Анхен и Мари. Прима-балерина

– Затем, что идёт следствие. Ещё раз спрашиваю. Ты поставляла в театр кокаин? – спросил господин Громыкин и рывком усадил балерину в кресло, подле которого она стояла. – Ты?

– Нет! Людочка на улице брала, – ответила Агнешка, вцепившись в подлокотники.

– У кого?

– Не знаю я. Не зна-ю! – заверещала госпожа Лещинская. – Вы что меня подозреваете в убийстве? Вздор! Ересь на пустом месте, ей Богу! Она моя подруга. Единственная в театре, между прочим. Зачем мне её убивать? Я спрашиваю вас, зачем?!

– А вот в этом мы и разберёмся, – сказал дознаватель. – Иван Филаретович, задержать её до выяснения всех обстоятельств. Задержать!

Господин Самолётов кивнул городовому, которого они прихватили из управления на всякий случай. Служака бесцеремонно схватил балерину и увёл её из зала. Все сыщики уселись в кресла партера и задумались.

– Мотива у неё, и правда, нет, – первым нарушил молчание делопроизводитель.

Анхен при этих словах повернулась к господину Самолётову. Ну, конечно, защитник нашёлся. За хорошеньких барышень заступиться сам Бог ему велел.

– И ключей от гримёрки госпожи Пичугиной тоже у неё нет, – добавил дознаватель. – М-да, нет.

– Но доверия сия костлявая фифа нисколечко не вызывает! – заявила Анхен.

Оба сыщика посмотрели на неё с удивлением, но ничего не сказали.

– А шо Агнешка? Ну, шо?! – сказал господин Четвертак, которого привёл городовой.

Хореограф сел в одно из кресел партера поближе к дознавателю.

– Да, запаздывает на репетиции маленько. Шо есть, то есть. Но дивчина из хорошей семьи. Из шляхтичей бывших, но из хорошей семьи, брехать не буду. Наша, балетная.

– Может, слышали чего про Вашу балетную? В каких отношениях она была с убитыми? В каких? – спросил господин Громыкин, отодвигаясь от хореографа.

Господин Четвертак перестарался с парфюмерными средствами. Впрочем, как всегда.

– Ну, с Людочкой они, предположим, дружили. А как иначе? А с Элечкой нет. Я даже слыхал, как Агнешка пугала Элечку, – сказал господин Четвертак и округлил соловые глаза.

– Это как же она её пугала?

Хореограф встал, вышел в проход между креслами и упёрся руками в бока, изображая Агнешку.

– Ты слишком-то не задавайся, Мышь Серая, – сказал он, искажая голос, и совсем по-женски откинул назад светлые волосы до плеч.

Господин Четвертак перепрыгнул и стал лицом к воображаемой балерине Лещинской.

– Это ты должна меня бояться, а не я тебя, – зашипел он. – А то ведь я могу и заговорить. И бумага подходящая у меня имеется.

– Что за бумага? Что госпожа Черникина имела в виду? – спросил господин Громыкин и даже подошёл к господину Четвертаку, не смотря на удушающе сладкий аромат, исходящий от хореографа. И эти его ужимки. Фу!

– Ну, откуда я можу знати, пан главный сыщик?! Вы же не думаете, шо Леонтий Четвертак будет пытать дивчин по вопросу, который к нему лично не относится. Или думаете?

Господин Громыкин поджал губы, крякнул, махнул рукой и отошёл от него.

– Иван Филаретович, нам нужны все. Уборщики, реквизиторы, осветители, кто там ещё у Вас есть? – сказал дознаватель, оборачиваясь опять к хореографу. – Все нужны. Да-с.

– Всех спрашиваем про балерину Лещинскую? – уточнил делопроизводитель.

– Про неё родимую, про неё, – ответил господин Громыкин и потёр руки в предвкушении.

Вереница балерин, технических служителей, людей из обслуги потянулась к партеру. Что видели? Что слышали? Молчаливых в театральной среде оказалось мало. На сыщиков вылился полный ушат слухов, сплетен, домыслов, кляуз и обид, пока к креслам не подошёл неказистый бутафор с сальными волосами и с фуражкой, зажатой в руке.

– Видал Агнешку. Да.

– Где? Когда? При каких обстоятельствах? – засыпал его вопросами господин Самолётов.

– Так из окна видал, – сказал бутафор, переминаясь с ноги на ногу.

– Из какого окна? Когда? Ты, брат, толком говори. Что я из тебя всё клещами вытаскиваю, – сказал делопроизводитель и дёрнул головой так, что идеальный пробор растрепался.

– Так из того окна. Из холла, – ответил бутафор, указывая рукой с зажатой фуражкой в неопределённом направлении. – Она на улице стояла и мальчишке записку отдавала. Мальчишка убёг опосля.

– Ага. Посыльный значит. К кому и зачем она его отправляла, ты, само собой, не знаешь, – спросил-сказал господин Самолётов. – А когда это было? В какой день?

– Это в тот день было, когда убили их насмерть, – уточнил бутафор.

– Ты иди, любезный. Иди, – сказал господин Самолётов. – Но далёко не отходи, ладно? Мальчишку в лицо узнаешь?

– Нормально мордаху запомнил, господин сыщик. Могу узнать, да, – ответил бутафор.

– Ну и чудесно, – сказал делопроизводитель и махнул рукой.

Дознаватель отправил помощников вниз. Ключи от гримёрных комнат, кроме как у балерин, хранились у гардеробщика. Анхен и делопроизводитель спустились к нему по парадной лестнице, обитой красной ковровой дорожкой.

– Раньше надобности не было проверять ключи. У госпожи Черникиной и так они были. Теперь же, когда подозрение падает на балерину Лещинскую, надобно в точности узнать, – объяснил господин Самолётов Анхен.

Отголоски улетели к высоким лепным потолкам парадной лестницы и эхом вернулись обратно.

– А что, брат, ключи у тебя от гримёрок не пропадали третьего дня? – спросил у плешивого гардеробщика Иван Филаретович, облокотясь на стойку.

– Да нечто я бы не заметил, барин? – удивился мужик, почесал бородку веником и отвел глаза в сторону. – Ясное дело, заметил бы и дирехтору доложил. Что я правил не знаю что ли?

Анхен не понравился его бегающий взгляд, да и бородка веником тоже не понравилась. Она зашла за стойку осмотреться – где, говоришь, ключи висят? – и невзначай схватила гардеробщика за руку. Гардероб со стройными рядами вешалок поплыл и растворился. А Анхен попала в воспоминание гардеробщика.

– Вот ведь, зараза какая, а ещё из благородных! – ворчал он, оглядывая щит с ключами. – Зубы заговорила, а сама ключи умыкнула, и даже бумагой не побрезговала из-под селёдки. Бесстыжая!

Гардеробщик сразу понял, куда подевался ключ от комнаты прима-балерины, и прямиком к полячке. Не зря она тёрлась у его стойки, байки балетные травила и улыбалась так, что у него поджилки затряслась. На его вкус тощая бабёнка, ухватиться не за что, но ведь из благородных, да и глазищи такие, что ух! Хвостом вильнула – даже погладить не дала, и исчезла, а теперь вот вещички пропали.

– По-хорошему верни, говорю! Или я за себя не отвечаю, – шипел он, прижав её у окна в коридоре.

– Вот он. Не ори, – ответила ему Агнешка, оглядываясь по сторонам, и положила в его ладонь злополучный ключ.

– На кой брала-то? – спросил гардеробщик, смягчившись.

– Надо было, – сказала она так, будто не балерина вовсе, а принцесса заморская. – Надеюсь, ты понимаешь, что не следует об этом болтать?

Тьфу! Бесстыжая. Нечто он – дурак? У него же ключ пропал, не у кого-нибудь. Сам уже уразумел, что лучше помалкивать, коли не спросят. Да и спросят, помалкивать.

– Иван Филаретович, Вы только посмотрите, что здесь нам уготовано судьбой, – сказала Анхен из глубины гардероба.

В подсобном помещении на стеллаже стоял пузырёк с белым порошком и красочной этикеткой – череп и скрещенные кости, а на столе лежала бумага с оторванным краем.

– Откуда у тебя, братец, стрихнин? – спросил господин Самолётов, оглядев находки художницы.

– Так мыши завелись в театре. Да-с. Господин Мариус велел вывести их срочно. Вот. Травим, – ответил плешивый гардеробщик.

– А край бумаги где? – спросила Анхен, указывая на стол.

– Да шут его знает. Умыкнули, стало быть, – сказал гардеробщик.

– Всё видели свидетели. Всё знаем мы. Как Вы с Агнешкою бранились в холле. Как ключ она Вам отдала. Так что Вы скажете, любезный, брала полячка от комнаты гримёрной примы ключ или нет?

Всё знаем мы? Господин Самолётов хоть уже и привык к странным выходкам коллеги, но всё равно посмотрел на неё и покачал головой.

– Она, паскудница, она, Агнешка! Покрывать её не буду, всё расскажу. И ключи, и бумагу забрала. Да ведь без спросу! Нечто я теперь виноватый?! – спросил гардеробщик и схватил делопроизводителя за рукав сюртука.

– Из города чтобы ни ногой. Понятно? – строго сказал господин Самолётов и сбросил с себя его руку.

Анхен и господин Самолётов вернулись в партер, к начальнику. И не с пустыми руками.

– Вот, стало быть, как оно было, господа хорошие, – сказал господин Громыкин, выслушав рассказ помощников. – Стало быть, вот так.

– Да, теперь можно восстановить картину преступления по часам и минутам, – поддакнул начальнику господин Самолётов.

Господин Громыкин, встав посреди партера, важно нацепил на нос пенсне, хоть и не собирался ни читать, ни писать, упёрся одной рукой в бок, другой же отчаянно зажестикулировал.

– Утро: балерину Черникину подселили к приме, разгорелся скандал. День: Прима идёт к главному балетмейстеру, пьёт чай, но подселение остаётся в силе. Вечер: госпожа Лещинская сцепилась в холле с госпожой Черникиной из-за какой-то важной бумаги.

Дознаватель замолчал, обдумывая.

– Агнешка спустилась в гардероб, украла ключ и стрихнин. Угостила госпожу Пичугину отравленным кокаином или просто подсыпала его в марафет, зная, где его хранит прима. Пока все были на репетиции – помните, она опоздала, госпожа Лещинская с помощью украденного ключа проникла в гримёрку подруги, схватила очки балерины Черникиной, разбила их, а стёкла подложила в пуанты примы. В ящик стола Мыши Серой подкинула остатки стрихнина, завёрнутые в клочок бумаги из-под злополучной селёдки.

– Но зачем?! – почти хором спросили Анхен и господин Самолётов.

– Вот тут я пас. Тут думать надобно, – сказал дознаватель, снял пенсне и положил его в карман клетчатого пиджака.

Он отвернулся и скрестил руки за спиной.

– Зачем она отравила госпожу Пичугину, если ей следовало устранить Серую Мышь? – спросил господин Самолетов.

– Ведь именно балерина Черникина недостойное что-то про Агнешку ведала, – подхватила его мысль Анхен. – Бумагой шантажировала, грозилась придать её великому позору.

– М-да. Не ведомо сие пока. Тут думать надобно, – повторил господин Громыкин.

Фёдор Осипович к ужину фатально опоздал, за что и получил отповедь от Александры Николаевны. Однако супруга его простила. Не сразу, конечно. После покаяния и лобызания. Чтобы уж совсем загладить свою вину, дознаватель решил рассказать ей про арест. Уж он-то знал, что ей это понравится. Скорее всего. В общем, есть вероятность, что понравится.

– Ты себе даже не представляешь, душа моя, какие нынче в моде убийства, – начал господин Громыкин. – Вот взять, к примеру, арестованную. Её, сердечную, Черникина бумагой какой-то шантажировала, а она возьми, да и подругу свою отрави. Виданое ли дело? Нет, в ранешние времена такого не бывало.

Дознаватель сидел в гостиной за столом орехового дерева и поглядывал на супругу с опаской. Вдруг Александра Николаевна решит, что о таких страстях дозволительно рассказывать только в кабаках, а не в христианских домах.

– Не может быть. Как же это? Почто подругу-то травить? – спросила Александра Николаевна и захлопала короткими белёсыми ресницами.

– Вот так, друг мой. Вот так. И ведь что интересно, девка-кремень, хоть и балерина. Расколоть никак не получается. Мы ей донос показываем, а она "Зачем вы читаете такие гадости?". Мы ей вопрос задаём, а у неё уже ответ припасён.

– Фёдор Осипович, родной мой, ты уж постарайся. Поднатужься да расколи её, раз так надо, – ласково сказала супруга.

– Я стараюсь, – сказал господин Громыкин и вздохнул.

– Ты должен докопаться до истины. Нет, ты просто обязан, – повысила голос Александра Николаевна.

Господин Громыкин вздрогнул от окрика и втянул голову в плечи. Уж очень он боялся, когда супруга кричала. Очень. Аж поджилки тряслись.

– Иначе не светит тебе генеральский чин, – опять ласково сказала Александра Николаевна.

– Ну, какой генеральский чин? – заканючил Фёдор Осипович. – Ведь не дадут. Ведь не из дворянского рода. Ну, право слово, о чём ты, душа моя?

– О том, что у нас ещё две дочки на выданье. Дуняша-то ладно – красивая да ласковая. А Настя? О ней ты подумал, ирод? Засиделась в девках дочь, а ему хоть что.

Теперь Фёдор Осипович сидел и хлопал ресницами.

– Служи! Выслуживайся, делай, что хочешь, а генеральских чин мне принеси, – сказала Александра Николаевна, встала и пошла в спальню.

* * *

Жёлтые фонари освещали набережную. Ледяные осколки блестели в воде, будто звёзды на небе. Дома, прижавшись друг к другу, застыли в ожидании ночи. Крест Казанского собора выглядывал из-за крыш, намереваясь пронзить хмурое небо. Анхен вдохнула полной грудью. К всегдашней сырости прибавились запахи приближающего лета. Скоро у Джоконды будет прикорм, ведь в проталинах пока ещё несмело, но уже пробивалась зелёная травка.

– Э-эх! Поскорей бы лето! Там и маменька приедет, и можно будет в парках гулять, и вообще, – заметила барышня, беря Ивана Филаретовича под руку.

– Кстати, о маменьке. Я обещал убрать с Вас позор или нет? – спросил господин Самолётов, останавливаясь у мостика.

– Не припомню, – деланно безразлично ответила Анхен.

– Обещал, – твёрдо сказал Иван Филаретович.

Анхен отпустила руку господина Самолётова и закружилась волчком, пытаясь рассмотреть спину.