Микаэл Налбандян

— Там, на балконе сидит, — ответил мальчик, не сводя глаз с Микаэла.

Крепче сжав руку сына, мастер Казар поднялся на балкон. Внук Петроса-аги, перестав играть, последовал за ними. Несколько десятилетий спустя напишет он свои воспоминания, и из них мы узнаем подробности об этой встрече.

— Здравствуй, Петрос-ага! — поклонился мастер Казар.

Папасинян был уже очень дряхл, и глаза его видели плохо.

— Это ты, Казар? — По голосу узнал он кузнеца и удивился: много лет уже, как не бывал у него мастер Казар. — Здравствуй, да будет добрым твой приход… Садись. Дело какое или нужда у тебя в чем?..

— Сына я к тебе привел, чтобы руку тебе поцеловал, — ответил мастер Казар по обычаю и подтолкнул Микаэла вперед. — У тебя много армянских книг, ага… Сын мой, как узнал про это, стал меня умолять, чтобы я привел его к тебе… Вот мы и пришли, чтобы он взглянул на твои книги в шкафу…

— Хорошо, — кивнул Петрос-ага Папасинян и сказал Микаэлу: — Пойди в комнату, сынок, там они… Только будь осторожен, посмотри и обратно положи…

Микаэл вошел в комнату, открыл шкаф и долго разглядывал книги. Потом выбрал одну и вернулся на балкон.

Увидев, какую книгу выбрал Микаэл, Петрос-ага Папасинян сказал мастеру Казару:

— Очень трудную книгу выбрал твой сын… Поймет ли? На грабаре книга… Э, пусть берет! — вздохнул они обратился к Микаэлу: — Ты смотри, сынок, не порви, не потеряй ее. Эта книга — история наша, армян… Цены нет этой книге… Живи долго, сынок, прочти и пойми ее.

…После Хоренаци Микаэл прочел Корюна, Егише, Павстоса, Парпеци[11]… Учитель радовался этому, поощрял его, но одновременно и старался расширить круг его чтения. Почему бы, например, не прочитать ему «Робинзона Крузо» Даниэля Дефо, чудесную книгу, в 1836 году переведенную на армянский язык и изданную в Венеции?..

Но не только на книги обращал внимание Микаэла учитель Габриэл. Он ставил перед мальчиком и задачи морально-этического характера, правильное решение которых помогло бы Микаэлу избрать в жизни истинный и верный путь.

Вот хотя бы понятие верности. Есть ли разница между человеческой верностью и покорностью? Ведь верным может быть и раб, а младший должен быть послушен и покорен старшему…

«Подобострастный и покорный всегда исполняет волю повелителя, хотя бы она была противна разуму. А верный способен выбирать: правилен ли приказ, оправдан ли он?.. Ведь отдающий приказ, как бы велик он ни был, всего лишь человек и может ошибаться».

Какая же разница между верностью и покорностью?

И учитель пытался сформулировать эту разницу:

«На лице верного не увидишь той бесстыдной ухмылки, той наглой и подобострастной готовности, которая столь обычна у покорного чужой воле… Верность — это такая добродетель, корни которой всегда остаются живыми, даже если обрубить ветки или весь ствол».

Годы спустя, когда Микаэл, уже как глашатай национально-освободительной борьбы и революционный деятель, будет поднимать армянский народ, эти уроки нравственности станут для него надежной путеводной нитью.

…Микаэла волновали вопросы истины и справедливости, волновал вопрос извечной борьбы Добра со Злом. Он был уже достаточно взрослым, чтобы понять и отличить то, что читал в книгах, от того, что видел в действительности. А в действительности этой Добро и Справедливость, как правило, всегда попирались.

И учитель его, сам будучи «дерзким и непримиримым», всегда руководился совестью и готов был помочь несчастным и слабым. Не думая о себе, боролся он против всяческой несправедливости и лжи, а своим ученикам внушал веру в Добро и уверенность в себе, когда дело касалось утверждения Истины.

