Купавна

— Вижу, ты относишься к тем особам, которые влюбляются с первого взгляда, — сказал он не без подковырки.

— Ничего в том не нахожу плохого.

Он послал меня ко всем чертям.

— Прости, пожалуйста, — сникая, постарался я все же погасить вспышку в себе. — Агриппина Дмитриевна ни одного дурного словечка не молвила, ни о чем не заикнулась даже, а ты к ней, что лютый враг… В то же время не равнодушен, как я заметил, к святой Светлане. Да в ней сам сатана сидит… Крутена, кокетка.

— Понятия у тебя нету о людях. Заметил ты в ней никчемные мелочи, а самого главного не уловил. Ведь она — человек дела!

У меня не было оснований возразить ему. Более того, обе женщины в одинаковой мере вызвали во мне симпатию к ним. Тем не менее я принял сторону Агриппины Дмитриевны лишь потому, что продолжал мысленно видеть ее, словно взывающей о какой-то крайне необходимой помощи.

— Припомни, как она тебя отбрила насчет клада, — продолжал Градов. — Признайся, ты подумал, что черненькая, подарив тебе пару василечков, возмечтала о тебе?.. Да, да! А где ее клад? В книгах, в работе с ними. О, такие люди нужны здесь.

— И ты это понял с первого взгляда? Не ошибаешься ли?

— Никак нет, потому как успел приглядеться.

— Еще бы! И она пригляделась к тебе и в библиотеку позвала, — подтрунил я.

— Не тебя, а меня именно. Что, выкусил?

— Послушай и ты, Дружба, не кипятись. Все-то ты увидел, а не заметил, что черноволосая использовала протеже Агриппины Дмитриевны, чтобы оказаться здесь на работе. Уже одно это свидетельствует о нехорошем. С помощью блата порядочный человек не идет к своему кладу.

Градов перед самым моим лицом замахал пятерней левой руки.

— Этот колхоз, куда мы с тобой приехали, слышь, многие принимают за клад. Не так просто устроиться здесь на работу, не каждого берут.

— Значит, не обошлось без доброго сердца Агриппины Дмитриевны, — стоял я на своем.

— Не доброе сердце, а что-то свое, какой-то личный интерес! — разъярился Градов. — Хищная женщина. Дидимозоида!.. Поганый нарост на дереве добра. Западня, отродье…

Он бы еще сыпал и сыпал.

— Ого-го! — оборвал я его. — Да это у тебя, право, вроде от того самого… Шкредухи… Смешно, но не весело.

Дружба побледнел. Что толкнуло меня пальнуть в него таким зарядом? Безусловно, я хватил через край. Но, к моему удивлению, он нашел в себе собранность и выдержку. Я сумел оценить, чего это ему стоило, искренне попросил простить меня. Лицо его засветилось загадочной улыбкой.

— Председатель моего родного здешнего колхоза Свирид Карпович Цырулик — замечательный человек. Зря говорят, будто добрая слава лежит, а худая бежит. Тут — наоборот, о его добрых делах давно говорит вся округа, чего нельзя сказать об этой самой твоей добросердечной красавице. Ну, к примеру, хотя бы такое… Заболел у нас один человек. Кости так ломило — никакого сладу с болью найти не мог. Узнал о том Свирид Карпович, пообещал помочь. Но время шло, а никакой помощи. Подумал тот человек: забыл о нем Цырулик или просто тая сболтнул. И вдруг приезжает председатель на машине и увозит больного к знаменитому доктору в Одессу. Потом путевку в грязелечебницу на Голую Пристань достал, а потом… Словом, поставил Цырулик того человека на ноги.

— Кто же он?

— Наезжает тут одна личность, — уклончиво ответил Градов.

— Может, родственник…

— Тоже сказал! О себе говорю.

