Еврейское счастье (сборник)

   -- Не знаю, о каком знаке вы говорите, -- с легкой досадой, но и чуть заинтересованная, сказала она и удивилась тому, что мысли, лишь недавно мучившие ее, сейчас, когда она подумала о них, показались ничтожными и маленькими.

   -- Если вы покраснели, -- объяснил он, не то шутливо, не то серьезно, -- значит, почувствовали, что нравитесь мне. -- Сказав это, он не мог уже остановиться. -- Вы почувствовали, что я не могу оторвать глаз от вас, и что если бы можно было, я... я стал бы на колени перед вами, -- как бы невольно вырвалось у него, и он сжал свои красивые руки, поразительно похожие на руки Ивана.

   Опять она была в железном кругу, в который попадала помимо своей воли.

   "Как не стыдно, как не стыдно! -- думала она о нем. -- Почему же я не могу преодолеть своей немоты, чтобы сказать ему: перестаньте, вы говорите пошлости!"

   Но она не может... Она скорее перенесет какую угодно пытку, но не подаст вида, что поняла слова эти, как дурные, оскорбительные для нее. Она промолчит и не скажет, что хотела бы вместо этих слов услышать от него слова простые, человеческие... Но почему же они все-таки, несмотря на их оскорбительный смысл, приятны ей, развлекают? -- Ах, но потому, -- с нетерпением ответила она себе, -- что годы бегут, что не нужно терять ни одного часа, что в старости никто к ней в гости не придет и не скажет того, что теперь говорит Глинский.

   -- Я знаю, о чем вы сейчас думаете, -- сказал Константин Андреевич.

   -- Нет, не знаете, -- ответила она и, улыбнувшись, протянула руки за книгой.

   -- Мужчина, -- ответил Глинский, -- всегда знает, о чем думает женщина. Сейчас вы вспомнили об Иване Николаевиче, которого я люблю во всем, кроме его прав на вас.

   -- Да, я думала о своем муже, -- солгала Елена.

   -- Ну, вот, -- почти нагло сказал он, -- видите, я был прав. Теперь угадайте, что я думаю о вас?

   -- Не знаю, -- сказала Елена.

   -- Боитесь сказать? -- спросил он.

   -- Боюсь, -- ответила она.

   Сердце у нее вдруг быстро, быстро забилось.

   -- Чего? -- произнес он не своим голосом и осторожно придвинул к ней кресло, на котором сидел.

   "Какой странный разговор, -- подумала Елена, холодея, -- и я не знаю, как его оборвать".

   -- Скажите, скажите, -- попросил Глинский, переводя дыхание... -- Хотите, я за вас отвечу? Вы боитесь признаться, что угадали в моих глазах любовь к вам. Правда? Отчего же вы молчите?

   "Притворюсь, что ничего не поняла", -- с тихим ужасом подумала Елена и встала, сделала несколько шагов и подошла к окну. Он тоже встал и пошел за ней, шепча ей что-то в спину и неотвязно думая лишь об одном: "Она будет моей... В конце концов ты будешь моей..".

   Прощались они так:

   -- До свидания, Елена Сергеевна, -- говорил он... -- На днях непременно заеду за вами и увезу вас за город. На будущей неделе в четверг праздник. Наступает весна, земля за городом покрылась травой...

   -- До свидания, но я не поеду.

   -- Опять испугались?

   -- Нет, не испугалась.

   -- Значит, поедете, уверен, что поедете. До свидания, -- тут он приложился к ее руке. -- В будущий четверг я у вас.

   -- До свидания, но в будущий четверг меня не будет дома.

   -- Странно, -- со значительностью в голосе произнес он и подозрительно посмотрел на нее.

   "Он, кажется, догадался, что я его поняла, а мне этого не хочется, -- подумала она -- Лучше рассею его уверенность, и он решит, что я ничего не заметила"

   -- Я пошутила, -- выговорила она громко, -- а вы и поверили... Приезжайте, непременно приезжайте.