«Если увидите, что правда уступает кривде, то не думайте, что так бывает всегда… Нет! Пусть даже правда и потерпит поражение, но в следующий же миг ее лучезарный лик засияет еще ярче! — говорил Габриэл Патканян. — Неувядаем лавр правды! Но есть тут одно обстоятельство… Иным правда является раньше, другим позже, а некоторым, бывает, лишь после смерти… Но не бывало еще, чтобы правда сгинула, ни на земле, ни в аду нет такой силы, которая смогла бы уничтожить правду! Как нет и правды, которая не имеет множества врагов… Но, что бы ни случилось, в конце концов всегда побеждает правда!»

Казалось, отец Габриэл нашел единственный верный путь — он решил в своей школе задачу, которая вставала перед армянами с незапамятных времен их истории. Каждый раз, попадая под власть очередной могучей державы, армяне вновь и вновь вынуждены были решать все ту же альтернативу: либо остаться армянами, либо стать ассирийцами, персами, византийцами или еще кем-нибудь…

А Габриэл Патканян в своей школе совершил самое главное открытие, которое имело жизненное значение для сохранения и дальнейшего прогресса народа и которое, как и все великие открытия, оказалось простым и ясным.

Зачем презирать родной язык? Зачем отрекаться от собственного прошлого, отступать от принципов своей нравственности и морали, почему бы вместе с родным языком не изучать русский, почему, наконец, не выучить еще какой-нибудь третий или даже четвертый язык?! Кто сказал, что это излишне? Неужели для образованного и просвещенного человека могут быть лишними еще один язык или область знания?

Армяне никогда не ощущали необходимости доказывать свою дружбу с каким-нибудь народом ценой отречения от собственного, родного тем более, если дружба эта утверждалась не на словах, но потом и кровью. Разжиревшие и пресыщенные богачи, потерявшие свое человеческое лицо, могут, конечно, потерять и национальное лицо, могут отречься и от могил предков, и от национальной истории, и от языка, ибо думают, что только отречением они сохранят свои богатства и власть. Но сколько бы ни выступали такие от имени народа, разве они составляют народ?!..

И Габриэл Патканян не только учил своих учеников в совершенстве владеть древним и новым армянским, но с той же заботливостью обучал их русскому, приобщая своих питомцев к русской литературе и культуре.

Микаэл подобен был мягкому воску в руках опытного и мудрого учителя. Пройдет время, и под непосредственным впечатлением школьных лет Налбандян в своем «Слове об армянской письменности» напишет: «Произведениями поэзии русских авторов, таких, как Пушкин, Жуковский, Лермонтов, Гоголь и другие, восхищаемся и радуемся, вкусив сладость языка более благородного, чем обычный разговорный», тем самым оценив не только русскую литературу, но и русский язык.

Знакомя учеников с произведениями передовой русской литературы, Патканян прививал детям любовь и благодарность к России, которая сыграла решающую роль в судьбе армянского народа, обеспечив его существование и дальнейший прогресс. Он рассказывал ученикам о том, как «армянский народ, вкусив от милостей царства Российского, получил долгожданное успокоение…обрел потерянное свое просвещение».

ПЕРВЫЕ УРОКИ БУНТАРСТВА

Loomings[12]

Herman Melville

Тот, кто не подвержен случайностям и трудностям, не может также притязать на честь и радость, вознаграждающие за смелый поступок.

Мишель Монтень

Встреча в Нахичеване-на-Дону с Габриэлом Патканяном имела для Микаэла Налбандяна поистине огромное значение.

В школе Патканяна Микаэл учился не только языкам и наукам. За время своей почти семилетней учебы Микаэл усвоил и многое другое, что осталось непонятным многим другим ученикам. Даже Рафаэл, талантливый сын Габриэла Патканяна и сверстник Микаэла, до поступления в Лазаревский институт учившийся в школе отца, не смог осмыслить и усвоить того, что очень скоро стало для Налбандяна смыслом жизни и целью борьбы.