Я спохватился: Градов превозносит какого-то Цырулика за проявленную заботу о нем, но какое это имеет отношение к приглянувшейся мне светловолосой незнакомке? И я мог бы вновь задраться, но он, словно перехватив мои мысли, предупредил:

— Слушай, слушай дальше!.. Мне ли одному помог Свирид Карпович? Нет, о его делах надо книгу писать… Окрест фашисты все селения разрушили и пожгли. В первые послевоенные годы переизбирались председатели, а люди продолжали жить в землянках — на месте пожарищ, многие искали работу в городе. Но вот пришел Свирид Карпович — умница, ученый, счет каждому колоску повел. И начал он, представь себе, с восстановления той самой старой школы, в которой мне, до войны еще, довелось учиться. «Не за то взялся!» — ощерились некоторые людишки. Да Свирид Карпович я бровью не повел. А что ж, прежде ребят надо учить — кадры готовить. Наука — всему голова. Вот какую он повел стратегию. С того и двинулось строительство. Придем в село, увидишь: не село — город вырос. Не какие-нибудь домишки — хоромы. Недавно бассейн отгрохали с фонтанами, благо что Славутич под боком!.. Было и так: говорили, мол, куда же еще торить путь молодежи, как не от села к городу? Однако наши молодые люди к родному селу повернулись лицом. И самое главное, что сделал этот человек, — повлиял на сознание людей. Как же, вокруг землянки, а детишкам, смотри, — школа!.. Не сидится Свириду Карповичу на месте, как, бывало, тому самому дедушке Лепетюхину. Наглядно показал Цырулик, как надо руководить. Ну, известно, доброе дело переимчиво. Подтягиваться стали и остальные вокруг. Так-то!

Поверить в то, о чем так проникновенно говорил Дружба, было нетрудно. Подобные примеры послевоенного колхозного возрождения я нередко встречал. И все же он возбудил во мне самый живой интерес к личности Цырулика, притупил мысли о своей несправедливой антипатии к Агриппине Дмитриевне. Может, я бы и совсем позабыл думать об этой женщине, если бы он сам не повернул разговор к ней.

— В личной жизни, однако, Свирид Карпович — полный профан, — тяжело вздохнув, продолжал Градов. — Надо же было ему, чудаку, повстречать ту самую «святую» Агриппину где-то на железной дороге, в поезде, когда она каким-то фруктом была брошена на произвол судьбы, да еще в самом интересном положении. Родила она Свиридке от чужого мужичка — невелика беда. Принял он ребеночка — похвально. Впрямь, можно сказать: сердце у этого человека полно доброты и доверия. И вывел он Гриппу на большую дорогу: помог институт закончить, и не какой-нибудь, а медицинский.

— Да, весьма похвально! — подхватил я.

— Не дакай, рано восторгаться! — осадил он меня. — На беду себе поступил Цырулик. Не пошла и ей наука на пользу. И государству, и колхозу, и самому Свириду Карповичу большим накладом пришлась она. Ты только что сказал, что Гриппа — белая тишина. То-то — белая, как бы не так! Дидимозоида она, право, о двух головах, впилась ему в сердце, точно та страшная тварь — в жабры тунца… Что так на меня смотришь?..

Как я смотрел на него, ему лучше видеть. Но его суждение о женщине, которую я совсем не знал, и опять же не до конца аргументированное, вновь воспринялось мною с раздражением. Поневоле в голову полезла чертовщина: ну, старый злюка-презлюка, за что ж ты так невзлюбил Агриппину Дмитриевну!

— Должно быть, много зла она причинила тебе лично? — сдерживая себя, спросил я.

Он снисходительно хмыкнул, чуть шевельнув уголками губ и раздув ноздри.

