Мефистон. Кровь Сангвиния

Внезапно старший библиарий переменился. Он поднялся, ссутулясь, оскал исчез с его лица, темное пламя угасло. Мефистон окинул взглядом учиненную бойню.

— Что?.. — начал было он, но умолк и в полном смятении уставился на Луция.

Старший библиарий поднял меч с земли и изумленно поглядел на него. От острия до рукояти Витарус был покрыт кровью ксеносов.

— Мой господин… — начал Антрос, но осекся.

Мефистон заметил лейтенанта Миоса — безмолвного, тряпичной куклой распростертого на ступенях.

Властелин Смерти посмотрел на тело; поднял на Луция полуприкрытые глаза.

— Старший библиарий, — выдохнул Антрос, подойдя к нему, — вы перебили столь многих тварей. — Он посмотрел на груды изувеченных тел. — Что бы ни произошло дальше, сеполькрале навсегда запомнят день, когда они встретились с сынами Сангвиния.

Мефистон вытер кровь с лица, явив похожую на воск кожу. Когда он повернулся к Антросу, его глаза все еще были затуманены, а в голосе пробивались нотки злости:

— Что ты видел?

Антрос едва не закричал, услышав слова, которые так давно являлись ему в прозрениях. Этот вопрос уже много месяцев отдавался в его сознании. Пока Мефистон смотрел на него, сверкая глазами, в которых тлел животный голод, Луций понял, что все еще видит тень в разуме старшего библиария. Связь, которую он ощутил во время битвы, росла, укреплялась, становясь постоянной. И теперь, когда библиарий заглянул в разум своего господина, он явственно понял, что Мефистон готов убить его.

— Что ты видел? — повторил Мефистон, подойдя ближе.

— Я видел, как вы уничтожили наших врагов. Как вы повергли их в…

— Нет, — перебил его старший библиарий; голос Мефистона звучал тихо и угрожающе. Он схватил Антроса за руку, не выпуская Витарус. — Ты видел не только это. Что ты видел в моем разуме, лексиканий Антрос?

— Я видел странные вещи, — признался Луций, запнувшись, и попытался заглянуть Мефистону в глаза. — И я не понял их значения.

Мефистон крепче сжал пальцы, и Антрос начал молиться.

На ступенях застонал Миос. От этого звука что-то дрогнуло в глазах старшего библиария. Он выпустил лексикания и отвернулся. Когда Антрос вновь взглянул на старшего библиария, тот больше ничем не напоминал чудовище. Это вновь был господин либрариума, спокойный и отстраненный. Терзавшие Луция страхи казались теперь абсурдом. Да как он мог даже подумать, что Мефистон навредит одному из своих слуг?

— Позаботься о нем, — сказал Властелин Смерти, кивком показав на Миоса. — Мне нужно найти капитана Ватрена и очистить долину от мертвецов, иначе эвакуация обернется еще большим хаосом.

Он глубоко вдохнул, стер с лица кровь и пошел к краю поляны, но, не дойдя, оглянулся:

— Мне предстоят дела в Кронийском секторе, но после моего возвращения на Ваал мы с тобой поговорим. Не рассказывай об этом никому.

— Мой господин, я и не знаю, что сказать.

— Ничто из этого не является тем, чем кажется. — Похоже, Мефистон его не услышал. Его голос прозвучал странно, словно в нем смешались разные акценты, отчего Луций едва мог разобрать слова. — И было бы неразумно бросать тень сомнения на меня, на те идеи, что несут надежду нашему кровному роду.

— Конечно, мой господин… — начал Антрос, но Мефистон уже исчез среди деревьев.

Лексиканий повернулся к Миосу, желая скорее перевязать его раны и отнести лейтенанта в лагерь, но встретился с застывшим пустым взглядом.

Миос был мертв.

Глава 2

Дивинус Прим, Кронийский сектор,

шесть недель спустя

— Ты переродился.

Пресвитер Кохат пошатнулся в темноте, потрясенный тем, что он не один, и растянулся на груде костей.

— Кто это? Кто там? — пробормотал он, вглядываясь в дым и трясясь всем телом.

Пламя окрашивало все в красный цвет — и руины, и трупы, — отчего ему казалось, что он находится в брюхе огромного зверя. Мир разрывал себя на части в буре крови и прометиевого огня. Словно демоны, над головой с воем проносились транспортно-боевые самолеты «Валькирия», рассеивающие мрак зажигательными снарядами и болтерным огнем, в то время как долина внизу была завалена телами мертвецов.