Кстати, именно с тех дней и выросла между Рафаэлем и Микаэлом та стена, которая впоследствии разделила их, так и не позволив, чтобы эти два бойца оказались вместе, плечом к плечу на позициях если не революционной, то хотя бы национально-освободительной борьбы. И даже больше: причины существующих между ними противоречий Рафаэл годы спустя объяснил так: «Налбандян был из простой плебейской семьи, а наша семья была из интеллигентных семей Нахичевана: мой дед был учителем, а отец — и учителем, и священником».

…Еще десятилетним мальчиком Микаэл стал непосредственным участником довольно серьезных событий. Конечно, он еще не понимал, почему и против кого выступает плечом к плечу с учителем. И все же десятилетний мальчишка, живой, бойкий, умный, к тому же обладающий исключительной способностью организовывать, сплачивать и вести за собой товарищей, стал надежным помощником Габриэла Патканяна в той борьбе, которую тот вот уже сколько лет вел сначала против Мкыр-ага Попова, а затем и против Арутюна Халибяна и его многочисленных сторонников.

В отличие от остальных учеников Микаэл черпал от учителя силы и энергию для борьбы против невежества и несправедливости. Но самое главное — уже с десяти лет он с помощью Габриэла Патканяна узнал того грозного и беспощадного врага, который рано или поздно должен был стать роковым спутником всей его жизни и борьбы.

Поэтому давайте и мы познакомимся о Арутюном Халибяном, о котором в городе говорили лишь опасливым шепотком.

Микаэл хоть и смутно, но уже догадывался кое о чем. А если возникали какие-либо вопросы, то он всегда мог спросить Габриэла Патканяна, который относился к Микаэлу почти как равный к равному.

…Рассказывали, что уже через несколько дней после похорон своего юного сына Халибян начал преследовать домогательствами горничных своей жены Катаринэ, а добившись своего, насильно выдавал их замуж за слуг в поместье. Каждый такой случай становился предметом обсуждения в городе, и только. Обсуждали шепотом, шепотом выражали свою ярость и шепотом же в конце концов смирялись со своей жалкой участью.

Случалось иногда в городе, что явный преступник каким-то чудом избегал суда и наказания, и все знали, что избавителем этим был Халибян. Да и кто не ведал, что в случае необходимости он не моргнув глазом купит и судей и суд?.. А то глядишь, кто-то исчезает. И никто не сомневался, что его убрали по распоряжению Халибяна, ни для кого не было секретом, в чем именно он провинился перед этим беспощадным дельцом, и, таким образом, стал лишним.

Даже если Халибян протягивал кому-нибудь руку помощи или предлагал свое покровительство, можно было с уверенностью сказать, что скоро, очень скоро совершится в Армянском округе очередное злодеяние.

Когда в городе появился молодой мужчина по имени Сережка и почти сразу же стал пользоваться великодушной благосклонностью Арутюна Халибяна, нахичеванцы быстро поняли, что причиной этого явилась красавица жена Сережки. Конечно, Сережка мог и сам сообразить, что заботливость эта проистекает не от великой любви Халибяна к ближнему. И все-таки молодость и неопытность дали себя знать. Хотя бы уже в том, что Сережка вовремя не понял: если тебе покровительствует могущественный тиран, то ты многого не должен замечать, тем более, если и жена у тебя красавица… Взыграло ли в нем мужское самолюбие, или он решил бежать, об этом нахичеванцы ничего не смогли узнать, так как через несколько дней Сережка исчез. Да так, словно никогда и не существовало такого человека…

Про это и про многое другое говаривали люди на базаре или в цирюльне Ованеса, куда обычно собирались мужчины побриться, поставить пиявок или пустить кровь.

И это уже кое-что значило. Не забывать означает постоянную готовность выступить против очередной несправедливости. Однако многое ли могло дать это «не забывать» в условиях столь характерной для бедных и несчастных нахичеванцев покорной безнадежности?

Габриэл Патканян ненавидел именно эту молчаливую безнадежность, пользуясь которой богатеи Армянского округа и сами творили беззакония, и содействовали тому, что власти игнорировали права и привилегии, некогда дарованные армянам.

Взять хотя бы историю с подушной податью.