— Мне лично — ничего. А Цырулику и некоторым людям от нее одна беда, боль… Да и я не скоро раскусил этот орешек, вроде как ты вот был очарован. Ее беду с тем балбесом, который бросил бедняжку, даже воспринял за свое личное горе. Да, дружба, очень больно ошибаться в человеке, приняв его близко к сердцу. — В глазах Градова сверкнули печальные огоньки, а в голосе прозвучала строгость. — Закончила Гриппа институт, здесь свой трудовой стаж размочила. И как? Далеко не милосердно. Выхлопотал Свирид Карпович еще одному колхознику-фронтовику дефицитную путевку в санаторий, Гриппа на нее свои виды поимела. Хотела ту путевку кому-то из своих знакомых отдать. Поссорились супруги на этой почве. Вроде из-за пустяка. Вот она какая «белая тишина»! К тому времени у них второй ребеночек появился. Теперь она на двоих детей с Цырулика алименты дерет. А между прочим, оклад у Свирида Карповича — ого-го-о-ой! Да прежде, до развода, на сберегательную книжку сумела предусмотрительно деньги положить немалые.

Мне не хотелось верить в услышанное, таким оно показалось невероятным. Но Градов глянул на меня вдруг такими проницательными глазами, что я нисколько не усомнился в его словах.

— Начинаю понимать твою сердитость, — сказал я. — В чем же тогда секрет так называемого протеже и устройства на работу Светланы Тарасовны? Гриппа ведь пристроила ее сюда, а не кто другой.

— Ей-богу, экий ты непонятливый! — с укоризной воскликнул он. — Да в том самом — в отходчивом и незлобивом сердце Свирида Карповича! Любит он ее, стерву, хотя и на другой женился. И деток с новой женой успел прижить…

— Выходит, что твой Свирид Карпович — почтенный человек — на два фронта действует. Завидный мужчина!

Николай Васильевич с досадой покачал головой:

— А нет же! — Он вытер носовым платком вспотевший лоб. — Могу дать на отсечение свою последнюю руку, если этот мужчина не соблюдает верность второй жене — Вере Павловне. Агриппине уступает лишь в некоторых просьбах. Таков человек, никуда от самого себя не денешься. — Он немного подумал и, умеря пыл, завершил: — Что касается Светланы Тарасовны, то, думаю, не погрешил Свирид Карпович совестью, приняв эту женщину на работу. За то надо спасибо сказать и той же Агриппине Дмитриевне. Хоть раз в жизни принесла добро людям.

Мои резервы для защиты «белой тишины» полностью иссякли. Я плелся вслед за Дружбой по берегу Днепра, не видя самой реки. И сегодня, когда вспоминаю эту встречу с Градовым, вижу себя со стороны беспомощно сгорбившимся, словно не только сам Дружба пригнул меня своими доводами, но и его тетрадь, которую я держал в руке и которая как бы прибавила в весе…

Часть вторая

ПЕРЕД СУДОМ СОВЕСТИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

У давнего документа есть особенное свойство: он как бы воскрешает дух минувшего времени, приближает его к нам, делает осязаемым, что в свою очередь позволяет лучше видеть и ценить настоящее.

Передо мной на столе — дневники, письма и записки, вырезки из газет. Я перечитываю торопливые строки Светланы Тарасовны. Думаю, а какой она была, когда сидела за письмами к Николаю Васильевичу? Очевидно, брови ее были задумчиво сдвинуты; она ему писала письмо за письмом и не отправляла их, зато выбегала навстречу, стараясь веселить его улыбкой, полной затаенного трепета молодости… Случалось, они приходили на берег Днепра, узнаю я из писем. Там она пела для него вдохновенно. Но он слушал молча, смотрел на белые цветы купавы, как бы советуясь с ними, обдумывал, что ей сказать, и говорил не те слова, которые она хотела от него слышать: «Ты пела, а в мыслях у меня — жестокие судьбы… Нет-нет, я не о себе думал. Точнее, во мне появилось и будто начало бороться два человека: один из прошлого, подернутого дымной времени, другой из настоящего, ясного, стремительного и требовательного… — Он не договаривал и, когда она хотела поддержать его в этом разговоре, вдруг обрывал ее одной и той же фразой: — Помечтаем о завтрашнем дне, Света! Не надо терновинок в глазах. — И тут же начинал совсем о другом: — Надо заниматься спортом и математикой, дружба. Для меня, например, математика — основа, без которой немыслима меткая артиллерийская стрельба, как немыслим крепкий дом без надежного фундамента. Так говорил мой командир Степа Бездольный. Иной глухой ночью она ни в одном глазу нет — память не дает покоя».

