Анхен и Мари. Прима-балерина

– Что Вы делаете, Анна Николаевна? – спросил Иван Филаретович, округляя глаза.

– Хочу увидеть позорное пятно, – сказала Анхен с серьёзным видом, останавливаясь. – Нет. Всё ещё на месте.

Не выдержав, барышня прыснула.

– Ох, всё Ваши шуточки, смешки, забавы. А я ведь, и в правду, информацию имею, которая Вам будет как нельзя кстати.

Господин Самолётов одёрнул сюртук.

– Я провёл небольшое расследование и вышел на человека, который знавал как Вашего батюшку, так и Вашу матушку. Ему бы я доверился всецело.

– Вот как? И что же он Вам сообщил такого, что Вы стоите по стойке смирно, весь во фрунт? – заметила Анхен.

– Думал я, что Николай Радов мог быть безвинно осуждённым, но нет. Виновен! – сказал делопроизводитель и закивал в подтверждении своих слов.

– Не травите душу, – сказала Анхен и двинулась дальше по набережной.

– А вот маман… Она – святая! Так сей господин сказал, – добавил Иван Филаретович, догоняя Анхен.

– А ему откуда сие знать? – спросила она.

– Она при нём царя спасла. Вот откуда. Упросила поезд направить по запасному пути, и все остались живы.

– Неужели? А мы с сестрой почему об этом не слышали ни разу? – усомнилась Анхен.

– То мне не ведомо, – сказал господин Самолётов, пожимая плечами.

Спохватившись, он воодушевился.

– Быть может, у неё были на то причины? Ведь это тайна, как ты ни крути, государственной важности. Мне же, как сотруднику полиции, офицер открылся.

– Ну, не знаю. Маловероятно, – сказала Анхен.

– И ведь что интересно, Анна Николаевна, случай тот не единственный. Охранники царя ему докладывали о других историях, – сказал господин Самолётов.

– Ещё истории бывали?! Ну, это уже слишком, – сказала Анхен, останавливаясь.

– А как же! Бывали! Это что же получается. Маменька Ваша все грехи отца смыла. Отмолила вас с сестрой, – сказал Иван Филаретович, вставая лицом к собеседнице.

Он раскраснелся – то ли от ветра, то ли от горячего разговора. Красивые библейские глаза в окружении длинных ресниц блестели. Красавчик – хоть сейчас бери кисти и краски и картину пиши.

– Не верю я Вам. Выдумали всё, чтобы успокоить меня и жениться, – сказала барышня, обошла препятствие и дальше пошла.

Дорога до дома продолжалась в молчании. Господин Самолётов дулся, как пятилетний мальчик, которого наказали за чужие проказы. Госпожа Ростоцкая сердилась, чувствуя себя обманутой на базаре покупательницей.

– Милый юноша, Вы должны – нет, Вы просто обязаны! – пожурить Ваше начальство, – сказала госпожа Вислоушкина, как только Анхен в сопровождении господина Самолётова приблизилась к трёхэтажному дому на Гороховой улице.

Домовладелица стояла у арки и дёргала за поводок белого пуделя, мечтающего поноситься по весеннему тротуару. Там столько соблазнов! Ну и луж предостаточно.

– Серафима Савельевна, как Ваше драгоценное здоровье? – спросил юноша, целуя ей руку.

Старушка зарделась от двойного удовольствия – не часто ей в жизни попадались галантные кавалеры, а здоровьем интересовались лишь внучатые племянники, заглядываясь на её доходный дом.

– И за что обязан он журить начальство? – спросила Анхен, склонив голову вместо приветствия.

– Ну, как за что?! Где это видано заставлять барышню работать по воскресеньям? В эти дни приличные девушки посещают храм и Богу возносят молитвы, – заявила госпожа Вислоушкина, поправляя старомодный чепец из белых кружев.

– А кто же за девушек приличных счета оплачивать станет, если не работать? – парировала Анхен с напором на слово счета. – Про плату за квартиру я умолчу смиренно. Пойдёмте, Иван Филаретович.

Она поклонилась, прощаясь.

– Муж! Мужчина должен содержать жену, вот кто! – вдогонку крикнула ей госпожа Вислоушкина. – Вам замуж нужно выходить, а не шляться по убийствам и грабежам с блокнотом.