Несколько лет назад правительство разработало новую налоговую систему, автоматически распространенную и на армян. Сначала в столицу были посланы жалобы, которые, разумеется, остались без ответа. Отцы города тем не менее решили собрать налоги и хранить их в городской казне до тех пор, пока из столицы не придет какой-нибудь ответ.

В виде благодеяния богатые горожане уплатили подати за неимущих… Ведь в Армянском округе не забылся еще обычай в трудную минуту приходить друг другу на помощь. Да и что тут такого?.. Подумаешь, отработает должник в течение года какое-то время в загородных поместьях своих добродетелей, вот и выразит таким образом свою признательность… Слава богу, в конце концов, не на чужих же будут вкалывать — одна община, те же армяне! Однако год от году «какое-то время» бесплатной работы все увеличивалось, так как год от году все увеличивалась и сумма уплаченных богатыми за бедных податей.

Шли годы, а ответа на жалобы из столицы все не было. Это, однако, не мешало отцам города аккуратным образом взимать подать, к чему нахичеванцы стали уже привыкать. К своему новому положению постепенно привыкли и бедняки.

И понятно поэтому, что накопившиеся в казне огромные суммы лишали сна даже самых богатых. Сколько можно ждать ответа из столицы? И вообще, зачем ждать, если в общине все уже привыкли к подушной подати?

А когда распространились слухи, что граф Михаил Воронцов[13] выехал для объезда и осмотра находившихся в его ведении городов Новой России, нахичеванская денежная знать решила воспользоваться удобным моментом. Они решили подобострастно и всеподданнейше просить графа, дабы тот, приняв подати из городской казны, доставил их в государственную.

Габриэл Патканян, этот несгибаемый борец за справедливость, угадал этот план и решил, в свою очередь, воспользоваться приездом графа.

На отсутствие авторитета этот «умный и красноречивый священник» никогда не жаловался. Благодаря своему авторитету и доверию, которое питал к нему народ, Патканяну удалось организовать горожан для осуществления своего смелого плана. Верными помощниками отца Габриэла стали также его питомцы.

Граф Михаил Воронцов был уже в Ростове-на-Дону. А когда стал известен день его приезда в Нахичевап, события начали развиваться в двух противоположных направлениях.

…Площадь перед церковью Сурб Лусаворич была забита народом. Когда в дальнем конце улицы показалась свита графа, Габриэл Патканян в ризах и с крестом в руках выступил во главе небольшой группы духовенства ему навстречу.

Арутюн Халибян предпринял последнюю отчаянную попытку. Степан, его верный слуга, руками которого были совершены многочисленные злодеяния, кинулся к карете графа. Схватив коней под уздцы, он попытался повернуть их в сторону дома городского головы. Эта попытка могла бы увенчаться успехом, если б нахичеванцы, якобы приветствуя графа, тоже не кинулись вперед и не помешали подручному Халибяна.

Взволнованный такой восторженной всенародной встречей, граф даже не заметил этого инцидента, и его карета продолжала ехать прямо к церкви.

Увидев разряженное духовенство и идущего ему навстречу священника, граф согласно обычаю вышел из кареты, поцеловал крест и вошел в церковь.

Не теряя времени, Габриэл Патканян зачитал заранее составленное прошение об отмене подушной подати, передал его лично в руки графу и опустился на колени. Примеру отца Габриэла последовал собравшийся в церкви народ.

«Граф Михаил Воронцов, — пишет Очевидец, — нагнулся, обеими руками поднял за плечи священника Габриэла, а затем пообещал отправиться отсюда прямо в Петербург и не возвращаться до тех пор, пока не добьется отмены подушной подати и не восстановит данных армянам привилегий».

…Так проходили юные годы Микаэла — в водовороте малых и больших городских интриг. Интриг «сильных мира сего» Нахичевана, среди которых ему приходилось отличать правого от виновного еще вслепую. Придет время, и очень скоро он научится это делать, неизбежно придет к социальным и политическим оценкам и проблемам.

Но и сейчас годы не проходили бесследно, каждый из них был для него не временем беззаботного и безоблачного детства, а порой испытаний и возмужания.

