Помоги проекту - поделись книгой:
– Вряд ли совпадением сие можно считать. Давай логически рассуждать. Тебе трудно будет, но соберись, – не преминула поддеть сестру Анхен. – Черникину Элеонору прима-балерина на сцене застрелила. И сделала она сие от чистого, так сказать, сердца, а не по расчёту.
– Анхен, скажи нормально. Из неприязни, лютой ненависти отправила девицу на тот свет. Вот и всё, – поправила её Мари.
– Согласна. Так даже лучше звучит. Но тут тогда при чём грабители-налётчики? Где есть убийство из неприязни и где есть ограбление? А? – спросила Анхен сестру с некой претензией. – И что они искали в сей квартире бедной?
– Ну, это совсем просто. Что тут думать? Госпожа Черникина обладала тайной какой-то, секретом и хранила сию тайну в бумагах. Их-то и искали, – сказала Мари и пожала плечами.
– А ты не так глупа, как думала я раньше. Неожиданно, ей Богу! – сказала Анхен и уважительно покачала головой.
Мари потянулась, чтобы её ударить, но передумала и просто показала кулак.
– Но почему тогда в неё стреляла госпожа Пичугина? И кто же приму отравил? Вопросы остаются, Мари, и даже множатся.
Анхен вздохнула, откусила пастилу и принялась её жевать.
– Подозреваемых не так много досталось следствию – ведь только близкий человек мог приму угостить отравой. Это либо госпожа Черникина, либо господин Потапов, либо господин Четвертак – мотив его неясен, но ведь мог! – либо кто-то ещё, о ком не знаем мы пока.
Дуплет в балете
– Читать за завтраком – вредить пищеварению весьма и весьма, – заявила Анхен, выйдя утром к столу. – Впрочем, как и за обедом.
– А ты откуда сие знаешь? – спросила Мари, не отрываясь от книги.
– Доктор Цинкевич сказал однажды мне, – ответила Анхен, усаживаясь рядом.
Она оглядела стол. Акулина напекла блинов – должно быть от радости, что маменька приезжает.
– Подай ещё варенья из буфета. Малиновое закончилось, – попросила Мари, с сожалением рассматривая пустую ложку.
– Закончилось. Как же. Признайся, что под шумок всю вазочку варенья ты умяла и не заметила? – упрекнула её Анхен.
– Сладкое полезно для мозговой деятельности. Этого доктор Цинкевич тебе не говорил однажды? – парировала Мари.
– Яков Тимофеевич интересовался персоною твоей намедни. Про здоровье всё спрашивал и настроение.
– Вот как?! А что же ты молчала, не рассказывала мне? – спросила Мари. – Что ты ему ответила?
Она закрыла книгу и уставилась на Анхен.
– Сказала, что жениха всё ждёт моя сестра, да так на неё никто и не клюнул.
– Балда! И шутки твои несмешные! – вспыхнула Мари.
Тёмные глаза от волнения превратились в яркие васильки.
– Ладно, не дуйся, дорогуша. Он, и в правду, спрашивал про тебя. Пригласил тебя к себе в лабораторию, – вполне миролюбиво сказала Анхен. – На экскурсию, так сказать.
Мари не ответила.
– Пойдёшь или нет? – спросила Анхен.
– Пока не знаю, – ответила Мари и залилась румянцем.
Анхен не стала продолжать эту тему, ей уже было пора собираться на службу.
– Не по-христиански живёте, не по православному, – заворчала Акулина. – Где это видано – работать в воскресенье?! Худо-бедно, если сенокос, али рожает кто, а то всё картинки малевать, да душегубцев. Не по-христиански это, не по-человечески. Э-эх!
– А что делать? Господин Орловский обещал спустить сто шкур, если убийцу мы не сыщем. Принести должны преступников на подносе золочёном прямо в кабинет к нему, – сказала Анхен, обращаясь к Мари, а не к старой няньке.
Мари уже вышла в прихожую и прислонилась к стене.
– Пожалуй, я пойду, – сказала она как можно равнодушнее.
Однако глаза её выдали. Они опять стали синими-синими.