   Сказав это, она тотчас же пожалела, а когда осталась одна, то долго мучилась от своей глупости, от неумения найтись в нужную минуту. Ведь, в сущности, она ему назначила свидание, которого не хотела, о котором и не думала...

   Но, в конце концов, что же дурного в том, что поедет со знакомым покататься за город? Какая катастрофа, какое мировое событие! Поедет ли она, не поедет, выслушает ли его глупости, или откажется, что изменится во вселенной и что в этом значительного?.. И все-таки, все-таки в данном ею согласии есть что-то нехорошее, и она не поедет с ним...

   Вскоре пришли дети с прогулки. Она сначала страшно обрадовалась им, бросилась к Боре и стала страстно целовать его холодные розовые щечки, помогла раздеться Коле и пошла с обоими в детскую...

   Коля тотчас затеял борьбу с Борисом. Потом бросил, обнял Елену и начал рассказывать длинную историю о гимназии, о товарищах, о географии... Елена с мучительным усилием заставила себя слушать и думала: "Как я холодна к детям, как мне неинтересно с ними... Отчего это? Я ведь люблю их, я страстно люблю их!.".

   Коля замолчал, мама плакала... Он по-детски крепко, порывисто обнял ее и услышал, как она шепчет ему на ухо:

   -- Я люблю тебя, Колюшка, я виновата перед тобой, я виновата перед всеми вами... Я люблю тебя, и географию, и твою гимназию, и твоих товарищей... У тебя волосы, как у папы, ты весь в него.

   Коля не выдержал и засопел носом... Он тоже заплакал, и было хорошо обоим и хотелось, чтобы это длилось вечно...

* * *

   ...Обед прошел чинно. Елена была очень сдержана, и мало ела, мысли ее витали далеко, и когда она случайно взглядывала на руки Ивана, так похожие на руки Глинского, то испуганно вздрагивала, холодела и мучилась от стыда.

   Иван был очень весел, оживлен. Он рассказывал об адвокате, который обнадежил его насчет исхода тяжбы, о заводе, обращаясь то к жене, то к отцу и матери, шутил с детьми. Настроение его передалось и старикам, и к концу обеда оба они расцвели. Когда подали кофе, дети с бонной вышли... Поднялась и Елена.

   -- А кофе? -- спросил ее Иван.

   -- Не хочу, -- ответила она. -- Я посижу в гостиной, пока вы тут будете разговаривать. Я ведь в делах ничего не понимаю.

   Николай Михайлович со значительным видом утер салфеткой густые седые усы свои, намокшие от кофе, бороду, смахнул пушинку с широких клетчатых брюк и закурил. Лукерья Антоновна, сделавшаяся от ожидания как бы еще тоньше, суше, чопорнее, подалась всем телом вперед и приложила руку к уху, чтобы лучше слышать...

   Елена вошла в гостиную, зажгла электричество, взяла со столика какую-то книгу -- ее привлек черный матовый переплет -- уселась в кресло и с книгой в руках замерла... Из столовой доносился размеренный старческий хриплый голос Николая Михайловича, и Елена слушала и не понимала, как слушали и не понимали цветы в вазах, картины и старинные гравюры, развешанные по стенам, чудесные книги, разбросанные здесь в беспорядке, Шиллер и Шопенгауэр...

   -- Я знаю, -- донесся из гостиной голос Ивана, -- я знаю только один способ быстрой и верной наживы, но я к этому способу, папаша, не прибегну... А имение или закладные, как вы раньше предлагали, -- вздор, нестоящее дело.

   -- Какой же этот способ, Ваня?

   -- Ростовщичество...

   -- Ростовщичество! -- с презрением произнес Николай Михайлович. -- Это недостойно тебя.

   -- Почему недостойно, папаша? Я, если правду сказать, лично против ростовщичества ничего не имею и не презираю этого способа наживы. В действительности, любое дело, заводы, фабрики, эксплуатация имения, -- все эго есть не более как скрытое ростовщичество... Но если жить с людьми, то невольно приходится подражать им, лицемерить... Я и лицемерю и подражаю столько, сколько это нужно для моего спокойствия. Конечно, я отлично знаю, что займись я ростовщичеством, я мог бы при ничтожном риске наживать по двадцать четыре на сто, но... предрассудок, папаша. Я и смеюсь над предрассудками, но ничего не могу поделать...

   "А я бы на месте Ивана сделалась ростовщиком, -- вдруг будто кому-то сказала Елена... -- Ведь я не верю ни в человеческую правду, ни в его мораль... Я бы назло стала ростовщиком".

   И она спорила дальше...

   "Нет, я бы еще больше сделала, будь я мужчиной... Вы говорите: не убей, а я бы убила; вы говорите: не прелюбодействуй, а я бы прелюбодействовала. Почему нельзя убивать, красть, грешить, делать зло? Чем это ниже спасения чьей-нибудь жизни, или жертвы во имя кого-нибудь, когда и то и другое одинаково не оправдано?.."

   Она все еще продолжала спорить, все еще что-то доказывала, как услышала голос Ивана близко от себя:

   -- Ты уснула, дорогая моя, -- нежно говорил он. -- Я понимаю, как могли тебе надоесть наши споры...

   -- Разве я спала? -- удивилась она и никак не могла вспомнить, о чем думала все время.

   -- Да, как будто, -- ответил он и присел возле нее... -- Знаешь, Лена, -- сказал он серьезно, -- я хоть и разбил папашу на всех пунктах, а в сущности чувствую себя перед ним неправым, чувствую это внутренним ощущением... Старики знают какие-то тайны, которые нам, молодым, не дано постигнуть. В рассуждениях, например, в логике папаша слаб, а я чувствую, что он мог бы ответить мне настоящим, да не знает как. И ушел он огорченный, что не мог мне внушить своего, того, что знает его старческая мудрость... Идет он теперь с мамашей по улице, и вероятно, мучится и грустен... Я думаю, Леночка, когда мы постареем, то тоже какую-то тайну узнаем и так же тщетно будем умолять Колюшку и Бореньку, чтобы они нас послушали и сделали по-нашему...

   При мысли о старости оба растрогались... Они так же будут любить друг друга, как и теперь... Для посторонних Елена будет только старенькая, сморщенная женщина, он -- старичок, с палкой, покашливающий, а друг другу они будут приятны, как и сейчас, и даже, может быть, больше... Морщинистые лица, и кашель, и седина будут милыми, грустными, дорогими. Всегда они будут вместе... Дети разбредутся, и останутся они вдвоем уже навсегда...

   -- Время летит, летит, -- сказал со вздохом Иван. -- Нужно ловить каждую минуту и переживать ее ярко, чтобы потом не пришлось говорить с сожалением, -- вот то-то я пропустил в молодости, а этого не узнал... Ах, если бы можно было задержать время, чтобы подольше насладиться ощущением молодости, здоровья и любви к тебе, к звукам, к краскам, к мысли...

   "Значит, ничего, что я слушала глупости Глинского, и в этом нет ничего дурного, -- подумала Елена. -- И я хорошо сделала, что не отказала ему... Но как похожи, Боже мой, как похожи его руки на руки Ивана!"

   Иван встал, обнял Елену, жарко поцеловал ее в глаза, щеки, в шею, радуясь, что она такая красивая. Он говорил ей о своей любви и страдал оттого, что не хватало у него слов рассказать, как он чувствовал любовь к ней. И совсем хорошо сделалось, преобразилась действительность, когда они перешли в спальню, и она стала играть Моцарта.

   Он ходил по комнате, слушал и, ошеломленный, думал: "Как чуден Моцарт для влюбленной души... Вот я уже не один, мы оба -- одно, и не боюсь я ни разрушения, ни смерти. И так хорошо мне, что готов позвать смерть и в этом чувстве умереть!"

   -- День окончен, -- сказала Елена, все играя и повернув к нему голову. -- Еще один день... Надо, чтобы случилось неожиданное со мной, надо, чтобы оно потрясло меня...

   -- Зачем? -- удивился Иван.

   -- Надо, -- повторила она.

   Она счастлива и оттого безмерно томится, оттого неспокойна и, может быть, несчастна... Куда-то рвется ее душа... Она вся еще в десяти заповедях и потому ее счастье -- маленькое, неполное.

   -- А может быть, Иван, -- произнесла она, -- мое счастье -- только прозябание, тогда оно мне не нужно. Пусть сменит его несчастье...

   -- Десять заповедей, Иван, -- сказала она опять, все играя, -- убили человека, сделали его жизнь тесной, мелкой, серой, превратили человечество в кучу муравьев. Может быть, Иван, вся человеческая история с самого начала пошла ложным путем, криво... Может быть, первые философы, основатели религий, виновны в нашей жизни, потому что, вместо ликований, вместо великих мечтаний, великих борений и дел, человечество, восприняв их учение, заковалось в своем эгоизме и осталось с одними идеалами всяческой сытости.

   -- Это не я говорю, -- произнесла она, -- это говорит Моцарт... Послушай, как он стыдит людей, стыдит меня, тебя, как плачет по великому...

   -- Я не понимаю, что тебя взволновало, -- испуганно произнес Иван, взглянув Елене в глаза... -- Ты всегда молчишь, и, может быть, я тебя и не знаю по-настоящему. Расскажи мне, что в твоей душе? Я ко всему глух, кроме тебя. Я никого и ничего не люблю, никем не интересуюсь, кроме тебя. В жизни я, как хорошая машина, работаю исправно, но и равнодушен я ко всему, как машина. Для меня весь мир, это -- я и ты, -- и никого в нем, кроме нас, не существует. Скажи мне, что в твоей душе?

   -- Не знаю.

   Моцарт молчит... Они гуляют по комнате, обнявшись... Елена все еще как будто бы к чему-то прислушивается, необыкновенно взволнованная. Иван целует ее, ловит ее руки, целует, опять целует и говорит:

   -- Люблю тебя, люблю тебя.

   Елена таинственно улыбается. Зрачки ее расширены...

* * *

   Установилась весна, теплые солнечные дни, и каждому думалось, что за городом должно быть прекрасно... Из окон видно было, как с утра город погружался в солнечное золото и горел до самого заката. Над скромными зелеными куполами церквей целые дни летали голуби... По улицам ходили, толкались люди, по-весеннему одетые, передвигались коричневые тени, и Елене казалось, что если сесть в дрожки, то можно ехать, ехать без конца, до самой смерти.

   Часов в пять, -- уже солнце клонилось к закату, -- неожиданно явился Глинский... В тот четверг он не приехал, как обещал, и когда горничная назвала Елене его имя, она вдруг подумала: "А ведь я все время его ждала", и покраснела от своей мысли.

   Он вошел, свежий, в светло-сером, высокий, стройный, жизнерадостный, пахнувший воздухом и солнцем, как будто из другого мира. Руку он поцеловал ей выше кисти, и, не садясь, тотчас же, торопливо, чуждым этой квартире голосом, сказал:

   -- Я за вами, Елена Сергеевна. Поедем за город, первые ласточки появились.

   О ласточках он сказал так, будто все дело было в том, чтобы поехать их смотреть, -- и еще стал длинно объяснять, почему он не пришел в обещанный день.

   -- Что же мы будем за городом делать? -- не дослушав его объяснений, спросила Елена.

   -- Как что, -- странный вопрос! Буделл кататься, дышать воздухом...

   -- И я вдруг поеду? -- будто с недоумением спросила Елена и вопросительно посмотрела на себя в зеркало.

   -- В этом-то и вся прелесть, Елена Сергеевна, именно вдруг... Здесь дети, муж, будни, кухарка, а вы шаловливо, назло, взяли да исчезли... Послушайте же, ласточки прилетели!

   -- Да... ласточки, это приятно, но если бы вы были женаты, то так не говорили бы, -- возразила Елена.

   -- Елена Сергеевна, я никогда не женюсь, -- солгал он. -- Попробуйте оженить облачко. В жизни так много приятного, а мне и этот цветок хочется сорвать, и тот... Я, Елена Сергеевна, по правде говоря, и не понимаю, как могут мужчина и женщина сойтись серьезно навсегда.

   -- Вы странный человек, -- отозвалась она, -- и рассуждаете как ребенок.

   -- Нисколько... Подумайте, что выходит из прекрасной женщины после брака? Женщина-жена -- женщина без тайны, то есть смерть самого ценного, что нам дорого в человеке...

   -- Почему же вы остановились? Говорите до конца...

   -- Послушайте, Елена Сергеевна, -- сказал он каким-то другим голосом, заметив, что она побледнела и, как ему показалось, обиделась. -- Ведь все, что я сказал, не относится к вам. Вы, может быть, единственная, которая не подходит под общее правило. -- Эти слова он говорил всем женщинам и потому произносил их хорошо, с чувством, и в голосе его появилась убедительность... -- Только на вас замужество не оказало никакого влияния. Вы свежи, как девушка, чисты, и не обидно будет, если я прибавлю, что непорочны. Вы точно ласточка. Как это случилось, -- он с недоумением поднял высоко свои густейшие черные брови, -- не постигаю, но чувствую, что вы полны тайны, девичьего обаяния, и я... я кружусь подле вас, как зачарованный.

   Она слушала, не глядя на него. Руки у нее чуть дрожали, и когда он кончил, ей вдруг пришла мысль, что если бы Глинский снял манжеты, воротничок, галстук и светло-серый сюртучок с розой в петлице, то перед ней очутился бы высокий, с тонкой, длинной шеей и странными бровями незнакомый мужчина. -- Она, наверно, от страха закричала бы. Но вот он одет... и ничего! Говорит Бог знает что, а она спокойно выслушивает... Как это странно!

   И, подумав об этом, она про себя рассмеялась тому, что Глинский приезжает к ней, ухаживает, может быть, чего-то ждет от нее, между тем как в действительности она его презирает...

   "Какой он не чуткий, -- сказала она себе и улыбнулась, -- и все-таки я поеду с ним, потому что мне это интересно, чего-то нужно, и я сама не знаю чего".

   -- Как понять вашу улыбку? -- спрашивал Глинский, сделав наивные, как он полагал, нравящиеся женщинам, глаза.

   -- Угадайте...

   -- Едем же, едем, -- скользя по гостиной, весело и громко сказал Глинский, с радостью почувствовав вдруг, что этой улыбкой она сказала ему все: что согласна с его взглядами на семейную жизнь, рада его приезду, будет сидеть тихо и покорно, когда он за городом обнимет ее, и что даст целовать свои свежие, розовые губы и пахучие руки.

   -- Я пойду одеваться, Константин Сергеевич, -- сказала Елена. -- Ждите меня терпеливо. Тут книги, только не курите много, -- муж не курит, и ему будет неприятен запах табака. Вас это не стеснит?

   -- О, нисколько, -- ответил он, идя за ней. Она скрылась в соседней комнате, плотно притворив дверь за собой, а он сел в кресло и тотчас же, как бы назло закурил.

   Елена, очутившись в спальне, лихорадочно быстро начала одеваться... Перебирая платья, она вынула то, которое больше всего шло к ней, и удивилась.