Мастер Казар тоже смирился с тем, что сын его по примеру учителя избрал себе духовное поприще. Остальные его родные и неродные дети в той или иной степени делали уже свои первые шаги в области торговли. Из Микаэла же — прямого, честного и доброго Микаэла — никогда не выйдет купеческого приказчика. В этом мастер Казар уже не сомневался.

…Но кому могло прийти в голову, что шестнадцатилетнему Микаэлу выпадут на долю столь тяжкие испытания? Кто бы мог подумать, что в то время, как остальные его сверстники наслаждаются и еще долго будут наслаждаться беззаботным отрочеством, любовью и опекой родителей, Микаэл вынужден будет в одиночку встать на борьбу за свою правду, свои нравственные воззрения, а также за интересы своих невежественных и темных сограждан?..

И уж тем более вряд ли кто мог предугадать, что зрела во времени и пространстве роковая встреча между юным Микаэлом и убеленным сединами католикосом Нерсесом Аштаракеци.

В 1843 году архиепископ Нерсес был избран католикосом и по приглашению Николая Первого отбыл в столицу.

В начале ноября 1845 года ожидали его прибытия в Нахичеван-на-Дону.

Отцы города с пышной процессией вышли навстречу новому католикосу и встретили его на постоялом дворе между Таганрогом и Мариуполем, где Нерсес Аштаракеци должен был сменить лошадей.

Именно на этом постоялом дворе состоялась таимая встреча католикоса и Арутюна Халибяна. Содержание ее так и осталось бы в тайне, если б через несколько дней Нерсес Аштаракеци неожиданно не начал решительные действия.

По стародавнему обычаю католикос остановился в доме Зенгин Карапета. Здесь выносил он решения относительно вопросов управления городскими и церковными делами, совещаясь, конечно, с так называемой знатью, которую представляли крупные купцы и помещики.

Одной из неотложных задач стал вопрос о Габриэле Патканяне.

…Именно в доме Зенгин Карапета католикос осудил Габриэла Патканяна и, чтобы избавить город от этого беспокойного и мятежного человека, распорядился закрыть его школу и велел Патканяну «идти с семьей своей в град Тифлис, где удастся ему, быть может, обрести успокоение души своей».

Но кто должен заменить образованного и многоопытного священника? В те самые дни, когда осужденный Патканян собирался в ссылку, католикос Нерсес Аштаракеци сделал ужасно неприятное открытие.

Случилось так, что некий проситель передал католикосу список приданого, составленный одним из городских священников. Ничего не сумев разобрать в его списке, католикос вызвал этого священника, дабы тот вслух прочел все писание.

То, что затем произошло, буквально потрясло архипастыря, показалось ему просто невероятным.

Священник не смог прочесть своей же рукой составленного списка!

Все прежние дела сразу же отошли на задний план. Католикос решил провести своеобразный экзамен. Вызвав всех приходских священников и дьячков, он уяснил следующую горькую для себя истину: кроме Габриэла Патканяна, все остальные были абсолютно неграмотны и не знали даже элементарных правил грамматики.

Казалось, что после случившегося Патканяну будет даровано прощение и наконец-то решится вопрос о строительстве городской школы. Может быть, эта история и имела бы подобный романтический конец, если б существовала хоть какая-нибудь программа национального и общественного прогресса, стоявшая выше мелких страстей или жажды мщения.

И поскольку кандидатура Патканяна исключалась, выбор католикоса (хотя и выбора-то не было) пал на учителя Мкртича Екеняна, за несколько лет до этого приехавшего в Нахичеван-на-Дону из Крыма. Он учился в школе мхитаристов[14] в Венеции, разумеется, прекрасно знал грамматику и открыл частную школу. Этот учитель-католик слыл также умелым мастером-каллиграфом, красиво переписывал древние рукописные книги и составлял для учеников прекрасные образцы для чистописания.

Не прошло и месяца после всей этой истории, как в январе 1846 года Габриэл Патканян с семьей выехал из Нахичевана-на-Дону и двинулся в Тифлис.

