

Микаэл знал, что крестьяне протестовали и требовали вернуть захваченные участки. Но безрезультатно. По указке Халибяна суд рассмотрел это требование и наказал тюрьмой… самих жалобщиков. А нескольких, которые явились зачинщиками протеста, сослали в Сибирь. Несмотря на столь жестокую расправу, волнения против совершенной несправедливости не затихали. Халибян попросил таганрогского градоначальника послать в села Армянского округа карательные отряды, чтобы приструнить бунтовщиков. И хоть с тех пор прошло уже порядочно времени, крестьяне не забыли, как беспощадно секли их солдаты…

Об этих беззаконных деяниях Микаэл от имени жителей Чалтыр, Топти, Сала и Султан-Сала составил письмо к Нерсесу Аштаракеци, в котором подробно изложил все события и попросил католикоса ходатайствовать перед наместником Михаилом Воронцовым.

…На каждом шагу Микаэл видел и почти осязаемо чувствовал бедственное и беспомощное состояние простого народа. Пользуясь отсталостью и невежеством людей, богатеи беспрепятственно держали их под своей пятой, игнорируя даже те права, которые для виду были дарованы народу властями. Кому, скольким мог помочь секретарь епархиальной консистории?.. Ведь он был один, а молящих о помощи — целый народ, даже не ведавший о своих пусть и куцых, но все же правах.

Поэтому первым делом следовало помочь армянам осознать себя. Веками живя бок о бок с татарами, армяне усвоили чужой быт, обычаи, одежду и почти совсем отказались от родного языка. Даже основав Нахичеван-на-Дону и обустроив Армянский округ, они вовсе не собирались заново обретать свой национальный облик. Если они одно время изъяснялись на смеси турецкого и татарского языков, то теперь использовали русские глаголы с турецкими окончаниями или же татарские слова с армянскими окончаниями. Казалось бы, что тут страшного, ведь главное, в конце концов, объясниться, передать мысль. А на одном ли языке или смеси языков, не имеет существенного значения. Но возможно ли на таком вот тарабарском языке передать какую-нибудь возвышенную мысль, выразить высокое чувство? Нет и тысячу раз нет! Но радеющие лишь о своем богатстве «отцы и благодетели» Армянского округа отнюдь не задавались такими мыслями, которые, по сути, могли бы открыть глаза широких народных масс и стать причиной всяческих новых забот. Необходимость нравственных ценностей и духовных богатств для народа считалась непозволительной роскошью, а мысль, что «именно язык главным образом сохраняет нацию», была попросту крамольной, ибо от национального самосознания до понимания необходимости освобождения остается лишь один небольшой шаг.

С последствиями этого почти поголовного невежества Микаэлу придется встретиться еще не раз.

И на фоне такой безликости, опасливости и беспомощности Микаэл уяснил для себя ту истину, что не нужно бояться действительности, не следует отчаиваться и тем более не надо приходить в ярость. Будучи уверенным в собственной правоте, необходимо воспитывать в себе такую силу духа, чтобы принять действительность такой, какая она есть. Только в этом случае твои благородные порывы и истинные идеи пробьют себе путь к людям.

Маттеос Веапетян все больше убеждался в том, как правильно он поступил, взяв на должность секретаря епархиальной консистории Микаэла Налбандяна. И с каждым решенным вопросом все более крепли вера и доверие епархиального начальника к своему секретарю.

Маттеос Веапетян доверил Микаэлу даже свои обязанности… цензора. Дело в том, что публикующиеся в Москве работы иногда посылались Веапетяну на цензуру. Налбандян с охотой стал исполнять и эту работу и с интересом читал новые книги, но с наибольшим удовольствием — книги преподавателя Лазаревского института Степаноса Назаряна. Впервые это имя Микаэл прочитал на титульном листе труда, озаглавленного «Опыт психологии», и после первых же строчек не смог оторваться от книги.

Свои четкие определения в книге нашли такие вопросы, которые давно уже не давали Микаэлу покоя. Родину надо любить не бесплодными и суетными словесами, писал автор, а «…рассмотрением пытливой мыслью нужд нации своей и с энергичной твердостью предложением ей бальзама». Автор был озабочен тем, что на армянском языке нет учебников по различным наукам, а учебники на чужих языках уже с детства отчуждают учеников от своего родного народа, ибо «на языке нации своей говорит и думает каждый, и именно язык отделяет народ от народа, а также именно он связывает людей меж собой, объединяет их в народ».

Непростительной и преступной ошибкой считал Степанос Назарян небрежение к собственному языку и литературе, так как, «когда исчезает речь и письмо, то и нация, само существование которой тесно и нераздельно связано с ними, не может быть прочной, а катится неудержимо в пропасть погибели».

Но самым неожиданным было то, что в своем труде, изложенном на классическом армянском — грабаре, — этот удивительный человек призывал отказаться от древнего и уже непонятного народу языка и распространять свет знаний и создавать литературу на разговорном языке. Призывал к тому, что уже много лет назад делал в своей школе Габриэл Патканян… Язык и литература создаются для тысяч, а грабар непонятен этим тысячам, поэтому делу сохранения и просвещения нации классический армянский служить уже не может, ибо «легче мертвого воскресить и поднять из могилы, чем весь народ армянский вспять повернуть к древности». Умный и высокообразованный автор терпеливо доказывал, что закон человеческого развития един для всех народов, следовательно, армяне тоже не составляют исключения из общего правила, а как полноправные члены единого человеческого рода обязаны идти по тому же пути, по которому идут остальные.

…Есть ли более совершенный способ утвердиться в собственных силах, собственном разуме и своих верные умозаключениях, чем тот, когда самостоятельно сделанные тобой открытия подтверждаются другим человеком, о котором ты до сих пор не имел даже понятия?

Прочитав беспощадные строки Степаноса Назаряна о богачах и купцах, которые, погрязнув, с одной стороны, в полнейшем невежестве, а с другой стороны, «по-обезьяньи подражая всему европейскому», считали, что одним тем, что дома говорили со своими детьми по-армянски, они уже исполнили свой национальный долг, Микаэл Налбандян пережил сложное и противоречивое чувство потери и сожаления, однако вместе с тем получил и новую уверенность в правоте своей мысли. «Пока армяне не в состоянии думать, читать и писать на своем исконном языке, не может быть не только армянской науки и просвещения, но даже и самого армянства, — твердо и решительно звучали слова Назаряна. — Так и армянство наше без чтения и письма на родном языке есть в наших глазах варварство, ибо язык и нация едины: нет языка без народа, как и народ без языка — полнейшая нелепость».

Микаэлу вдруг стало ясно, что все приобретенные им до сих пор знания — всего лишь основа для настоящего, глубокого и многостороннего развития, то есть того, что начисто исключалось в Нахичеване-на-Дону. Для поступления же в Лазаревский институт он должен был быть как минимум лет на десять моложе… Его время поступать в институт прошло.

А университеты Москвы или Петербурга?

Да, пожалуй…

Но для этого необходимо подготовиться к вступительным экзаменам и быть хоть минимально обеспеченным материально.

О подготовке к вступительным экзаменам не могло быть и речи, ибо, кроме всех своих забот, обязанностей и дел, Микаэл по-прежнему жил в бесконечной борьбе. И, как показали дальнейшие события, на этот раз действительно началась борьба не на жизнь, а на смерть…

Повод, конечно, оставался прежний.

Габриэл Патканян.

Ссыльный учитель, вести о котором, доходившие из Тифлиса, всерьез беспокоили его редких друзей и прежде всего, конечно, его верного ученика.

Чтобы раздавить, растоптать и окончательно подчинить себе непримиримого и воинственного священника, Нерсес Аштаракеци непрестанно преследовал его, грозя окончательно ввергнуть в голод и нужду.

В Тифлисе Патканян пытался открыть пансионат, но ага затея не удалась. Попытался стать учителем в школе Нерсеса, но и это его желание не исполнилось.

Наконец, неугомонный священник добился права выпускать в Тифлисе еженедельную газету. Газета называлась «Арарат» и выходила на ашхарабаре — языке народа. Патканян печатал в ней нравоучительные беседы и рассказы, сообщал интересные сведения о научных открытиях, помещал отрывки из национальной истории, способствующие делу образования и народного просвещения.

Интересное совпадение: именно в газете «Арарат» Микаэл Налбандян и «встретился» во второй раз со Степаносом Назаряном, о котором Патканян писал:

«Много лет назад Степанос Назарян, увидев, что армяне, живущие в России, не желают слышать и не хотят понять необходимости упорядочения ашхарабара, дабы сделать его общественным языком, подал добрый совет взять пример с Европы. Этим он восстал против энергичных усилий некоторых сторонников грабара, утверждающих, что если ашхарабар получит свои правила, очистится и утвердится, то грабару от этого будет большой вред».

«Арарат», 1851, № 18

Кстати, именно в газете «Арарат» были опубликованы первые стихи Микаэла, которые он подписал так: «Микаэл Налбандянц, ученик св. отца Габриэла Патканяна, Нахичеван-на-Дону». Он продолжал, хоть и на расстоянии, обсуждать со своим бывшим учителем почти все свои дела, заботы и тревоги.