– Куда? – спросила Анхен, застёгивая суконное пальто с меховым воротником.
– К господину Цинкевичу. В лаборатории должно быть страсть как интересно.
– А-а-а. Уж я об этом позабыла, – сказала Анхен и достала из сумки сложенную вчетверо бумагу. – Вот адрес. Он будет ждать.
Однако Яков Тимофеевич не ждал. Он сидел на высоком стуле в этой странной тюбетейке, в серой хламиде, наброшенной на костюм изумрудного цвета, и самозабвенно перетирал что-то в ступке.
– Здравствуйте! Я к Вам пришла по приглашению. Сестра сказала, что Вы мне лабораторию свою готовы показать, – с порога заявила Мари, оглядываясь.
– Иди, любезный. Всё нормально, – сказал доктор помощнику, приведшему гостью.
Комната была хоть и невелика, но с высоченными потолками и с высоченным же пыльным окном. Ряды шкафов, уставленные всевозможной химической посудой и приборами неизвестного назначения, уходили, казалось, прямо в небо. У другой стены стояла плита и что-то похожее на кузню, с тазами и щипцами.
– Мария Николаевна! Какой сюрприз, однако, – воскликнул доктор, снимая очки.
– Сюрприз? Так Вы меня не ждали? – спросила Мари и нахмурилась.
– Ждал! И не ждал такого счастья, – вывернулся господин Цинкевич.
Доктор спустился с высокого стула, подошёл к барышне и облобызал ей руку.
– Милости прошу, – сказал он, обводя лабораторию рукой и взглядом. – Тут, конечно, не всё, но самое необходимое.
– Правда? Это только самое необходимое? А если б было всё, то весь этаж Вы заняли?
– Весь дом! Ха-ха! – сказал господин Цинкевич и засмеялся.
Он подошёл к шкафам.
– Тут посуда, колбы всех размеров, инструменты. А мне ещё нужна прозекторская, езжу, знаете ли, в морг для вскрытий. Нужна отстрельная комната для экспертизы огнестрельного оружия. Тоже приходится использовать другие помещения. Я сейчас пишу работу про пистолеты. Ха-ха! Про пис-то-ле-ти-ки-и-и.
Мари захлопала ресницами, не зная, что делать. Доктор зашёлся в странном смехе.
– Простите великодушно. Это нервное. Случается. Бывает, – сказал Яков Тимофеевич, тяжело дыша. – Так вот. Судебно-медицинское исследование огнестрельных повреждений – весьма занимательная штука, я Вам доложу. Весьма! Там кроме медицины, я ещё рассматриваю все виды оружия и ран при таком ранении.
Господин Цинкевич подвёл Мари к кожаному дивану, невесть как очутившемуся в таком научном окружении. Он усадил гостью, а сам отправился к плите и кузне.
– Сейчас я угощу Вас кофе. Такого Вам и в Зимнем дворце вряд ли предложат.
Доктор извлёк турку, выдул из неё пыль, взлетевшую в весёлом солнечном свете, налил воды и поставил на открытый огонь варить божественный, по его утверждению, напиток.
– Ещё мне интересны руки. Вернее даже пальцы. Есть подозрения, что узор на них для каждого индивидуума есть уникальный. Позвольте Вашу ручку, – попросил господин Цинкевич.
Мари протянула ладонь. Доктор взял её, вытащил из кармана очки и поднёс их на манер увеличительного стекла.
– Какие изящные, однако, линии. Надобно занести их для сравнения.
– Кипит! – вскрикнула Мари, указывая на турку.
Божественный напиток едва не вылился. Господин Цинкевич молниеносно подскочил и снял турку с огня. Уф!
– Яков Тимофеевич, а Вы всегда пьёте кофе из мензурки? – спросила Мари, рассматривая янтарно-коричневый напиток в прозрачное стекло.
– Другой посуды, к сожалению, здесь нет, – сказал доктор, оглядываясь на шкаф. – Не взыщите.
– Так даже интереснее, – совсем по-детски сказала Мари.