Провожали его всего три человека: двое — близкие родственники, а третий — Микаэл.

Доехав до постоялого двора, где они должны были сменить лошадей, провожатые распростились с Патканя-ном и вернулись в город.

А ссыльный учитель направился к Ставрополю, с огромными трудностями и лишениями перевалил Кавказский хребет и только в феврале прибыл в Тифлис.

Юный Микаэл остался один.

Можно представить себе то страшное чувство одиночества, которое охватило его. У него будет еще немало поводов пережить это чувство, доставлявшее ему бесконечную боль и ввергавшее в отчаяние. Однако в будущем у него появится хотя бы жизненный опыт прошлых дней.

А сейчас Микаэл впервые в жизни — вдумайтесь, впервые в жизни! — почувствовал себя совершенно одиноким, хотя рядом была вся их огромная семья: мать, полная беспредельной нежности к сыну и не скрывавшая этого; отец, который не только любил сына, всем, даже слабым здоровьем, отличавшегося от остальных детей, но и относился к нему с подчеркнутым уважением; друзья, которые ни на минуту не покидали своего отважного, изобретательного и удивительно волевого вожака…

И тем не менее он был одинок, один перед свершившейся на его глазах величайшей несправедливостью в мире.

Но что мог сделать Микаэл?

Он мог молча бунтовать, дни и ночи страдать про себя, пока не смирился бы с происшедшим, как это обычно и бывало в Армянском округе. Мог также говорить, убеждать, протестовать… Но если даже у него и появятся последователи, то все равно одними протестами не добиться справедливости. За годы, проведенные с учителем, он неоднократно имел повод убедиться в этом.

Замкнувшись в себе, он в эти дни аккуратно посещал школу учителя Екеняна. Единственное, что утешало его в этом одиночестве, была учеба, чтение, накопление новых знаний. Конечно, шестнадцатилетний юноша чувствовал все это пока лишь подсознательно, но не пройдет и двух десятилетий, и в одиночной камере Петропавловской крепости свое одиночество он вновь будет изгонять учебой и чтением…

Однако Микаэл после первых же посещений школы Екеняна понял, что ему нечему учиться у учителя-католика. И тогда же пришло решение. Не молчать и смиряться, не говорить и протестовать — действовать!

— То, чему вы учите, я давно уже знаю, причем более подробно, чем преподаете вы, — в присутствии всех заявил Микаэл учителю Екеняну. — Если вы можете научить меня чему-нибудь новому, то учите, я буду счастлив. А если нет, то прошу отпустить меня.

О такой дерзости юноши Мкртич Екенян тут же сообщил католикосу, который еще находился в Нахичеване. Нерсес Аштаракеци распорядился, чтобы Микаэл написал какое-либо сочинение, уверенный, что дьячок будет публично посрамлен.

Это написанное Микаэлом сочинение дошло до нас. В нем он пишет о том, как праотец Ной после всемирного потопа вышел из ковчега и назвал долину у подножия горы Арарат, где он остановился, — Нахичеван, то есть «место пристанища»… Потом он написал о том, что Ной похоронил взятые с собой череп и кости Адама на холме, который впоследствии был назван Голгофа — «место черепа». На этом холме евреи стали потом распинать или обезглавливать приговоренных к смерти… Словом, этим сочинением Микаэл выказал не только блестящее знание языка, не только талант повествователя, но и свои познания.

…Микаэл стал писать с ранней юности. Гаянэ, его сестра, рассказывала: «Что он писал, мы не знали, но он писал много и часто, иногда даже просыпался ночью, требовал, чтобы зажгли свечу, и записывал пришедшие ему в голову мысли».

Сочинение подняло авторитет Микаэла перед остальными дьячками, зубрившими в школе Екеняна грамматику и занимавшимися чистописанием, хотя большинство из них годились Микаэлу в отцы или даже в деды. И естественно поэтому, что они стали уважать юного дьячка. И не только уважать — они полюбили его.

Однако прекрасное сочинение не избавило Микаэла от необходимости посещать школу Екеняна.