Остров

— Из богадельни, — произносит Сережа.

— Какие же вы злые! — начинает подыматься из-за стола Катя. — Никого вам не жалко.

— Катя, не надо, — просит Анна.

— Мамочка, ну как не надо: они ведь зверенышами растут. Откуда в детях столько жестокости?

В это время Дима, спиной ко всем, а лицом поворотясь к Софье, беззвучно, но ясно шевеля губами, обозначает: «В Воронеж!» — и манит пальцем. Старуха, пособляя руками, встает со стула.

— Куда ты, тетя Соня?

— Вернусь в Воронеж. Кто-нибудь из наших да остауся, — поджимает губы Софья.

— Если бог решит наказать, первым он отнимет разум, — берет старуху за руки Анна. — Твои же все — умерли.

— Как умерли?

— Ну, ты что, забыла? Тетя Маша умерла от рака в год твоего переезда к нам. Оля — от работ. Под немцами. Алеша — от разрыва сердца. Перед войной. Шура тоже в доме для престарелых — от воспаления легких. Володя — еще студентом. Отравился.

— Воуодя не отравиуся. Он умер от сердца, — подымает глаза Софья.

— Ну?! Вспомнила?

— А остальные? Нас же быуо десять, — тужится нащупать нить памяти старуха.

— Ваня, когда остался по вине ненавидящего его латиниста на третий год в классе, бросился под поезд. Лида умерла от рака в доме для престарелых. Нина — от тифа.

— Как от тифа? У нас никто не умерау от тифа. От воспаления легких.

— И это помнишь. А Петр — отец мой — утонул. Все.

— А мама?

— Чья мама?

— Моя.

— Ну, так она еще до войны умерла.

— Мамочка умеруа! — Софья плачет.

Софья Алексеевна учиняет побеги. Утром, захватив необходимый ей предмет — ночной горшок, старуха, крадучись, покидает квартиру. Первое бегство пресекла дворник Тоня. Узрев Осталову, осторожно ступающую на опухшие ноги, она приблизилась. Горбатая, дворник пришлась учительнице ниже локтей, и, поскольку глухая Софья не реагировала на оклики, Тоня зашла спереди.

— Вы куда в такую рань? Пять часов.

Недовольная препятствием коротышки, но верная своей любви к детям, старуха наклонилась:

— Девчоночка, ты почему не в гимназии?

— Вы куда идете? С горшком?! — только сейчас опознала предмет дворник.

— Ты, девчоночка, поди, еще неграмотная? А что у тебя в ранце? — потянулась к заплечной ноше Осталова.

— Да какая же я девчоночка?! Я — старший техник! Ишь, ухватилась! Пусти!

— Так себя вести — неприлично, — объявила Софья. — Я старый человек. Учительница. Всю жизнь учу. А ты — вырываешься. Ну, хорошо. У тебя там, наверное, одни двойки. Давай я тебе стихи почитаю.

— Да ты, голубушка, придурошная. Из третьего номера, кажись. Идем-ка, — ухватилась за рукав кофты дворник.

— Да разве можно так? Невоспитанная! — возмущенно выдернула руку Софья. — Ты скажи: «Мне надо по-мауому». Ну, скорей! — Осталова раскрыла емкость и протянула Тоне.

— Ну, что ты будешь делать?! Нет! Нет! — закричала дворник.

— Что — нет? — расслышала учительница. — Стесняешься? Вот дурочка. Ты же — маленькая. Ребенок. Ну уадно. Идем наверх, я тебя пущу в уборную.

Они вошли в парадную. По дороге Осталова объясняла, как пройти в Воронеж, — руководство, данное ей Димой.

— Вначале — по нашей улице. Потом — налево, переууком, вдоль озера и — Воронеж.

— Хорошо, хорошо! — громко соглашалась горбунья.

— Тише! Какая ты невоспитанная, — удивлялась Осталова. — Ты, наверное, из простых.

Задолго до выдачи пенсии ожидает свое пособие Софья Алексеевна. В день, когда должна явиться разносчица, старуха не может найти себе места. «Ну, что же она?! Неужели воровка?» Братья Осталовы подкрадываются к Софье и чеканят в ухо:

— Варвара — деревенщина, деньги твои сперла!

— Что же за безобразие? — подымается учительница. — Я всю жизнь работауа, учиуа, а она деньги за меня будет поуучать и конфеты себе покупать.

И, уже барабаня в дверь соседке:

— Отдай сейчас же мою пенсию!

— Заберите свою сумасшедшую! — орет, отстранив от дверей Софью, Варвара.

— Что ж ты старушку обокрала? — высовывает голову и снова скрывается в ванной Сережа.

— Ай-я-яй! Ведь зачтется! — грозит пальцем из уборной Дима, а закрывшись, завершает свои слова трубными звуками.

— Развели сумасшедших! — носится из комнаты в кухню, из кухни — на лестничную площадку и назад Варвара.

— Сонечка, пенсию еще не приносили, — выходит из комнаты Мариана Олафовна.

— Значит, она у меня за минувший месяц утянууа, — догадывается Софья. — Мне сейчас люди сказали.

— Провокаторы! — мчится на лестницу Варвара.

— Чертова кукла! — в сердцах кричит Анна. — Дашь ты нам спать сегодня? Мне — в шесть вставать. Ребятам — в восемь.

— Не кричи, Аня. Я с тобой не ругаюсь. Мне необходимо уйти. Подумай сама: у меня все брошено — и гимназия, и имение. Как без меня Шура и Лида со всем управятся?

— Ладно, иди. Бог с тобой! К Лиде, к Шуре! Иди! — распахивает дверь Анна.

— Сонечка, куда ты? Ночь, — оказывается в дверях Мариана Олафовна.

— Мама. Пятый раз. Я не в силах больше. Никто не может уснуть, — плачет Анна.

Братья тем временем, затаившись под одеялами, боятся лопнуть от распирающего их смеха. Софью достаточно поманить пальцем, чтобы она начала сборы в Воронеж.

— Успокойся. Давай я с ней посижу, — предлагает Мариана. — Ложись.

Дочка укладывается. Мариана усаживается напротив. «Спи». Учительница забирается под одеяло. Глаза ее обращены в пространство. Блуждают. Вот падают они на лица мальчиков. Ребята сигналят старухе руками. Софья помнит уговор «бежать вместе», и, видя, что братья подымают подушку и передают ее друг другу, старуха выкарабкивается из раскладушки. Мариана ее укладывает. Так — восемь раз в течение часа. «Сонечка, я тебя поколочу», — трясет кулаками Мариана. «Мама, иди спать. Я — посижу. Мне теперь все равно не ложиться», — подымается Анна.

После еды Софья Алексеевна стремится в уборную. Возвратясь в комнату, забывает, что питалась уже, и снова трапезничает. «Проходиуа весь день гоуодная», — резюмирует старуха, укладываясь спать.

Замечая, что Софья направляется в туалет, братья ее опережают. Сережа забегает в уборную, Дима — в ванную. Старуха дергает ручку двери. Ковыляет к ванной, но и туда, оказывается, не попасть. «Кому ж это никак не вылезти?» — удаляется голос Софьи. Хохоча, мальчики высовываются из убежищ и прячутся в момент выхода из своей комнаты Невенчанной. Анастасия Николаевна, аккомпанируя ходьбе стенокардическим придыханием, щупает плоскость двери, ожидая ручку. Потряхивает. Щелкает задвижкой. «Хе-хе-хе», — не радостно, словно знает, что кто-то шутит. Теперь — Мариана Олафовна, внимая просьбе Невенчанной, стремится к уборной. Короткая дробь в дверь: «Очередь!»

Софья Алексеевна испражняется, сидя на стуле, а то и на ходу (птица?). Испачканные штаны она запихивает куда придется. В кучу вещей на диване. Или в ящик буфета. Порой из нее льется или сыплется прямо на пол, что смущает гостей или заказчиков Анны Петровны.

Тетя Соня пьет утром чай. Готовит себе бутерброды. Булка. Масло. Сверху — сахар. Сыплется он ей на колени. На пол. Фред выдвигает из-под стола морду. Слизывает песок, выгнув шею. Нагибает голову. Сметает с полу сахар.

Как черепаха шланг одуванчика, зажимает челюстями кусок булки, и вертит головой, и кивает, пока не откусит. Чавкает. Шумно глотает чай. Неприятно мне это. Противно. Вскакиваю из-под одеяла. Два шага к столу. Бью Тату по щекам несколькими ударами. Быстро. Как ребенок, замирает она вначале, храня полуулыбку созерцания окон дома напротив. Деревьев. Начинает хныкать. «Заткнись!» — ору и заношу руку. Смолкает и поджимает губы. Но вдруг: «Как не стыдно? Старого человека. Учительницу!» — «Ну!!!» — придвигаю к ее глазам кулак.

XIII

Прическа — смысл моей жизни. По утрам трачу около часа на расчесывание и укладку волос и потом еще какое-то время плаваю по зеркалу, позируя и умиляясь самому себе. В течение дня не оставляю без внимания ни одного зеркала, но, видя в каждом одно и то же лицо, с одной и той же прической, неутомимо ищу встречи с новым своим отражением и радуюсь этой встрече.

Живу фантазиями. Громозжу из них колоссальные конструкции, в которых — счастье и горе, борьба и смерть, — смерть в конце каждой композиции из грез. Мечтаю жить только двадцать лет, но до того времени создать столько, сколько не сотворила бы целая армия гениев, а за все свои совершенства отдать жизнь оставшуюся. Непрожитую. Хочу не превзойденной ни одним человеком физической силы. Хочу обрести красоту, никому не дарованную. Мечтаю и ухожу, ухожу в созерцаемые воображением миры, живу в них, забываю реальность, не помню своих сверстников, унижающих меня, и учителей, выставляющих меня бессменным посмешищем. Сама жизнь выталкивает меня в призрачный мир. Даже лицо мое становится загадочным. Никто меня не понимает! Бог мой, как хочется мне стать самым одаренным композитором или художником, и, уходя все дальше в иллюзии грядущей гениальности, я стеснительно-задумчиво опускаю глаза.

В классе меня любят. В восьмилетке мне здорово доставалось, а здесь, в девятом, ребята почувствовали себя взрослыми и не размениваются на угнетение одноклассников, разве что стрельнут пятнарик или дадут по морде из-за девчонки. Меня это вполне устраивает. Я даже нахальничаю с ребятами, особенно с пришедшими со мной из восьмой школы. К тому же во всей школе наибольшим авторитетом пользуется Кулаков. Он — чемпион города по боксу, и всем просто страшно представить, что будет, если эта орясина ударит. Словно орнамент медный — губы всегда в полуулыбке превосходства. Нос — как из крупнозернистого гранита. Ничем, кажется, не прошибешь этого лица. А меня Кулаков на перемене водит за ручку, и благодаря этому я живу при Ване, как шут при короле. И все восхищаются моим остроумием и карикатурами на учителей и ребят, хотя относятся ко мне как к ребенку, попавшему в круг взрослых и удивляющему своими дарованиями.

Я не люблю никого. С детства осталось слово «мать». Всегда говорили, что мать — самое святое и важное. Я не могу сказать: я люблю мать, — не могу! А друзья? Елозин? Пожалуй, да. Подружился с ним в седьмом классе, когда он, чуть ли не в третий раз, остался на «второй год». Говорили о нем разное. И много дурного. Первое время он мне очень не нравился. Да и класс его встретил неприветливо — как обычно встречают пришельцев: любопытство и желание подчинить, не дать выйти в личности в коллективе. Как с ним сошелся, сам не заметил. Меня стало тянуть к Андрею. Он добр ко мне, ласков. Мне нравится, не скрою, то, как Елозин исповедуется в своих приключениях с девчонками, льстит, когда он нахваливает мою внешность. По характеру мы — разные. Андрей очень ясно представляет картину своего будущего и четко его планирует, хотя планы его меняются, но перспектива роста остается та же. Я живу сегодняшним днем. Не знаю заранее, что буду делать завтра, а назавтра не могу вспомнить, чем занимался вчера. Вообще мне кажется, что все для меня уже в прошлом, будто кто-то прожил мою жизнь до моего рождения, а происходящее — будничное повторение. Учеба. Она настолько не интересует, что и не вспоминал бы о ней. За первую четверть одна четверка — по поведению. Каждый день опаздываю. С последних уроков линяю. Мать примирилась с тем, что моя успеваемость ее никогда не порадует.

Встречаясь с Андреем, я нахожу выход всему тому, чем не делюсь ни с матерью, ни с братом — ни с кем. Мы проводим много времени в беседах. Чаще говорит Елозин. И все его рассказы сводятся к сексуальным историям. Слушая его, испытываю два чувства: одно — сладкое, от представления себя на месте Андрея, другое — злость на друга, познавшего столь много и еще говорящего об этом чересчур неопрятно. Ненавижу его порой. Глаза узкие, зубы наросли друг на друга и делают улыбку волчьей. Иногда мне, возбужденному его рассказами, тоже охота что-нибудь выдать, и я сочиняю, пытаясь угадать, как все действительно бывает, но, забредая все дальше, спотыкаюсь, скатываюсь куда-то, признаюсь в своем вымысле.

Однажды Андрей спросил меня, хочу ли я иметь ребенка. Сказал — да. Действительно, хочу иметь ребенка и именно сейчас, пока молод, растить его, воспитывать. Елозин надо мной посмеялся, сказал, вначале необходимо «встать на ноги», а потом «почковаться», и то, что я рассуждаю, как женщина, да еще неопытная. Мы шли с ним тогда на день рождения Сладенцовой, и на набережной, у памятника Крузенштерну, нас уже ждали ребята.

Нас собралось восемь: четыре девчонки — все из седьмого класса, из нашего — Кулаков, Хлопотов и мы. У Хлопотова на лбу возрастные невыводимые прыщи, он их бережно скрывает не мытыми давно волосами. Полные губы и широкоформатные глаза делают лицо открытым. А что ему скрывать?

Мы сразу отправились в гастроном. Сложились и взяли восемь бутылок портвейна, килограмм закусочной и две буханки черного, а у Сладенцовой был торт и авоська яблок. Она — моя девчонка, и вот ребята решили отметить Ленкину годовщину.

Мы гадали, куда пойти. Горлова сказала, что она получила двухкомнатную квартиру в Гавани. Там нет мебели, но электричество и вода подключены. Двинулись к ней. Когда топтались на площадке, Людка сообщила, что ключей у нее нет. Ваня даже обрадовался, подтянулся, расправил плечи и, без разбега, вдарил по двери ногой. Она распахнулась. Мы с воплями затолкались, и через мгновение Хлопотов уже врубил магнитофон, все быстренько выпили, и начались танцы. Кирилл пьянеет мгновенно. Я спросил его, зачем он пьет. Хлопотов ответил, что объяснить это трудно. Что он получает от выпивки? Во-первых, «добавочную» смелость, во-вторых, удовольствие от опьянения, в-третьих, желание вести откровенные разговоры. Лицо его стало похожим на кулак.

Мы присоединились к танцующим. Я обнял Ленку, и мы закачались. Нас задевали, Кулаков под рок вальсировал с Горловой. Елозин тискал в лоджии Мамлееву. Минаева в одиночестве безумствовала, топоча и растрепывая себе руками волосы.

Меня удивляет, как ребята умудряются прилично учиться. Они же больше меня болтаются по городу или сидят у кого-нибудь, и времени у них, по-моему, хватает только на то, чтобы принять ванну после дневных скитаний.

Я пришел к понятию «ванная», потому что Сладенцова из нее не выходила уже долго, а я выплясывал с Минаевой. Оставив Верку, я постучал в ванную. Ответа не было. Тихо попросил открыть, но, крикни я во все горло, меня бы никто из ребят, оглушенных динамиками, не услышал. Ленка открыла дверь, впустила меня и снова заперла. Лицо ее было заплакано. На глазах расплылась тушь. Она была смешная. Неуверенно спросил ее, что произошло. Она сказала, что видела, как вчера у нее дома, на кухне, я целовал Минаеву. Я удивился: она же сама просила, чтобы я развеселил Верку, которая действительно была очень скучная. «Я знаю, я все знаю», — заревела.

Я познакомился со Сладенцовой месяц назад. Она позвонила мне и долго себя не называла. Потом сказала, что из седьмого класса, а телефон и вообще все обо мне узнала из медкарты. Захотела со мной встретиться. Сказала, что у нее есть подруга — Нина, которая жаждет познакомиться с Андреем. Мамлеева мне понравилась. Она симпатичная. Хотя к старости, наверное, у нее образуется зоб.

Через полчаса мы уже блуждали под ручку по набережной. Через неделю собрались у Елозина. Ребят собралось много. Вообще получилось так, что все девчонки из седьмого класса перезнакомились с девятиклассниками, а начало этому положила Сладенцова. Я-то в нее, конечно, не влюбился. Да и что в ней? Грудь ее меня захватывает, когда касаюсь ее во время поцелуя. Я, собственно, и хочу от нее только одного. Жду.

Я убеждал Сладенцову успокоиться, пойти со мной потанцевать. Музыка — обалденная. Ленка объявила, что набьет Минаевой морду. Я заметил, что она, видать, хватила лишку. Ленка приходит в себя сразу, как только я начинаю над ней подтрунивать. И сейчас она засопела, умыла быстро лицо, размахнулась им чуть не в самое зеркало, подвела глаза и «стала человеком». С холодом, дающим надежду на примирение, позвала меня в комнату. Общество танцевало, и мы врезались в тела, замахали, заорали и ушли в иное измерение, отдавшись музыке.

Музыка. Та, что нравится, мгновенно переполняет меня энергией. Кажется, сейчас взлечу, только сделаю усилие. Ни к кому не испытываю зла в эти мгновения. Жизнь всех людей становится мне понятной. Поступки — оправданными. Чудится мне человек: любовь и понимание. Где-то близко он. Рядом. Где же? Хочется что-то совершить. Выразить себя. Танцую.

«Не устраивайте концерт для улицы. Не всем хочется слушать ваше злозвучие, — врывается бабушка. — Да сделай же потише — я не понимаю слов!» Это — мне, улыбке моей, мне, голоса бабушкиного не слышащему. Как объяснить тебе, бабушка, мне, с тобой неоткровенному, тоску свою, желание выразить ее. Разделить. Кто-то слышит музыку и (вдруг?!) испытает то же, что я, словами не выразимое.

«Здравствуй, заинька!» — услышал я ее радостный голос. Позвонила! Я очень ждал Ленкиного звонка. Именно сегодня. Сегодня — или никогда! Сразу пригласил ее в гости. «А твоя мама?» — «С ума сошла! При чем тут! Где ты?» — «Звоню от дома». — «Иди ко мне, я тебя встречу». И вот она нагло-доверчиво вышагивает мне навстречу. Улыбается. Она — часть меня? Нет! Но так считаю я. А она? Не думает ли, что я уже весь ее, не считает ли каждый поцелуй клятвой любви?

Она сказала, чтоб я не сходил с ума, когда брал две бутылки розового. Когда пришли ко мне, я поставил бутылки на стол, достал стаканы, выложил из пальто сигареты и спички. Ленка не хотела пить. Она вообще этого не любит. Долго уговаривал ее. Отказывалась, говорила, мама будет сердиться, но потом согласилась, только не больше, чем на один стакан. Выпили. Сидели долго молча. Потом, как всегда внезапно, я подошел к Сладенцовой и поцеловал ее. Спросила, люблю ли ее? Молчу. Не могу сказать, что люблю, — не искренне, а что не люблю — так разве скажешь?

Ленка сказала, знает, что не люблю ее, что не нужна мне, что некрасивая, что у меня до нее были. А я совсем обнаглел, и она застонала: «Я же забеременею — меня мать выгонит». Я успокаивал ее, что будет жить у нас. «Мне же больно». И — замолчала. Словно потеряла сознание, а я вдруг спохватился и отпустил ее: что же я мог, могу еще натворить? Ленка лежала с закрытыми глазами. Я поцеловал ее. Попросил прощения. А она у меня стала просить прощения. Мы — лежали. На улице стемнело, зажглись огни, наползли в комнату и растеклись по стенам, а там, на улице, ни в домах, нигде-нигде, никто-никто не знал, что у нас происходит.

Я думал, что Ленка, наверное, все мне готова отдать. А может быть, ждет того же, что я от нее? Я ведь тоже, пожалуй, все отдам за это. Сейчас. Думал, она не столько боится стать женщиной, сколько ее пугает то, что может забеременеть. Как отнесется мать?

Я не задумываюсь особенно над нашим знакомством. Позвонила, встретились, поцеловались — все быстро, похоже на сон. Чего тут? Девчонки легко знакомятся с парнями. В них есть какая-то даже хищность — познакомиться. Не думаю, чтобы Ленка жила в сомнениях и поиске. Я за нее особенно не держусь. На свидания опаздываю, а то и вовсе не являюсь. Всегда нахожу оправдание.

Раздался звонок, в котором мы не были уверены из-за музыки. В дверь постучали. Я вскочил, выключил магнитофон, убрал со стола, набросил халат, запахнулся и приоткрыл дверь. В коридоре стоял Андрей. Поздоровались. Я вышел к нему, притворил дверь. Закурили. Сказал, что у меня Ленка. Елозин похвалил меня. Я попросил его обождать, чтоб нам одеться и выйти.

Когда зашел в комнату и зажег свет, Ленка, испуганно прищурившись, на меня посмотрела. Она успела напялить на себя пояс и чулки. «Идем, прошвырнемся?» — «Да». Оделись. Вышли. Андрей тихонько сообщил, что у них дома гость и можно выпить. Пошли проводить Ленку. По дороге я смеялся и всем своим видом показывал, что у нас с Ленкой «все в порядке». Мы довели Сладенцову до ее квартиры. Поцеловал, и попрощались.

Пришли к Елозину. Он живет в подвале. Мать работает дворником, чтобы иметь площадь, а по специальности она — типографская наборщица. Отец Андрея — шофер в какой-то организации. Елозин говорил в какой, но меня все это настолько мало интересует, что таких вещей не запоминаю.

Кроме родителей сидел какой-то мужик с большущей головой, отчего похож был на жука-медведку. На лице его кожа такая, будто ее потерли крупным наждаком, а потом присыпали мелом, чтобы скрыть кровавые полосы, но они все равно просвечивают через белизну. Речь мужика затруднена, и мысли свои он выражает очень медленно и коряво, будто переводит с какого-то, одному ему известного, языка. Мужик оказался братом отца Андрея, приехавшим в командировку, откуда — не запомнил. Они пили за встречу. Мать Елозина была пьяна — она вообще быстро хмелеет. Я подолгу смотрю на нее и думаю: Мария Емельяновна — красивая женщина, но чего-то в ней нет для того, чтобы я, например, мог в нее влюбиться. Я — не о возрасте. Я вообще часто влюбляюсь во взрослых женщин. Так, в голове. Тетей Машей я иногда любуюсь, но недолго, потому что тут же нахожу, что в ней все-таки чего-то нет.