Из тетради Н. В. Градова

«Моя беспокойная память отбрасывает меня на десятки лет назад. Воочию вижу однополчан…

Все мы были друг у друга на виду как на ладони, от подъема до отбоя, а ночью под присмотром дневальных по подразделениям и дежурных командиров по полку.

…Попали мы со Степаном в одну часть, расположенную на окраине красивого старинного русского города, попали в артиллерию. Начали красноармейскую службу по-разному: меня направили в полковую школу младших командиров, а Степа, проявляя скромность, попросился определить его в строевую батарею. Нечасто встречались, но скучать не хватало времени. Сойдясь вместе, писали письма домой. Старались в одни и те же часы получать увольнительные в город на Клязьме.

Клязьма, конечно, не Днепр. Но и она прекрасна. Несет эта река свои воды по средней полосе России: ромашки и медовый настой клевера на берегах, кусты ивняка и трели соловьев на утренней зорьке…

Немало таких городов на Руси. Однако этот — со златоглавыми куполами церквей и дивным Успенским собором на круче у Клязьмы — имеет свое, неповторимое историческое лицо.

Проходя по городу, я смотрел на старинные дома, записывал в блокнот рассказы о людях, в чью честь были названы улицы: писателя Николая Николаевича Златовратского; великого физика Александра Григорьевича Столетова и его брата, героя Шипки, Николая Григорьевича; знаменитого композитора Сергея Ивановича Танеева, о котором знал я, занимаясь в шкальном духовом оркестре; русского ученого-географа и путешественника Михаила Петровича Лазарева, полюбившегося мне, когда я подростком воображал себя покоряющим моря и океаны, разумеется, со Степаном и отцом Регины, черноморским капитаном Авелем Стеновичем Кочергиным.

Приходя к Золотым воротам, я как бы слышал голос уроженца Владимиро-Суздальской земли Александра Невского, который разбил на льду Чудского озера немецких псов-рыцарей: «Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет»; мое воображение живописало его въезд через эти ворота во Владимир на великое княжение.

Однажды в воскресенье, приехав к Золотым воротам, мы со Степой познакомились с человеком, внешне похожим на великого украинского поэта Тараса Григорьевича Шевченко.

— А, здравствуйте, здравствуйте, товарищи красноармейцы! — ответил он на мой поклон. — Откуда будете?

Я ответил, что мы с Украины.

— Значит, приехали на службу в наши края?! — не то спросил, не то похвалил он нас, светло улыбаясь глазами и поднося натруженную, с ярко выраженными прожилками руку к своим «шевченковским» усам. Покрутил их. — Давненько прибыли?

Степан одернул меня, прошипел на ухо:

— Болтун — находка для шпиона!

Мой друг проявил воинскую бдительность.

— Собственно, папаша, вы-то кто будете? — напрямик спросил он.

Человек двинул нижней губой, пошевелил усами, добродушно усмехнувшись, ответил:

— Относительно папаши — как сказать… Пожалуй, я и в дедушки уже могу вам сгодиться.

Он сразу расположил меня к себе. Мне стало обидно за неуместную бдительность Степана, и, чтобы предупредить нарастающую предвзятость к «дедушке», я сказал:

— Вы очень напомнили мне нашего украинского поэта Тараса Григорьевича Шевченко… внешностью своей.

— Некоторые это подмечают, — весело рассмеялся он и продолжил с оканием: — Говорят, что-то и с Горьким есть общее. Однако до этих великих людей мне далеко. Не пришлось дорасти. Портрет Шевченко у меня в доме — в красном углу. Преклоняюсь перед его поэзией и нелегкой долей. От великого же Горького имею подписанный им собственноручно документ, что принадлежу малость к рабочим поэтам. — Он отрекомендовался: — Иван Абрамович Назаров.