Молодые люди переглянулись при последних словах старушки и смущенные вошли в парадную.

– Да что же ты не предупредила меня, что гости будут. Здрасьте, – с порога проворчала Акулина. – Всегда ты так, Анька. Э-эх!

– Иван Филаретович зашёл на чай, а не в гости, – бросила в ответ на обвинения Анхен и провела господина Самолётова в гостиную.

– А грязи-то принесли, – тихо сказала старая служанка, но слышно было всем.

Черноухая крольчиха Джоконда сначала кинулась к хозяйке, но учуяв незнакомца, остановилась, привстав на задние лапы, и обнюхала воздух.

– Не бойся, моя девочка, это человек добрый, – сказала Анхен, присаживаясь рядом с любимицей, взяла её на руки и добавила. – Временами бывает.

Господин Самолётов рассмеялся и тоже присел. Осторожно погладил крольчиху. Джоконда доверчиво подставила лоб и спинку под его поглаживания.

– Она Вас приняла! Без дураков приняла, – восторженно сказала Анхен.

Дверь из комнаты Мари открылась, и в гостиную вышла сестра-близнец с книгой в руках.

– Добрый вечер, господа сыщики, – сказала она, улыбаясь. – Как я рада Вас видеть, Иван Филаретович!

– И я безумно рад, – сказал господин Самолётов, целуя Мари руку.

Хоть и под ворчание Акулины, но через полчаса на буфете стоял горячий самовар, а на столе появился фарфоровый чайный сервиз. К чаю служанка подала вишнёвый пирог.

– Ну, рассказывайте, – сказала Мари, выкладывая на тарелку делопроизводителя кусок пирога.

– Что? – спросила Анхен.

– Как что?! Месье Мариус уже на свободе? Насколько я понимаю, у вас есть теперь настоящие подозреваемые.

Господин Самолётов застыл с чашкой в руке и вопросительно посмотрел на коллегу.

– А что Вы смотрите с укором? Да, рассказываю я сестре про следствие, и что? Она была там, при убийстве, Вы забыли? – спросила Анхен, считая, что лучшая защита – это нападение. – Ей интересно.

Мари в недоумении захлопала ресницами и даже отложила ложку с вареньем.

– Ах, вот как, – только и сказал господин Самолётов.

– К тому же есть у меня для Вас одна догадка, – сказала Анхен и замолчала.

Художница попробовала вишнёвый пирог, посмаковала – умеет же Акулина стряпать. За одно, за это можно терпеть её несносный характер.

– Анхен, ты невыносима. Говори сейчас же, что за догадка! – воскликнула Мари и посмотрела на гостя. – С детства она такая вредная, Иван Филаретович.

– Сдаётся мне, что есть причина, зачем Агнешка подругу отравила, – сказала, наконец, художница и опять замолчала, присматриваясь к пирогу.

– Я тебя сейчас убью, ей Богу, – прошипела Мари и отодвинула от сестры чашку с чаем и тарелку с пирогом. – Не томи ни меня, ни Ивана Филаретовича.

Анхен, довольная произведённым эффектом, коротко улыбнулась, встала из-за стола и подошла к окну.

– Всё просто, – сказала она, разводя руки в сторону, как иллюзионист на сцене. Драпировка окна служила ей занавесом. – Госпожу Черникину Агнешка отравить была не в силах. Ну, сами посудите. Балерина ни ела в её присутствии, ни пила, ни нюхала. А прима всё употребляла при Агнешке. Госпожа Лещинская отравила подругу и подложила стёкла в пуанты, зная, что та, подумает на новую соседку.

– На Мышь Серую. На балерину с мышиными повадками. Умно́! – сказал господин Самолётов и тоже встал.

– Как это гадко, – сказала Мари и потянулась ко второму куску пирога. – Убить подругу ради убийства другого человека. И это в Императорском театре! В очаге русской культуры.

– Вот, вот! – подхватил господин Самолётов. – Так господин Орловский и скажет, когда ему доложит господин Громыкин.

Он подошёл к Анхен и поцеловал ей руку.

– Браво! – воскликнул Иван Филаретович, любуясь барышней.

Мало того, что красавица, ещё и умница. Однако молодой человек тут же и вздохнул. Жаль, что невестой становиться не хочет. Ну, ничего, он своего добьётся, он не отступит!

– Но почему до сих пор не выпустили Мариуса Потапова? – не унималась Мари.

Господин Самолётов обернулся к ней.

– Господин Орловский потребует улик, чтобы госпожа Лещинская не вышла сухой из воды, и чтобы у нас, наконец, появился обвиняемый, – сказал он.

– Не волнуйся, Мари, завтра твоя подруга получит мужа, живого и здорового. Только нужен ли ей муж-изменщик? – спросила Анхен.

– Ваша подруга? – удивлённо спросил господин Самолётов.

– Жена господина Потапова училась с нами в Смольном институте, – сказала Анхен.

– Вот как?

– Вот Вы, Иван Филаретович, что думаете про измены? – спросила Мари и поправила очки на носу, приглядываясь к выражению его лица.

Господин Самолётов вернулся к столу. Свет от керосиновой лампы выхватил и ровный пробор молодого человека, и красивые библейские глаза, и алые губы.

– Считаю это дурным поступком. Если разлюбил, скажи, – промолвил он, взялся за поперечину спинки стула и опёрся на него. – Я за честность в отношениях между мужем и женой.

– Ну, а как же церковь? Церковь не принимает разводы. А если дети в семье народились, как у Потаповых, как же быть тогда? – напирала Мари.

– Молиться, – сказал господин Самолётов и улыбнулся. – Молиться, и Бог подскажет, как быть.

Иван Филаретович остановил извозчика у дома с мезонином и вышел. Матушка не ложилась ещё спать. Ждала его возвращения.

– Ну, сказывайте всё по порядку, – потребовала она после приветствия и лобызания руки.

– Мы арестовали подозреваемую. Убийцей оказалась балерина Лещинская. Вообразите, оказывается покойная Черникина шантажировала её, и она решилась действовать через подругу, – сказал Иван Филаретович запальчиво.

– Да не про следствие сказывайте. С убийством сами разбирайтесь. Про дело наше сказывайте, – сказала матушка и поморщилась. – Ходили к стряпчему?

Иван Филаретович подошел к дивану-кушетке с затейливой фигурной спинкой и опустился на него.

– Ходил, – коротко ответил он.

– И что же? – спросила матушка, подошла и села рядом.

– Если кратко, то тяжко нам придётся, – сказал после паузы Иван Филаретович. – Да, были случаи, прецеденты, как говорят юристы, когда жена возвращала проигранное мужем имущество. Однако…

Иван Филаретович замолчал, подбирая нужные слова. Матушка, сидевшая к сыну вполоборота, пыталась заглянуть ему в глаза.

– Что "однако"? Что?! Да не тяните кота за причинные места! Толком говорите! – воскликнула она в нетерпении.

– Однако успешного завершения дела гарантировать не сможет никто. Всё зависит от суда, от многих обстоятельств.

Матушка села прямо и уставилась на этажерку с книгами.

– Самое главное, что такое возможно, сын мой. Мы должны попробовать. Это наш шанс вернуть себе положение в обществе, – сказала она и опустила руку ему на колено.

– Конечно, матушка. Поэтому я дал стряпчему команду готовить документы для прошения. А там, как Бог решит, так и будет! – сказал Иван Филаретович и накрыл руку матери свой рукой.

Матушка встала с кушетки, намереваясь уйти в свою опочивальню.

– Я сегодня объяснился с Анхен, – сказал он, останавливая её.

– Вот как? И что она? – спросила матушка, оборачиваясь.

– Беда, прямо. Прямо, форменное недоразумение. Не знаю, что и делать, – сказал Иван Филаретович грустно и затеребил лацкан пиджака.

– Что у Вас за манера такая появилась, молодой человек, недоговаривать, интриговать, мучить собеседника недомолвками? От кого понабрались дурных манер, я Вас спрашиваю? Я Вас такому не учила, – сказала она высокомерно.

Иван Филаретович встал и поцеловал ей руку.

– Простите великодушно. Анхен отказывается выходить за меня замуж. Вот и всё. Никакой интриги.

– В чём причина отказа? Не любит Вас? – спросила матушка, пытаясь поймать его взгляд.

– Говорит, что я сочиняю сказки, не верит моим словам о благородных поступках её матери. Ведь это же считается?

– Наверно, – туманно сказала матушка.