Кохат пошарил рукой среди останков и, дрожа, вытащил пистолет из пальцев убитого солдата. Как такой тихий голос можно было расслышать за грохотом артиллерии? Варповство. Он чувствовал его маслянистый и металлический привкус в ночном воздухе.

— Что я наделал? — прошептал священник. — Зачем я ушел? Почему именно сегодня?

Он махнул оружием, показывая на далекую линию фронта, и заговорил громче, стараясь, чтобы его голос звучал сурово:

— Я здесь не один. Мне достаточно только позвать гвардейцев, и…

Нечто плыло к нему в темноте.

— Стой! — Он припал к земле и прицелился. — Покажись!

Никто не ответил, и пресвитер не стал повторять вопрос. Нет, он не даст поглощающему Дивинус Прим безумию забрать и его. Теперь, когда он наконец узрел истину, смерть для него стала бы слишком жестокой шуткой судьбы. Он должен был выжить. Несмотря на дрожь в руках, Кохат смог выпустить очередь. Вспышки беспорядочных выстрелов озарили лежавшие на земле трупы, и те словно пустились в пляс, дергаясь в такт с каждым выпущенным лазерным зарядом.

Когда тень упала, пресвитер Кохат опустил пистолет и заморгал, пытаясь избавиться от пляшущих перед глазами искр и рассмотреть, кого же он убил.

— Мы все перерождаемся. С каждым вздохом. — Голос раздался вновь, на этот раз ближе и как будто из-за спины. — Человек, который выстрелил, уже исчез, стал призраком.

Экклезиарх выругался и попятился, тыча пистолетом во тьму.

— Любая мысль переделывает нас. Всякое решение возрождает. — Незнакомец говорил отстранение, словно размышлял вслух. — Всегда есть еще один шанс.

Кохат снова открыл огонь, уже не пытаясь целиться, и вновь его взгляду открылся лишь пейзаж из подсвеченных синими вспышками трупов.

— Покажись! — заорал он.

— Ты убьешь меня, даже не узнав мое имя? — В вопросе незримого собеседника не было злости: лишь легкое удивление.

Священник выплюнул новое проклятие, осознав, что источник голоса находится прямо над ним. Он посмотрел наверх и увидел сгусток мрака — тень среди теней; и тень эта заслоняла пылающие небеса, пикируя прямо на него. Кохат в панике попятился, спотыкаясь о камни, и дал очередь вверх. В дульной вспышке синего пламени пресвитеру открылось зрелище столь ужасающее, что он закричал.

Залитые кровью развалины породили свое воплощение — гиганта, словно высеченного из того же багрового камня, белолицего демона, летящего на черных крыльях смерти.

Пресвитер стрелял, но все было тщетно. Каждый разряд лишь разбивался об освежеванные мускулы и освещал гротескное лицо — маску из потрескавшегося алебастра. Когда же Кохат увидел глаза чудовища, то зарыдал, ибо уловил в дьявольском взоре средоточие всего того безумия, что охватило несчастный мир.

Ноги пресвитера подкосились. Он споткнулся о расколотую колонну, ударился головой и рухнул в канаву, потеряв сознание.

Когда же священник пришел в себя, то увидел, что чудовище стоит к нему спиной. Светало, и теперь Кохат понял, что ошибся. Бескожие мускулы оказались на самом деле прочной броней, сделанной искусно и старательно по образу и подобию ободранной плоти. Должно быть, крылья почудились ему от ужаса; однако незнакомец и вправду был великаном — ростом почти в два с половиной метра. Сначала священнику показалось, что перед ним смертный воин, но затем свет переместился на руины и скользнул по коже гиганта. Тогда Кохат осознал, что перед ним призрак.

К облегчению священника, зловещий дух не смотрел на него. Призрак сидел рядом с трупом одного из драгун, что пришли из столицы. Осколок пробил шлем и череп несчастного; в сером веществе мозга кишела целая стая голодных молочно-белых червей. Призрак внимательно наблюдал за этим жутким зрелищем. При всем своем страхе священник не мог отвести взгляда, чувствуя неестественное желание узреть, что же делает дух. Он смотрел, как великан снимает латную перчатку и выводит на грязной земле причудливые символы. Затем дух вытащил из-под мантии длинный церемониальный нож, рассек ладонь и сжал кулак. Меж пальцев его заструился ручеек крови. Падая на знаки, алые капли растекались вдоль них так, словно были живыми и знали предназначенный им путь. Когда жуткие письмена заполнились кровью, они замерцали, будто в ней содержалась металлическая пыль. Призрак прошептал что-то неразборчивое и опустил на багровые буквы рассеченную ладонь. В тот же миг знаки зашипели, вздулись пузырями, и, когда дух отвел руку, экклезиарх увидел, что теперь слова выжжены на земле.

Кохат с трудом заставил себя отвернуться от причудливого обряда, осознав, что сейчас, пока монстр поглощен своим трудом, у него есть возможность бежать. Он осторожно приподнялся, стараясь не шуметь.

— Что ты видишь? — вдруг спросил призрак, кивнув на изувеченное тело. Голос его был холодным и нечеловеческим.

Больше всего на свете Кохату хотелось бежать, но, глядя на труп, он вспомнил все ужасы, которые видел за последние несколько месяцев, все акты кровопролития, вызванные бессмысленной войной. Ярость закипела в нем и подсказала неожиданный ответ:

— Напрасную жертву.

— Напрасную? — повторил призрак, не оглядываясь. — Странный выбор слова, пресвитер Кохат. Что может быть достойней борьбы за выживание? — Он взял одного из извивающихся червей. — Это понимают даже низшие существа, а тебе и мне открыты куда более высокие истины. Мы служим до самой смерти, пресвитер Кохат, до самой смерти. Так было всегда. — Гигант помедлил, стирая кровь с руки. — Или, быть может, вы усвоили новую философию?

— Выживание? — побагровел Кохат, обводя рукой сцену резни, развернувшуюся в отдалении. — И где же ты его увидел?

Призрак обернулся и поглядел в означенном направлении, явив исхудавшее лицо, белое, словно кость. Во тьме умирали гвардейцы из бесчисленных полков, рубили и стреляли друг в друга среди пожаров. Но еще более жалкое зрелище являли собой Дети Обета — жрецы из братства Кохата. Они стояли на коленях и молились, держа дискосы и кадила, даже когда их расстреливали из лазерных ружей. На лице духа не отразилось ни тени чувств, охвативших священника.

— Откуда тебе известно мое имя, призрак? — процедил священник, ища взглядом выроненный пистолет. — Призрак?..

И тогда, к ужасу пресвитера, фантом посмотрел прямо на него. На мгновение Кохат встретил взгляд его жутких глаз.

— Что ты видишь? — повторил гигант, все еще держа в руках червя.

— Смерть… — выдавил Кохат.

Земля неожиданно сместилась и швырнула пресвитера вперед. Задыхаясь, он приземлился всего в нескольких футах от призрака.

— Приглядись.

Вместо этого Кохат обернулся, чтобы взглянуть на умирающих собратьев, протянул к ним дрожащую руку.

А затем против воли его голова дернулась назад, и личинка оказалась перед самым носом экклезиарха. Вымазанная в крови, набухшая, сжимающаяся и извивающаяся меж пальцев призрака. Кохат уловил переливчатый блеск и пригляделся. Плоть личинки медленно разошлась, высвобождая прозрачные крылышки.

— Смерть или перерождение?

В голосе призрака звучало сомнение. Он действительно хотел услышать ответ. Пресвитер осмелился заглянуть духу прямо в глаза. Увиденное в них сокрушило его разум, и Кохат завопил — так громко, что его вопль был слышен даже сквозь грохот битвы. А когда крик умолк, священник уже отошел в мир иной.

Глава 3

Либрариум Сагрестия[4], Аркс Ангеликум, Ваал

В округлой башне пробил колокол, призывая сонм горбатых призраков, и те хлынули из теней: бледные, истощенные сервы, семенящие на паучьих лапах саванты и закутанные в мантии писари с трубчатыми конечностями. Все они печатали на бегу, стуча по керамическим клавишам пальцами с металлическими суставами, и пели гимны, исторгая их из смазанных маслом глоток. Когда весь этот поток затопил крытые переходы башни, те наполнились шелестом пергамента и звуками хоралов, в которых смешались восторг и страх.

С увеличением толпы росли общие смятение и исступление; вскоре слуги стали беспорядочно метаться по украшенным множеством статуй залам либрариума. Крепостные яростно спорили о точном значении сигнала тревоги, в то время как сервописцы с пустыми глазами извергали на них потоки данных, выдавая перфоленты лязгающими руками. Казалось, что вот-вот суматоха может привести к насилию, но тут в центр вышел гигант в полночно-синих доспехах и навис над собравшимися. При себе Луций Антрос имел украшенный посох высотой почти с него самого. Им он и ударил несколько раз в плиты, оповестив о своем присутствии.

В тот же миг невольники прекратили спорить и расступились, давая дорогу библиарию. Даже механические сервиторы не гудели, но отползали и отъезжали с пути Антроса. Он поднялся на железную кафедру и посмотрел на море обращенных к нему лиц. Луций выделялся даже в столь странной и разномастной толпе. На нем не было шлема, а потому слуги видели лицо типичного Кровавого Ангела: словно высеченное из мрамора, благородное и нечеловечески прекрасное, обрамленное гривой светлых волос, ниспадавших на плечи. Хотя его внешность, бесспорно, производила впечатление, притягивало к нему внимание совсем другое. Совершенные черты Антроса искажал страшный голод, жажда, горевшая в его безупречных голубых глазах.

Представшее перед ним зрелище не прибавляло Луцию добродушия. Одержимость, бурлившая в разумах даже самых опытных из его кровных рабов. Абсурдные намеки на панику. Он позволил своему сознанию скользнуть через толпу, подхватывая мысли слуг, заглядывая в их ограниченные бедные души. Одного лишь нарушения привычного распорядка дня оказалось достаточно, чтобы привести их в неистовство. Антрос вздохнул. С самого возвращения с Термин он словно был погребен заживо в этих залах среди робких бюрократов и близоруких писарей. Вдобавок к этому после смерти лейтенанта Миоса библиарий почти не мог спать: в снах к нему вновь и вновь приходили воспоминания о бойне в карьере. Он со смешанными чувствами ожидал вызова от Мефистона.

Впрочем, понять, кто виновен в начавшемся здесь и сейчас беспорядке, было легко. Сама верховная педантка.

— Схоласт Гор? — спросил он голосом сильным и звучным. — Ты здесь?

На другом конце зала раздался шорох, и через толпу к нему двинулась женщина, облаченная в алую мантию, вышитую позолоченными рунами. На свой лад Димитра Гор поражала так же, как и сам библиарий: она была столь высокой и худой, что казалось, одежда висит на ней как на вешалке, а капюшон скрывал голову, напоминавшую иссохший череп. Только острые выступы плеч выдавали, что под тканью скрывается хрупкое и истощенное тело. Черты лица — угловатые и андрогинные, под тонкой кожей просвечивают пульсирующие вены. Одним словом, она воплощала собой все, что Антрос находил удручающим в своих подчиненных. Димитра была сухой, словно пыльные ломкие страницы древних томов. На кафедру она поднялась неспешными и осторожными шагами, словно подбирающийся к добыче богомол.

— Это твоих рук дело? — спросил Антрос, кивком показав на воющие над головой рупоры.

По либрариуму все еще разносился искаженный и усиленный звон колоколов.

Даже Димитра, невероятно высокая по меркам смертных, выглядела ребенком рядом с огромным библиарием.

— Да, лексиканий, — почтительно ответила она, не отрывая взгляда от пола. Говорила женщина сквозь сжатые губы, черты лица оставались неподвижными. Еще более странной ее внешность делали большие, широко расставленные глаза с радужной оболочкой столь темной, что казалось, в них есть только зрачки.

Антрос чувствовал, что, пусть служители Округлой башни и не глядят на них, они внимательно ловят каждое слово, и верны они скорее Димитре, чем ему — их новому господину. Лексиканию не было дела до запутанной иерархии и правил кровных рабов, однако он не собирался терпеть неуважение.

— Значит, я переоценил тебя, ведь даже самый юный рубрикатор может запомнить обряды созыва. Что за абсурдная причина заставила тебя подать такой сигнал?

— Предсказания были предельно ясны, — сказала Димитра, подняв на него глаза, похожие на кремниевые диски.

— Ты хотела сказать: предсказания были предельно ясны, лексиканий! — прорычал Антрос.

— Простите меня, мой господин, — ответила она севшим голосом. — Знамения были предельно ясны, лексиканий. В Остенсорио[5] образовался психический разлом. Предупреждение пришло к нам от высшей инстанции, самого лорда Рацела. Нам следует запечатать ворота и удостовериться, что никто не выйдет из башни и не войдет в нее.

— Рацел? О чем ты говоришь? — Антрос недоверчиво покачал головой, услышав имя приближенного Мефистона. — Психический разлом прямо в Аркс Ангеликум? Внутри либрариума? Покажи мне.

Димитра медленно достала связку тонких пергаментных свитков, бережно скрепленных восковыми печатями. На безволосой макушке женщины словно рос лес обрамленных медью линз, десятков устройств всех форм и размеров, закрепленных на металлическом гребне. И они двигались, пока Димитра мучительно медленно осматривала документы, вчитываясь в каждую страницу и перелистывая их длинными морщинистыми пальцами. Наконец она подняла один свиток и воспользовалась механическим лорнетом, чтобы прочесть внимательнее. Тот зажужжал и щелкнул, опустившись перед глазами и сфокусировавшись на пергаменте. Гор кивнула, передав документ Антросу.

— Похоже, прямо сейчас проводится кровавый обряд, но не в соответствии с ожиданиями лорда Рацела.

— Лишь самых старших представителей либрариума допускают в Остенсорио. — Антрос покачал головой. — Рацел проследил бы за тем, чтобы все шло как надо.

Взгляду его улучшенных зрачков предстали плавные глифы и руны. Луций не сомневался, что схоластка неправильно истолковала знамения. Лишь самым могущественным из библиариев дозволялось проводить обряды в Остенсорио: сама мысль, что они могли потерять контроль, казалась смехотворно нелепой. Но затем в голову лексиканию пришла другая мысль. Каким бы нелепым ни было это сообщение, оно позволяло ему избавиться от утомительной рутины обязанностей в башне, а возможно, даже узнать что-нибудь о Мефистоне. Он запихнул пергамент в висящий на поножах мешок и обернулся к толпе.

— Я нанесу краткий визит в Остенсорио. Возвращайтесь в свои скриптории и продолжайте работать.

Никто из слуг не осмелился посмотреть на него, но в сознании их промелькнуло облегчение. Писцы ненавидели, когда что-то мешало им трудиться, и редко покидали башню.

Сервы и сервиторы начали поспешно расходиться, шелестя старыми одеждами.

Антрос же сошел с кафедры и зашагал по камням через скриптории, калефактории[6] и библиотеки Округлой башни, а затем вошел в главное здание через восточные врата. Луций пересек парящий мост, называемый Копьем Сангвиния; теперь путь его пролегал через бесчисленные комнаты писцов, сакрариумы[7] и реликварии Сагрестии. Все это время он слышал звон колоколов. Наконец лексиканий ступил в старейшие залы либрариума — в темные и узкие коридоры с потрескавшимися крылатыми статуями, чьи скрещенные мечи образовывали арки. Туда же спешили кровные рабы из других частей либрариума, и на лицах их Антрос вновь увидел смятение и нелепое исступление. Никогда прежде он не сталкивался ни с чем подобным.

Антрос нахмурился и недовольно заворчал: в тенях под одной из статуй слонялся без дела жрец из Адептус Министорум. Вот уже несколько месяцев, как на Ваал прибыли восхищенные паломники из Кронийского сектора, на взгляд Антроса, странные даже по меркам Экклезиархии. В бело-золотистых одеяниях не было ничего необычного, но вот кожа их была покрыта свинцовыми белилами, а вокруг глаз нанесены румяна, отчего в зависимости от освещения лица паломников казались либо зловещими, либо нелепыми. С собой бледнолицые фанатики носили знамена, украшенные изображением ангела. До Антроса доходили слухи, что и стяги, и окрашенные лица служили данью уважения Властелину Смерти. Если так, то это оскорбляло достоинство старшего библиария; но, как ни странно, совет ордена допустил небольшую группу пилигримов и в либрариум. Прежде Луций о таком не слышал, но говорили, что приказ отдал сам Мефистон. Впрочем, суетившийся возле статуи фанатик, похоже, не понимал, какую ему оказали честь, — он молился и вопил самым неподобающим образом, прося дать ему увидеть старшего библиария хотя бы краем глаза. Конечно, сам Властелин Смерти не прохлаждался в либрариуме, да и едва ли паломник узнал бы своего идола, даже если бы тот прошел совсем рядом.

Наконец Антрос добрался до северных врат Остенсорио и остановился, улыбнувшись при виде огромных створок. Они представлялись истинным чудом. Алые глыбы ваальских скал многометровой высоты, покрытые мерцающими, похожими на капли крови камнями, высеченными в Круоровых горах. Их покрывали образы, запечатлевшие детство самого Сангвиния и его первую встречу с Богом-Императором.

Но улыбка Луция померкла, когда он увидел боевых братьев из четвертой роты, собравшихся у подножия ступеней перед огромными вратами. Два отделения космодесантников в полной боевой экипировке нависали над метавшимися между сооружениями кровными рабами. Казалось, свои покрытые прекрасной гравировкой болтеры воины держат небрежно и беззаботно, но одного взгляда на безликие забрала их шлемов было достаточно, чтобы ощутить, что смотришь в лицо смерти.