Я, потрясенный, не сдвинулся с места, лишь ухватил его за руку: жив поэт, о котором писала Репина.

Все остальное произошло неподалеку от Успенского собора в загорающийся розовый полдень…

По дорожкам в парке, на круче над Клязьмой, прогуливались горожане. Их голоса заглушались гулом льда, несущегося по широко разлившейся весенней реке. К ее рокочущему течению примешивался крик грачей, то взлетающих, то садящихся на кроны старых лип.

Я невольно поднял, глаза на колокольню собора. Вершина ее словно плыла высоко надо мной. Облитый солнцем, ярко сверкал золотом огромный крест. Голова моя закружилась. И в этом кружении будто ожили, задвигались, точно горестные глаза человека, люкарны — круглые окна, обрамленные затейливым орнаментом, — вверху, под самым куполом колокольни. В самом деле, издали вид этих люкарн вызывает впечатление всегда смотрящего лица, с какой бы стороны ни взглянуть на них. Но в ту минуту я увидел не просто человеческое лицо, а показалось, с печальной укоризной смотрела на меня  о н а, далекая Регина.

— Между прочим, мои молодые друга, эта колокольня с высоким золоченым шпилем воздвигнута в 1810 году на месте старой колокольни, в которую ударила молния в 1806 году, — сказал Назаров.

Сердце мое дрогнуло. Я вспомнил стихи этого поэта в письме Регины и вслух произнес их.

Я поймал на себе недоумевающий взгляд Степана, услышал изумленный возглас Ивана Абрамовича:

— Вот как, юноша! Откуда вам известны эти мои давние стихи?

От обострившегося ощущения невосполнимой потери любимой девушки защемило в груди; с трудом переведя дыхание, я ответил:

— Из очень далекого края… — И вдруг захотелось выложить перед поэтом все, что наболело на душе после писем Регины и о чем я не отважился поговорить даже со Степаном. — Там… Там скоро одна девушка должна стать матерью… Стихи ваши прислала… в письме…

Не знаю, как долго и насколько складно я рассказывал о том, что содержалось в письмах Регины.

— И не придумаю, как быть, — расслабленно закончил я.

Назаров помедлил, оценивающе вглядываясь в лицо мне.

— Юноша, я должен заметить, что вы прескверно поступили: сыграли со своей любимой в молчанку — ты меня видишь, а я тебя нет, — заговорил он медленно и строго. — Поступили прямо-таки, что тот вандал… Нелюбимый ею человек разрушил культурные ценности, уничтожив библиотеку, но и вы не лучше. А?.. К вам обращается человек, попавший в беду, а вы его пинаете ногой. Негоже, негоже!.. Сегодня же вы ответьте ей… Напишите, прошу вас!

Он подхватил меня и Степана под руки, повел по аллее. Мы все дальше уходили от собора.

— Впечатляющая красота! — вдруг воскликнул Иван Абрамович, оглянувшись на сверкающий собор. — Да только что за ней таится! Скажем, и у нас в Суздале…

И он принялся рассказывать о потрясающих сценах из мрачной жизни Спасо-Евфимиевского монастыря, куда невольно, по причине крайней нужды в пору своего раннего детства, пристроился переписчиком книг и певчим.

— Там-то и пришлось повидать мне всякие дела и делишки. И сочинил я антирелигиозную молитву. Конечно, монахи тут же вышвырнули меня. Досталось мне на орехи, — усмехнулся Назаров, но продолжил с душевным надрывом: — Да, страшную известность приобрела эта святая обитель. Помещалась в ней самая настоящая тюрьма, куда бросали за «особо важные преступления»… В этом «всероссийском тайнике», например, еретик Золотницкий пробыл тридцать девять лет и был освобожден лишь после того, как сошел с ума.

Иван Абрамович говорил, что в Спасо-Евфимиевском монастыре начиная с 1786 года томились колодники, осужденные за атеистические взгляды, выступления против православия и самодержавия. Сюда, в тюремный замок, был заточен и декабрист Федор Петрович Шаховской. Здесь он и умер, доведенный до сумасшествия в одиночном заключении.

— Вот так… Погиб Федор Петрович в 1829 году. И скольких еще видных людей своего времени после Шаховского постигла подобная участь, уму непостижимо! — воскликнул Иван Абрамович. Немного помолчав, повел рассказ далее: — Представьте себе, молодые люди, одноэтажный, приземистый кирпичный корпус с длинным коридором, а по обе его стороны — казематы и казематы, в каждом единственное зарешеченное оконце, из которого ничего не видно, кроме двух стен: каменной крепостной и за ней еще более высокой стены монастыря. Очень высокая эта стена, более восьми метров, за которую никак не заглянуть. Впрочем, приезжайте ко мне в Суздаль, свожу вас в эту обитель… Ну так вот, собралось коварное духовенство спровадить сюда и Льва Николаевича Толстого. И один из казематов уже было приготовили. Но дудки, накося, выкуси! Коротки руки попов, чтобы дотянуться до такого человека!.. Он-то каков, Лев Николаевич! Мне в четырнадцать лет от роду выпало служить писцом у Николая Алексеевича Маклакова, податного инспектора в Суздале. Семья этого человека была в близком знакомстве с графом Толстым. Жена Маклакова происходила из рода Оболенских, да и прислуга у него была в то время тульская — из Яснополянского имения, из которого Николай Алексеевич привез и служанку Сашу. На кухне в долгие зимние вечера. Саша много рассказывала мне о жизни Льва Николаевича. К сожалению, в то время я не придавал особого значения ее рассказам, не записывал, потому много деталей исчезло из памяти. Однако запомнился один из ваших вечеров. Уж очень смешно рассказала Саша о том, как однажды в зимний день Лев Николаевич колол во дворе дрова. Тут как раз и появился перед ним какой-то господин, видать, до этого никогда не встречавшийся с Львом Николаевичем, не ведавший к тому ж, что такой почтенный, как граф, человек может выполнять черную работу. «Скажи-ка, милейший, где я могу видеть его сиятельство графа Толстого?» — спросил этот господин. А Лев Николаевич посмотрел на него серьезно и ответил ему: «Отчего же… Можно… Глядите!» Господин пришел в недоумение, не понимая, что услышал. «А ты скажи точно». «Точно, он перед вами», — ответил Лев Николаевич. Господину ничего не оставалось, как только опустить голову и попросить прощения: «Извините, бога ради, я полагал, что вы его работник…» Толстой одевался просто, его не отличишь, бывало, от обыкновенного мужика. Он и воду возил, и косил, и даже печи клал — все умел… Много добра делал для людей.

Мы — Иван Абрамович, Степа и я — долго ходили по улицам города. Начало вечереть, похолодало. На столбах вспыхнули электрические фонари. По лицу Назарова пробежали вспышки огней, а я подумал: «Этот человек весь полыхает светом интересных историй. И не просто отражает огонь души человеческой, а сам излучает его, и окружающим от него становится теплее». В этом я утвердился, когда Иван Абрамович сказал:

— Надо жить на свете, чтобы отдавать людям добро однажды и навсегда. Так должно быть в каждой семье. А семья — это ведь маленькое государство. — И прибавил, обращаясь к Степану, но кивая в мою сторону: — Проследите, дружочек, чтобы этот юноша написал ответ, достойный мужчины, туда — в тайгу, той молодой страдающей женщине… Мне думается, она вполне способна понять его — и навсегда, и сложится у них неплохая семья: однажды и навсегда! — Затем бросил мне: — Какой ты… Экая зануда в тебе свила гнездо! Гордыня, вишь, его обуяла, а от нее и бессердечность.

— Постойте, Иван Абрамович! — задетый за самое больное, воскликнул я. — Я напишу Регинушке. Честное красноармейское, отвечу. И расскажу о вас. Вы только скажите, на каких крыльях так далеко, в тот край, занеслись ваши стихи?

— Обо мне что писать?.. Дайте мой адрес. Напишет — я с удовольствием превеликим отвечу ей… А вот о стихах моих?.. О, дружочек, сам не знаю. Подумать надо, а потом уж и ответить. Подумаем… Предположительно скажу: видать, то крылья особенных птиц — дружеских. Были они в тех краях… Милости прошу ко мне в гости, там и поговорим о тех крыльях. Поговорим у меня, в Суздале. Вас начальство отпустит? Чай, я не шпион какой, не покупаю военную тайну. — Иван Абрамович слегка прищурил глаза, вдруг улыбнулся одному Степану: — Относительно твоих слов о находке для шпиона. Что ж, правильно, бдительность нужна. Но в данном случае вы для меня — находка, как для человека, который продолжает, несмотря на преклонные годы, работать и учиться. В этом смысле я молод. Да-да, человека, независимо от прожитых лет, можно назвать еще молодым, если его работа устремлена в будущее, если он сам не устает учиться. Встретился я с вами — и сам молодым стал. А будем встречаться — кое-чему научусь у вас и, глядишь, стихи напишу. — Он протянул руку Степану: — Будем дружить… с обоюдной пользой.

Степан, точно от жажды, облизал пересохшие губы.

…Весь вечер, вплоть до отбоя, мы со Степаном провели в ленинской комнате полковой школы. Бездольный написал письмо в Харьков Дусе Гончаренко, которая тогда училась в медицинском институте. Он написал, как полюбился ему повстречавшийся у Золотых ворот в городе, где мы служим, русский рабочий поэт. И я сочинил письмо Регине. Я писал ей точно в лихорадке, от всего сердца. Но увы! Она не ответила… Что-то произошло с ней?.. Что бы ни было, но я не сказал: «Прощай, моя Купавна».

О встрече с Назаровым я сообщил и в письме домой — отцу и матери, в село мое на Днепре.

И потом много еще писал своим родителям. К сожалению, сейчас нет у меня этих писем. Исчезли они без следа из моего дома. Возможно, в тот миг, когда возле него взорвалась фашистская бомба и остановились часы на стене комнаты, в которой погибли мои отец и мать, А может, исчезли мои письма во время пожара, когда дедушка Лепетюхин в отместку за смерть моих родителей поджег наш дом, где вповалку спали перепившиеся гитлеровцы. Если так (тут уместно сказать — и слава богу!), то я не особо огорчаюсь: сгорели фашисты не только во пламени нашего горящего дома, но и поддали жарку те листочки моих писем о пламенных людях Владимирщины, в частности и об Иване Абрамовиче Назарове. Добрые следы остаются не только на бумаге, а прежде всего — в сердце человека. О, эти следы незабываемы, они глубоки в моей памяти!

…Однажды Степан сказал Назарову:

— Я говорил о вас с комиссаром нашей батареи. Скоро он пригласит вас выступить перед красноармейцами.

— О чем, как ты полагаешь, я должен повести беседу? — спросил Иван Абрамович.

Только что поэт прочитал нам свое стихотворение «Воля», написанное, как он объяснил, по рассказу его деда — бывшего крепостного крестьянина, и Степан, не раздумывая, ответил:

— Да хотя бы о той же проклятой рабской жизни, когда людей до смерти секли на конюшнях.

Вскоре такая встреча состоялась. Проходила она в канун октябрьского парада в Москве, на Красной площади, в котором должен был принимать участие и наш артиллерийский полк. Узнав о том, в заключение своей беседы поэт прочитал недавно написанное им стихотворение «У Мавзолея Ленина».