Цена бессмертия

— Снега, должно быть, по пояс, — сказал капитан.

— Это надо учесть. А также ночное время суток.

— Тепловые мишени, — предложил прапорщик, — и поджечь что-нибудь. Люблю, когда что-нибудь горит.

— Не помешает, — согласился майор. — Для отвлечения внимания. Но главное — вывести из строя электронику, раз уж на неё делается упор. Она должна стать помехой. Для них, разумеется, ещё вопросы есть? Можете не блестеть глазками, лейтенант Рубцова, вас я туда все равно не возьму. Это вам не джунгли, мороз двадцать градусов. Не прощу себе, если замерзнет такой ценный специалист.

— Спецкостюм с подогревом, — шутливо предложил Ларькин.

— И получится ещё одна тепловая мишень, — подхватил майор. — Спецкостюм, конечно, нужен. Но другой. Отнюдь без подогрева. Нет больше вопросов? Приступайте к работе.

Большаков для вида посидел в компьютерном центре с полчасика, а потом вернулся в кабинет Борисова и доложил о результатах проделанной в воскресенье работы. Не закладывать же, в самом деле, Ахмерова. Майор посмотрел недоверчиво, но он уже привык к быстродействию Ильи и, поразмыслив, не стал приказывать ему продолжать рискованные невозможно, бесполезные попытки компьютерного взлома. Вместо этого он приказал старлею выехать на место тренировок противника вместе с прапорщиком Ахмеровым и продолжить разведку радиоэлектронными средствами.

Покинуть грасовский гараж можно было только через проходной двор. Через полчаса старомодная «Победа», начиненная приборами электронной разведки, уже петляла в тесных подворотнях, а ещё через полчаса была на северо-западной окраине Москвы, двигаясь дальше в том же направлении. Ренат затянул свою дорожную песню про глаза любимой девушки, Большаков невольно стал вспоминать утренний разговор с Ириной. Ахмеров не мешал ему думать, потому что пел по-татарски.

Сразу после совещания Рубцова зашла к Илье в «бункер» и, как и обещала, вернула ему стихи. Но сразу не удалилась. Уставив на него лукавые карие глазищи, спросила:

— Тебя же интересует мое мнение. Почему же ты не спросишь?

— Потому что я его, в общих чертах, знаю.

— Тогда ты знаешь, что отношение к твоим стихам у меня сложное. Почему тебя не интересует, какой вариант ответа я выберу после твоего вопроса?

Большаков помедлил.

— Я так понимаю, это будет зависеть от того, как я спрошу?

Ирина кокетливо повела плечиком, что должно было означать согласие.

— Ну, хорошо, как ты их оцениваешь… с литературной точки зрения? — спросил Илья, приготавливаясь к самому худшему.

— Ах, с литературной? — хищно улыбнулась Рубцова. — С литературной эта штука будет посильнее фаустпатрона. Стихи несколько однообразны. Все написаны пятистопным или четырехстопным ямбом. Те, что четырехстопным, чуть получше. Ну а все метафоры и сравнения какие-то... техногенного характера. Вот эта, например... Начиная с самой первой строки: «Её душа — чувствительный локатор». Я уж не говорю о следующей: «Ничто вас от рентгена не спасет».

Она резко сменила тон, уловив состояние Ильи.

— Конечно, я понимаю, что тебе трудно было подобрать нужное слово для нашего с тобой опыта. Может быть, подходящих слов и нет ещё в языке... Но это понимаю я, да и то — вспоминая и частично входя в то состояние. Но если читать слова... Неужели ты не видишь, что это смешно? Эмоционально, да, но очень смешно. Почему тебе изменяет твое замечательное чувство юмора?

— Может быть, это не оно мне... — криво улыбнулся Большаков. — Может, это я ему изменяю. С каким-нибудь другим чувством.

Рубцова улыбнулась:

— Да, вижу, что оно тебе верно.

— Ну что ж... — Илья сгреб свои листочки. — Как говорят современные школьницы: «Спасибо, дяденька. Было больно, но приятно».

— Нарочно дразнишься?

— Нечаянно, шучу.

Когда за Ириной закрылась дверь, Большаков взял злополучное стихотворение, прочитал шепотом вторую строку: «Ничто вас от рентгена не спасёт…» После этого он долго трясся от беззвучного смеха, потом ещё дольше сидел, оцепеневший, уставившись перед собой. Потом встрепенулся, посмотрел на часы и отправился на доклад к майору.

Вспомнив теперь в деталях всю эту сцену, он не рассмеялся, однако, а разозлился, да так, что изо всех Сил стукнул кулаком в лобовое стекло «Победы». Сил оказалось не так уж много, да и стекло было непростым. Только кулак отбил. Тем не менее Ахмеров, покосившись на него, укоризненно сказал:

— Ирина, конечно, интересная женщина, но зачем машину ломать?

Помолчав немного, он запел другую песню — о том, как компания хороших друзей делает дальнюю дорогу короткой.

***

Большаков был слишком далеко, чтобы уловить разговор, происходивший в это время в кабинете у Борисова.

— Они точно на достаточном удалении? — вполголоса спросил майор, словно Ирина и Илья были в смежной комнате и могли их услышать.

— Если верить Ренатовым приборам, опасаться нечего.

— Где Рубцова?

— Дома. Вы все ещё в чем-то её подозреваете?

— Не в том дело. Вполне допускаю, что сознательно она уже давно работает на нас, а не на Лесника. Вопрос в том, какую роль она выполняет в группе бессознательно. Тебе не кажется, что ГРАС разваливается? Может быть, в этом и состоит её — не задание, а, скажем, — функция?

— Группа-то работоспособна, а вот если говорить об Илье...

— А если говорить о тебе? Ты себя со стороны видишь хоть немного? По-моему, она тобой управляет.

— Временами, кажется, да, — признался капитан. — В отличие от вас, я не защищен от зомбирования. А в отличие от Ильи, у меня не настолько сложное структурированное подсознание. Меня легче взять под контроль. Для него я придумал способ защиты, а для себя не могу.

— Сбываются наши самые мрачные предчувствия. Вместо работы приходится заниматься всякой херней, — майор, сопя, побарабанил пальцами по пачке сигарет. — Разбираться в личных отношениях. Но если ты не контролируешь ситуацию, ты хоть как-то её отслеживаешь? Что там творится между ними?

— Да всё то же. Любятся и ссорятся, но он к ней со всею душой, а она не знает, как освободить его от этого чувства, да и самой от Ильи освободиться. Вряд ли она способна ему адекватно ответить. Точнее сказать не могу — они как два высотных здания, стоят окно в окно и общаются на всех этажах, а я отслеживаю только нижние три. Черт их знает, что они там выше творят.

— Меня беспокоит Илья. Службу он пока не забывает, но... В любой момент, боюсь, может отколоть номер. Я вообще не ожидал от него. Казалось, такой… плейбой. Точно говоришь, он на себя руки не наложит?

— Исключено. Коэффициент тяги к смерти ничтожный. Жить он собирается долго.

— А может быть, мы с тобой неправильно распределили обязанности? Может, тебе лучше за ним присматривать, а мне — за Рубцовой?

— Надо учесть то, как она к вам относится. Как к отцу родному. А ко мне — чисто физиологическое влечение. Если вы чуть ближе с ней начнете общаться, она в вас влюбится. Вам это нужно?

— Боюсь, риск потерять Илью возрастет. Уволится к чертовой матери. А они мне оба нужны. Черт, такие кадры — и такая беда. Любовь, мать их!.. — с чувством произнес Борисов и, закурив, проворчал негромко: — Ещё как плюют-то друг другу в самую душу...

Он вдруг замолчал, словно одернул себя. Но Ларькину сказанного было достаточно, чтобы понять: майор знает больше, чем на первый взгляд кажется. Капитан внимательно посмотрел на начальника, но спрашивать про источники осведомленности не стал.

— Что им надо? Они не могут не издеваться друг над другом?

— Ей нужно, чтобы он её разлюбил. Ему нужно, чтобы она его полюбила.

— Опять двадцать пять. Какого черта? Доступ к телу Илья имеет.

— Он не имеет возможности обмануться. Хотя бы на несколько часов довольствоваться своей фантазией — выдуманной, любящей Рубцовой. Он всё время видит её настоящее отношение. Не то чтобы прохладное, но не такое теплое, как ему хотелось бы. Он понял, что она просто дала ему поиграть своим телом. Может, вышло в результате даже хуже. Они же постоянно сканируют друг друга... Даже зомбируют, состязаются в этом, но тут я уже не достаю, до меня только отголоски долетают.

— Отголоски и до меня долетают, — заметил Борисов. — Твои предложения?

— Оставить всё, как есть, — Ларькин был спокоен, несмотря на то, что ситуацию не удавалось поставить под контроль. Он был прекрасным профессионалом во многих сферах, но осознавал ограниченность своих возможностей и принимал её без самобичевания.

— Лучше мы все равно ничего не придумаем, — продолжал капитан. — Нужно учесть и состояние Иришкиной психики. Илья её уже достал. Они же и во сне друг друга донимают. Если мне, например, отдалиться от неё сейчас, она может начать искать опору где-нибудь на стороне. Тем более что моё отдаление она воспримет как наказание с вашей стороны.

— Не понял... Она знает, почему ты с ней?.. И как она к этому относится?

— Благодарна за проявленную с вашей стороны заботу, — терпеливо, с неизменной иронией доложил Виталий.

Борисов поперхнулся дымом и, прокашлявшись, сказал:

— Оставим всё, как есть, и подождем.

***

К полигону «терминаторов» они не стали подъезжать близко. Выбрав на шоссе подходящий пригорок в двадцати километрах отточки, «сломались», расставили на дороге знаки, мол, чинимся, и чуть меньше часа изучали характер электромагнитных сигналов, долетавших из занесенной снегом долины. Передачи были закодированы, промодулированы хитрым образом не только по амплитуде, но и по частоте, да к тому же сжаты до длительности в одну сотую долю секунды. Бортовой компьютер «Победы» был не в состоянии их расшифровать, но перед грасовцами и не стояла такая задача. Им нужно было всего лишь зафиксировать по возможности все частоты, на которых велись передачи, и придумать средство подавления этих сигналов. Кроме того, Большаков лелеял надежду вывести из строя компьютерные системы противника. Сделать это без «Вампира» было невозможно. «Дома съём», — несколько раз повторил Большаков, следя за тем, как аппаратура старательно записывает все сигналы.

— Думаешь, нас не засекли? — спросил Ренат, когда они возвращались обратно.

— Могли. Ну и что? Законное любопытство с нашей стороны. Могли только приберечь пару резервных частот, не пользоваться ими сегодня. Но мы и так зафиксировали пять, уже хорошо. Я могу определить тип системы, а заготовки программ у меня уже имеются. И тебе есть от чего оттолкнуться...

***

Самих испытаний Большаков, естественно, не увидел. Даже видеозапись, которую Ренат в качестве арбитра сделал на полигоне где-то под Ярославлем, не давала четкого представления о том, что там произошло. Пришлось довольствоваться рассказом прапорщика и его комментариями к фильму, который он показал Илье в ту же среду, ему первому.

— Эксклюзивный показ, — с гордостью произнес он трудное иностранное слово.

Вначале экран был залит сплошной чернотой, светились только показания электронных часов по углам экрана: дата 22.12.1999 и время 03.00. Казалось, камера не работает, но потом откуда-то слева выплыл коренастый человечек в тулупе, с повязкой, на которой угадывалась надпись «посредник». Он был виден в отражавшемся от снега свете маленького фонарика, который держал в руке. Лицо его было красным, видимо, не только от мороза, но и от того, что он незадолго перед этим принял «для сугреву». Человечек приветственно поднял руку.

— Между прочим, полковник, — сказал Ренат. — Хороший мужик.

— В смысле, не мешал работать? — усмехнулся Большаков.

Голос Рената послышался из видеомагнитофона.

«Я включу фару на снегоходе, — говорил прапорщик, — передайте им, чтобы они мне обмундирование не пачкали своими шариками». Полковник согласно кивнул и вытащил из-за пазухи рацию. Камера опять уставилась в темноту, затем впереди вспыхнул расплывшийся по равнине круг света. Очевидно, Ахмеров оседлал снегоход. Стали видны сугробы да кое-где запорошенные снегом березки.

— А где майор? — спросил Илья.

— А он сразу вперед пошел. Две минуты уже прошло, он где-нибудь метрах в ста, а может, и дальше. Жаль, не захотел сняться перед стартом. Суеверный. В конце увидишь. Такой ихтиандр, серебристый весь, только очки темнеют.

Затарахтел снегоход, и светлое пятно запрыгало по сугробам, потом остановилось. Вдруг послышался негромкий хлопок — и стало гораздо светлее, словно за спиной у Рената зажглось огромное пламя. Большаков знал, что так оно и было.

— Это наше. А сейчас увидишь, что они придумали. Тут я на инфракрасные лучи перешел.

Невидимый до той поры горизонт озарился фантастическим мерцающим сиянием.

— Понял? Они тоже своих замаскировали. Инфракрасные излучатели по всему фронту плюс система рассеивания лучей. Дети маршала Жукова. Что-нибудь видишь? А они уже близко. А сейчас будет видно нашу сторону. Дешево, но тоже неплохо.

Экран залился сиянием горевшей на огромных жестяных противнях жидкости. Ярких пятен Илья насчитал гораздо больше, чем было изготовлено тепловых мишеней.

— Мы ещё несколько отражателей приладили к деревьям, — объяснил Ренат. — Красиво, правда? Мы их не видим, они нас не видят. У них темно, у нас светло.

— Как же майор их нашел?

— По звуку. У них такие классные мотосани, типа волокуши, знаешь? Я потом посмотрел, мне понравилось. Ручной пулемет впереди со всеми наворотами... Стоп, вот тут я вырубил им три основных частоты. Или раньше...

Сугробы медленно двигались навстречу: прапорщик бесцельно ехал вперед. Светлое пятно от фары, почти неразличимое на фоне ярких бликов пламени, постепенно стало прорисовываться на снегу.

— Но они молодцы, сразу переключились на резервные частоты. Когда я услышал, что началась заварушка, я им и эти частоты вырубил. В это время, наверное, и твой вирус включился.

— Это не вирус, — поправил его Илья. — Вирусы размножаются, а эта программа не размножается.

— Всё равно — бацилла.

Послышались необычно тихие звуки выстрелов, снегоход вильнул чуть вправо и устремился куда-то более целенаправленно. Доносились неразборчивые крики, затем совсем рядом оглушительно заорал Ахмеров: «А ты молчи, раз убитый! Не хрен всем докладывать!» Его поддержал дребезжащий голос неподалеку: «Прекратите разговоры! Нарушителям правил учений будет защитано поражение!»

— А это кто? Полковник?

— Ага, он на заднем сиденье.

В свете фары показался человек, обвешанный приборами, учебными гранатами и прочим снаряжением. Под утепленным обмундированием угадывался бронежилет, на голове красовался большой полупрозрачный шлем с установленными возле глаз дисплеями и камерами.

— Ого, это какая должна быть шея у «солдата будущего»? — присвистнул Илья.

— Тренированная, — отозвался Ренат.

Проваливаясь в снег «по самое не хочу», человек двигался к снегоходу и расстегивал пряжки шлема. Стрельба продолжалась. Теперь она была слышнее, но быстро затихала, словно удаляясь. Камера шарила из стороны в сторону, но кроме феерического инфракрасного сияния, ничего не было видно. Потом камера опустилась вниз, поближе к «убитому», и стало видно, как он выгребает из-за шиворота кроваво-красную кашицу. Доносилась невнятная матерщина.

— Это Борисов ему шарик туда затолкал? — догадался Большаков.

— Ага, ну и снега немножко, скорее всего, не нарочно. А может... Черт его знает, он ведь тоже приколист, не хуже тебя.

— На то он и начальник, — обиженно ответил Илья.

«Солдат третьего тысячелетия», наконец, достал из-за пазухи красящий шарик. «Убит. Наповал, — констатировал сорванный голос посредника. — Выходите по нашему следу на ту сторону». Снегоход двинулся дальше, остановившись ненадолго возле воронки разворошенного снега.

— Майор захватил один тобоган, — объяснял Ренат. — Управлять движком оказалось просто. Стрелять сложнее, но ты же его знаешь... у Борисова и табуретка выстрелит. Система управления у них к тому времени уже накрылась. Он сейчас ведет их за собой, как стадо, к ихнему штабу. И мочит по одному: Вот эта красота вдоль горизонта теперь работает на него, они даже не догадались её вырубить. А может, догадались, но не смогли, у них там всё к черту полетело. Но только майора всё равно убили, на самом финише. Десятого, командира группы, Яковлев оставил у штаба, и тот подо-рвал себя гранатой вместе с Борисовым.

— Герой... А что, Седьмой сам руководил боем?

— Ага. Это же его проект.

— Не завидую я ему.

— Да нет, все довольны. Активных сил у атакующей стороны не осталось. Посредники засчитали «ничью». Победила дружба.