– Вы меня простите, Мария Николаевна, за тот эпизод в театре. Право слово, не хотел Вас обидеть. Да и рассеян я. Да-с, крайне рассеян. Ляпну что-нибудь, а потом обиды. Простите?
– По части сладкого Вы не правы. Сладкое полезно. Ежели меру знать, – сказала она, приподнимая бровь.
– Но Вы же не знаете, – сказал господин Цинкевич и осёкся.
Мари вспыхнула, встала, поставила мензурку с недопитым кофе на стол и направилась к двери.
– Ну, знаете ли! Это уже ни в какие ворота, – бросила напоследок она и вышла.
* * *
Не смотря на то, что Анхен спешила и вовсе не рассматривала чудесное Питерское небо, и не останавливалась у нового магазина готового платья и белья – Боже, какие красивые нынче в Париже шьют наряды, с ума можно сойти! – художница всё же опоздала. Однако этого никто не заметил, всё внимание было приковано к господину Самолётову.
– Вот полюбуйтесь! – сказал делопроизводитель и протянул господину Громыкину изящный портсигар. – В вещах нашей примы нашёл. Не понимаю, как мы его не заметили раньше.
Дознаватель взял улику большим и указательным пальцем, осторожно повертел портсигар в руках, словно вещица могла быть отравлена.
– И что? – спросил господин Громыкин и вытянул губы в трубочку.
– А Вы откройте, Фёдор Осипович. Не стесняйтесь, – посоветовал господин Самолётов.
Господин Громыкин приоткрыл портсигар, оттуда выпал пакетик. Он взял его, принюхался и вопросительно взглянул на помощника.
– Он самый, – закивал делопроизводитель так, что идеально ровный пробор смешался. – Ко-ка-ин-чик.
– То бишь употребляла наша прима-балерина марафет постоянно, – подытожил господин Громыкин. – Кто снабжал? Кто?
Господин Самолётов развёл руки и поджал губы – неведомо сие. Дознаватель положил портсигар и пакетик, а из ящика стола вытащил сложенную пополам бумагу.
– У меня тоже есть для вас новости, господа, – сказал господин Громыкин, самодовольно приглаживая рыжую бороду. – Есть новости. Да-с.
Дознаватель откинулся на спинку стула.
– Вот. Читайте! – сказал он и бросил на стол письмо.
– Не подписано, – сказал делопроизводитель, осматривая бумагу со всех сторон.
– Вы читайте, читайте! – повторил господин Громыкин.
Господин Самолётов раскрыл послание и прочёл громко, с выражением, точно в гимназии.
– М-да. Вот тебе и Императорский театр. Ну и времена, ну и нравы, – сказал господин Громыкин со вздохом.
Он вышел из-за стола, одёрнул клетчатый пиджак, расправил плечи, как полководец перед наступлением и взмахнул правой рукой.
– В театр! Немедля!
Дорога до Императорского театра много времени не заняла, так что через четверть часа балерина Лещинская в репетиционном костюме стояла перед сыщиками, облокотившись на спинку кресла, обитого синим бархатом.
– Откуда достаёшь марафет? – с ходу гаркнул господин Громыкин, подходя к Агнешке вплотную. – Подружку свою ты снабжала? Даже не вздумай отпираться. Не вздумай!
Эхо в зрительном зале устранили, поэтому звук получился хоть и громкий, но глухой.
– О чём вы, господа? – спросила балерина и вздёрнула точёный подбородок вверх. – Не понимаю.
Анхен примостилась на кресло соседнего ряда, вытащила блокнот и начала рисовать Агнешку – угловатую как у подростка фигуру, горделивую посадку головы на длинной шее, огромные глаза, в плохо освещённом зале казавшиеся чёрными, белоснежные волосы, собранные в незаметный пучок на затылке.
– А вот о чём, – ответил господин Самолётов и подошёл к подозреваемой с другой стороны.
Делопроизводитель сунул ей в руки послание от анонимного доброжелателя из театра. Госпожа Лещинская развернула бумагу, пробежала письмо и кинула его на сиденье кресла.
– Зачем Вы читаете сию гадость? – спросила она, брезгливо сложив алые губы.
Поделиться книгой: