Виктор Цой. Последний год. 30 лет без Последнего героя

Снять в то время летом дачу в Юрмале и в Подмосковье – были траты примерно одного порядка, зато тут – море. Пусть почти пресное и прохладное – но пляж прекрасный: широкий, с мелким светлым песком. Плюс многое из того, ради чего москвичи и сегодня едут в Ригу (которая тоже рядом): экология и комфорт, европейская «картинка» и отсутствие языкового барьера[18].

Андрей Хорев:

Мы с отличной компанией иногда небесталанных – часто родственников и потомков других таланных, что сути дела не меняет, – ездили в летние каникулярные или отпускные месяцы за дальнее Рижское взморье в бывшую рыбацкую деревню – на тот момент еле выживающий поселок Плиеньциемс (Плин, Плинка) – ныне, кажется, преуспевающий дачный комплекс победно-небедных рижан.

Организатором поездок – не просто убраться на дачу из Москвы с ребенком, а с друзьями, их дитями, собаками и с др. друзей и детей, и все отдохнем, да и местным будет необидно – с самого начала стала (вот ведь не хватает plus quam perfectum’а!) Наташа Разлогова – «главная фея хутора». (Здесь, кстати, flash-forward: в последние два года плиеньциемского периода Цой привозил из Питера своего двух-трехлетнего сына Сашу, которого опекал Наташин сын Тузик… пардон, Евгений Михайлович).

В Плиеньциемсе Цой в тот год был уже не впервые.

С Наталией Разлоговой Бирута Луге (хозяйка дома «Зелтини», где жил Цой) познакомилась давно – еще тогда, когда та находилась в первом браке. В «Зелтини» Наталия приехала первый раз с годовалым сыном. И с 1980 года проводила там каждое лето, в одних и тех же комнатах, возвращаясь в летнюю пору в Москву только на две недели Московского кинофестиваля, который проходил в нечетные годы.

Когда в июне 1987 года в Плиеньциемс среди ночи приехал молчаливый темноволосый парень по имени Виктор Цой, разыскивающий место проживания ее давней постоялицы, Бирута приняла к сведению изменения в личной жизни своей постоянной клиентки. О том, что этот парень музыкант, да еще известный, она узнала гораздо позже.

Джоанна Стингрей:

В Ялте, во время съемок фильма Сергея Соловьёва «Асса», Цой нашел по-настоящему родственную душу. Когда он рассказывал мне о Наташе Разлоговой, я видела, насколько он изменился за те месяцы, что меня не было в стране. Он эмоционально окреп, стал тверже в своих убеждениях. В том, как он говорил, расслабленно раскинувшись в кресле и лениво улыбаясь, чувствовалась уверенность и удовлетворение собой и своей жизнью. В глазах, однако, была и грусть: причиненная Марьяне и Саше боль явно тяготила его, но в то же время она уравновешивалась совершенно очевидной легкостью и счастьем. Виктор был незыблемо предан своему внутреннему кругу и очень осторожно относился к любой опасности причинить кому бы то ни было из нас боль. У меня не было сомнений в том, что меньше всего на уме у него было предательство.

– Нас познакомили на «Мосфильме», а подружились мы уже в Ялте, во время съемок «Ассы», – рассказывал он. По профессии Наташа была преподавателем и переводчицей, но решила заняться кино. Она была замужем, и у нее был сын, хотя с мужем к тому времени она уже рассталась и жила с другим человеком. – Я сказал ей, что у меня есть сын и официально я женат, но этот брак носит скорее деловой характер, – продолжал Виктор. – Говорил я с нею очень серьезно, но в то же время влюбился в нее по уши.

Несколькими годами позже Наташа со смехом рассказывала мне, что и думать не думала о романе с Виктором во время того первого приезда на съемки в Ялту.

– Он был ужасно мил! Это единственное, что я тогда отметила. Мы были из совершенно разных миров, и никаких причин продолжать общение у нас вроде бы и не было.

Со съемок Виктор вернулся в Ленинград, Наташа осталась в Ялте. Вскоре он понял, что ни о чем другом, кроме нее, думать не может. У кого-то из участников съемочной группы он раздобыл номер ее телефона в гостинице, позвонил и сказал, что хочет ее увидеть.

– Ты же всегда можешь приехать в Ялту, – шутливо ответила она.

– Ну, если Соловьёв еще раз организует приезд «КИНО», то я, конечно, приеду.

Наташа оставила этот разговор без особого внимания. Мужчина говорит, что очень хочет ее увидеть, но приедет только в том случае, если это будет деловая поездка! Билеты тогда стоили гроши, и ей казалось, что уж если он на самом деле так хочет ее видеть, то мог бы приехать и сам, не дожидаясь, пока поездку кто-то организует. Она совершенно не отдавала себе отчет, насколько стесненной в средствах была в то время жизнь Виктора – в отличие от жизни московской элиты, частью которой была Наташа. Вместе с Марьяной, ее мамой, бабушкой и сыном Сашей он жил в тесной замызганной квартирке на окраине Ленинграда. Названивал он ей, тем не менее, регулярно. «Даже от звука ее голоса я чувствовал себя счастливым», – с глуповатой улыбкой признавался мне Цой.

Когда он все же приехал в Ялту во второй раз, они часами, ночи напролет, говорили. «Ничего подобного ни с кем другим у меня никогда не было, – рассказывал мне Виктор. – Понимаешь, Джо, она как бы дополняет, завершает меня».

Я крепко обняла друга и прижалась к нему: «Я так рада за тебя!». Наташа призналась мне уже позже, как в этот второй приезд ее очаровали ум, доброта и внутренняя независимость Виктора.

За несколько дней до того, как им обоим нужно было разъезжаться из Ялты по своим городам, Наташа перебралась в гостиничный номер Цоя. Сидя на кровати и слушая, как он напевает только что написанную, еще никем не слышанную «Группу крови», она поняла, насколько серьезны для него их отношения. Виктор был не из тех, кто готов с кем попало делиться еще незавершенными песнями. Он уже признался ей в любви, говорил, что такого настоящего чувства у него никогда не было, но она воспринимала его слова как сиюминутный порыв. И только в этот момент, видя нервный блеск его глаз во время исполнения песни, она поняла, что говорил он ей правду.

На следующий день Наташа уехала в Москву, а Виктор – в Ленинград. Через некоторое время они коротко увиделись в Ленинграде, но в июне Наташа отправилась на все лето в Прибалтику, где телефона не было. И только когда она уже уехала, Виктор понял, что адреса у него нет.

И вот именно там, в том домике у моря, рано-рано утром, в шуме теплого летнего ветра и шелесте листьев она услышала зовущий ее голос. До сих пор она не знает, как Виктор сумел разыскать ее в крохотной, отдаленной деревушке, но Наташу это полностью покорило.

В записной книжке Виктора Цоя сохранился листочек с написанными от руки станциями электричек от Риги до Тукумса, с отметкой на Плиеньциемсе. Очевидно, что Виктор, собираясь ехать искать Наталию, наметил в блокноте свой путь.

Само же появление Цоя в конце теплой летней ночи выглядело примерно так: добравшийся к ночи до Плиеньциемса Цой совершенно не знал, где именно находится дом «Zeltini», поэтому довольно долго бродил по прибрежному поселку в поисках верной дороги. Подойдя, наконец, к нужному дому, Виктор начал тихонько звякать цепью, запирающей дверцы ворот, в надежде, что услышат хозяева. Однако окна комнат хозяев выходили во двор и негромкое позвякивание цепи услышала именно Наташа, окна комнаты которой выходило на улицу. Открыв окно, она спросила: «Кто там?». В ответ услышала тихое: «Я». Огонек тлеющей сигареты на секунды осветил лицо говорившего, и Наташа узнала Цоя…

С той поры Наташа с сыном и Виктор всегда проводили лето в «Zeltini», а своего сына Сашу Виктор брал на две-три недели только два последних года – до того ребенок был слишком мал, чтобы путешествовать без матери. По некоторым свидетельствам (подтвержденным Наталией и хозяйкой дома), в подарок Цой всегда привозил несколько бутылочек хорошего вина, которые выпивали тут же за встречу.

Из воспоминаний отдыхавшего в Плиеньциемсе очевидца событий, пожелавшего остаться неизвестным:

В Плиеньциемс Цой начал приезжать еще с 1987 года. В 1990-м в багажнике своего «Москвича» он привез ящик какой-то очень крутой водки, чем несказанно порадовал отдыхавших в Плинке и соседнем Апшуциемсе москвичей. Впрочем, особо при этом он не шумел – так, мои родители, располагавшиеся в Апшу, запомнили Виктора очень тихим и спокойным. В конце концов, он, как и все остальные, ездил к морю отдохнуть от шума, а не создавать его [19].

Степан Живов, кинорежиссер:

Я был знаком с Цоем. Приезжать он стал туда в 1987 году. Я хорошо помню нашу первую встречу. Наташа тоже прекрасно должна помнить, так как знала меня с самого моего детства… Я помню и Цоя, и Наташу, и Лену, и Алену Звягинцеву, помню, и буду помнить. Водку Цой привез тогда не какую-нибудь особую, а именно настоящую, крепкую, «сибирскую», пятидесятиградусную… Водку тогда все возили из Москвы и Питера, не забывайте, это был 90-й год. С собой возили все: масло, сахар и другое[20].

Цой с Наташей ездили в Латвию обычно на поезде, а в этот раз поехали на машине (заметьте, отнюдь не на самолете, как писалось в газетах), что позволило им привезти много всяких нужных вещей, ведь это была эпоха пустых магазинов.

Обычно отдых начинался примерно в середине июня и длился до конца августа. Однако в тот год сын Наталии – Женя – поехал в Плиеньциемс немного раньше, вместе с подругой Наталии, с которой они вместе всегда снимали дом, начиная еще с лета 1980 года. Что же касается самолета, то тут все просто. Закончив гастрольный тур концертом в Москве, в Лужниках, Виктор с Наташей летят в Париж, по возвращении оттуда выезжают на «Москвиче» на отдых в Ригу и именно с этого момента, собственно, и начинается, наконец, отдых…

«Zeltini» – обыкновенный сельский дом с печным отоплением и небольшим земельным участком. В нем, а точнее, в одной из его комнат (с отдельным входом), Наталия Разлогова и Виктор на протяжении трех лет проводили летний отпуск. По словам Бируты, Витя всегда говорил, что нигде ему так хорошо не отдыхается, как в «Zeltini». Что неудивительно – дом отделяла от моря только поросшая соснами и черникой дюна. И там было необыкновенно тихо, а Виктор и Наташа очень ценили покой.

Я устал от чужих городовЯ устал колоть этот ледЯ хотел бы уснутьНо нет времени спатьИ опять за окнами ночьИ опять где-то ждут меняИ опять я готов идтиОпятьНо я верю что тыСнова скажешь эти несколько словИ тогда я готовОставить след на этом снегуИ я знаю что мнеНедолго осталось ждатьЧтобы снова увидетьСосны на морском берегу

Алексей Макушинский:

В Апшуциемсе жили разные люди, это правда. Но общения у нас с ними почти не было. По поводу Живова могу сказать, что все, конечно, может быть, но думаю, что это благочестивые легенды. Нет, все-таки это был не совсем наш мир. Апшу было гораздо более модное место, а Плинка всегда на отшибе. Хотя, повторяю, все это были тогда не курорты, а довольно дикие деревни, без всяких удобств.

Всей семьей они любили ходить за грибами, играли в бадминтон, строили на пляже замки из песка, катались на скейте и, конечно же, рыбачили. Машина Цоя всегда стояла около дома, под окнами. Покоя их никто не нарушал, хотя иногда в почтовое отделение в Апшуциемсе (поскольку в Плиеньциемсе таковое отсутствовало) приходили телеграммы, являвшиеся поначалу единственной связью с внешним миром.

Сегодня почтовое отделение Апшуциемса давно закрыто, более двадцати лет назад дом был продан частному лицу. Ныне это обшитый деревом дом, принадлежащий Угису Берзиньшу, который называется «Lejasbalkisi» («Нижняя балка»), с небольшой мансардой, лишь слегка сохранивший вид советской почты. Молодая хозяйка дома, совершенно не говорящая по-русски, ничего не слышала о музыканте Викторе Цое, и удивленно улыбается в ответ на рассказ о том, что он бывал в ее доме…

Наталия Разлогова сохранила несколько фотографий, на которых запечатлены счастливые моменты последнего лета Виктора Цоя. Вот Виктор на песчаном пляже стоит в центре построенного им самим для детей замечательного замка из песка… А вот Виктор вглядывается в фотографию, стоя между сосен на морском берегу…

Ныне сосны, между которыми стоит Виктор, выросли, покривились (ветер дует с моря), и мало напоминают те аккуратные сосенки из девяностого. А вот большая песчаная дюна осталась такой же золотой, и, наверное, стала еще выше…

В Плиеньциемсе в те годы собиралась филологическая тусовка (в том числе Алексей Макушинский, сын Анатолия Рыбакова), и все весело проводили там время.

Андрей Хорев:

Вот сижу я однажды в дождливую прибалтийскую неделю в своем флигеле… ну, думаю, хоть пойду привет скажу, а то все же тоскливо без лиц. Стучусь. Сидит за столом человек очень мрачного вида. «Здрасьте, – говорю – я Андрей», а в ответ: «Виктор. Привет». Ну, неловко посидев пару минут, ушел я опять в свой сарай (вообще-то, отличное было место для нетребовательного одиночки).

А на другой день был я приглашен на вроде знакомство: Виктор Ц. – Андрей Х. А еще через пару дней по-честному спрашиваю: Вить, а как тебя называть – я уже слышал Цой, Виктор, Витя, Цоюша? А он: а как хочешь. Ну и стал он для меня Цоюша – может, потому, что Наташа его так называла, да и некий все же ассонанс с аллитерацией: …аша – …юша.

Ну, а пока главное уже и забыл сказать. Я был в те годы упрямый – ну почти козел. В том плане, что слушал почти исключительно свою любимую и посейчас музыку: «Pink Floyd», «King Krimson», «Led Zeppelin» и иже с ними. Но клипы Цоя («КИНО») гоняли и по всесоюзному телевидению, так что я знал их динамику – для Совка неслыханную. Лица я, однако, не запоминал – а потому, впервые увидев Цоюшу в жизни, никак и ни с кем не проассоциировал (проще – не узнал). Возможно, поэтому В.Ц. и подобрел ко мне довольно быстро, убедившись, что не буду я приставать про музтворчество, знаменитостей, билеты на концерты и пр.

Есть, правда, и другая сторона его отношений с публикой: не только терпимость, но и вежливость – уж не знаю, врожденная или благоприобретенная, а я скажу редко-благородная тогда, как и сейчас. Помню, как-то раз является в «небогатое наше село» Плинциемс хипповатый, но закрыто-неулыбчивый человек – из Питера, кажется… «Хочу говорить с Виктором Цоем… Нет, не знакомы… Очень надо…». В.Ц. то ли разбудили, то ли откуда-то призвали – и наедине проговорили они с гостем часов этак пять. После чего человек, явно помягчав лицом, отправился в неблизкий и недешевый (впрочем, кому как) вуаяж назад в бывшую столицу. А Цоюша только отвечал любоспрашивающим: «Ну, приезжал человек поговорить».

Что тоже говорит о человеке Цое: трепать не любил, в отличие от… (присоединяйте длинный список знаменитостей).

Днем мы ходили на мечтательно-пустынный пляж (я там даже спал часами под солнцем на песке, а ночью, наоборот, плавал в море по лунной дорожке). Или в перелеске над дюнами собирали чернику, а если отправлялись за шоссе в серьезный лес, была и малина, и забитое заборами заброшенное роскошное озеро… У Цоя с грибами проблем не было: в то время как другие, бродя по окрестности, с трудом находили сыроежку или две, В.Ц. спокойно садился на уютный бугорок и смотрел вокруг… потом негромко говорил: «Наташа, Дрюля (это один из моих ников), идите сюда…» – и вокруг можно было собирать, и не сыроежки, а «благородные» грибы – белые, подосиновики, подберезовики. Впечатление было, что грибы за пару минут просто произрастали вокруг него.

Алексей Макушинский:

С Цоем я познакомился через его последнюю подругу, мою старинную приятельницу Наташу Разлогову. Знакомство это было, в общем, дачное, прибалтийское. Мы все жили в той деревне, которая, кстати, довольно точно описана в моем романе «Макс». С Цоем связывала нас, смею думать, некая взаимная симпатия – поверх всех различий в происхождении, занятиях, интересах и т. д.

Цой любил фотографировать природу, мальчиков, Наташу – у них был «Полароид», кассеты для которого в латвийской глубинке доставались с большим трудом. Веселая жизнь заключалась в живом общении и лесных прогулках – никаких рок-н-ролльских бдений не было, равно как и алкогольных вечеринок – жизнь была подчинена детям. Да и спиртное Цой не любил. По словам квартирной хозяйки, он крепче пива «Вaltijas» ничего не пил.

Андрей Хорев:

Уж во всяком случае в годы нашего знакомства стереотипы наркоалкогольного рокера к Цоюше не относились никак (в отличие от Курта Кобейна, с которым его почему-то часто сравнивают). В редких случаях В.Ц. выпивал полстакана – да, деревенские условия, извините, не рюмки – вина. Слава богу, хоть курил «Ротманс», а то я был бы единственным загрязняющим окружающую среду. Зато он всегда был, а не только «смотрелся» в отличной физической форме («Иглу» видели?). Из Америки, куда они ездили с Наташей, он привез спорт-игру hack the sack (или hack the sock или просто sock). Короче, ты должен ногами, бедрами, чем угодно, кроме рук, и не роняя на землю, пасовать друг другу мячик размером с теннисный, но наполненный сыпучей материей (песком, пластик-гранулами и т. д.) – то есть не упругий и не прыгучий. У Цоюши явно было преимущество в практике и пластике… но и я отработал оригинальный удар, пока кто-то мне не намекнул, что в моих старых растянутых плавках это выглядит не совсем прилично. Еще он забавлялся «ножным карате» – вроде бразильского – с большой, но не очень умной немецкой овчаркой нашей большой близкой… короче, звали ее ББЖ (большая белая женщина). Да и техника владения нунчаками у него была очень продвинутая. А в Москве не ленился покрутить на велотренажере.

Есть воспоминание одного человека, который тоже в то время отдыхал в Плинке:

У нашего института был дом отдыха «Плиеньциемс», и вот, отдыхая там со своей девушкой, я не раз встречался на море с Цоем, и не один год (он снимал полдома на хуторе на лето с какой-то девушкой). Никогда не возникало желание подойти и попросить автограф, потому что люди отдыхают. Просто на пляже видели и узнавали, знали – Цой… Именно оттуда он уехал на ту свою последнюю рыбалку. Все было как обычно… И вдруг – авария.

Из воспоминаний поклонницы группы «КИНО»:

Одна из моих коллег по работе вспоминала, как видела Виктора в Прибалтике на пляже (она отдыхала тогда где-то под Тукумсом). Дама была тогда уже в весьма почтенном возрасте и к поклонницам Цоя не принадлежала. Но вот ее слова: «Цой был похож на точеную статуэтку» – я запомнила.

В середине июля к отдыхавшему Цою присоединился Юрий Каспарян, который оставался в Питере и решал дела с покупкой машины. По его воспоминаниям, покупал он ее с той же целью, что и Цой, – поехать отдыхать в Латвию на собственной машине… По приезду Каспаряна музыканты принялись за запись черновой версии нового альбома.

Каспарян жил в небольшом домике для гостей, а Цой с Наташей и детьми – в хозяйском доме. В гостевом домике размером с комнату и была записана – при участии Юрия Каспаряна – демонстрационная версия последнего альбома «КИНО». Цой играл на гитаре и пел, Каспарян программировал. Порто-студия, пульт, усилитель с колонками – тот самый знаменитый набор, подаренный музыкантам «КИНО» Джоанной Стингрей. Все это привез в Латвию Каспарян в багажнике своей машины.

Юрий Каспарян:

24 июня 1990 года мы отыграли концерт в Лужниках, и Виктор тут же, в течение недели, уехал отдыхать… Там, под Тукумсом, был небольшой хуторок. У Наташи Разлоговой он был местом отдыха со студенческих времен. Виктор там отдыхал и в 1989 году. Там была филологическая тусовка, небольшая компания Наташиных друзей… А я после отъезда Виктора занялся покупкой машины. Купил с определенной целью: тоже поехать в Латвию отдыхать вместе с Виктором. Прихватил аппаратуру: инструменты, порто-студию, усилитель с колонками. Это та самая знаменитая аппаратура, которую привезла Джоанна. Что-то до сих пор лежит у меня, что-то дома у моих родителей, что-то у Тихомирова. Пультик, магнитофон. Я его пытался даже как-то починить, но безуспешно. Поехал к Виктору.

Я жил в небольшом домике для гостей, а Виктор с Натальей и детьми – с сыном Наташи и со своим сыном Сашей – жили в хозяйском доме. Очень мило проводили время – гуляли, разъезжали по окрестностям, ездили в Юрмалу. Отдых…

Андрей Хорев:

Сидим мы (человек шесть) в ресторане Юрмалы и тихо отмечаем августовский день рождения ближайшей Наташиной родственницы. А за соседним столом – большая компания лиц неприбалтийской и уже поддатой национальности. Цоя узнали; подходит к нам их представитель и, без особых реверансов в адрес дам да и всех, настырно зовет Ц. за свой стол – на предмет с ними показаться, выпить, спеть и т. д. Мягких отказов хватило на несколько минут – затем, надеясь, что «с глаз долой…», мы с Цоюшей удалились выкурить по сигарете в «предбаннике». Не тут-то было! Не успели мы вернуться в зал, налетает еще более агрессивный представитель того же стола и республики. И тут вступили трубы! То есть Наташа кратко, но доступно даже для… (поберегу слова) убедила-таки… (еще раз поберегу слова) успокоиться и отстать. Так что досидели мы мило и тихо.

Последнее воспоминание о том (ли?) вечере: мы ловим простого «жигуленка» (последние электрички уже сбежали; а по шпалам… сами понимаете) и вроде вшестером, не считая водителя, едем домой в Плин.

Ольга Швацкая, рижская знакомая Виктора Цоя и Юрия Каспаряна:

Впервые мы узнали о том, что в поселке Плиеньциемс снимает дом «тот самый» Цой, от папы одного парня. Он пришел к нам, толпе подростков, убивающих время играми в новус[21] и настольный теннис (шли дожди, «спасающие» нас от принудительного сбора ягод-грибов с родителями), и сказал, что вот прямо сейчас к нам в «Икар»[22] приезжал на своем «моцике» пользоваться телефоном-автоматом ни кто иной как Виктор Цой из фильма «Игла». Фильм как раз только вышел накануне. Тот самый Цой, написавший «Группу крови», «Перемен!», и еще кучу всем нам уже известных песен. Мы посмеялись, «да ну, дядь Борь, вам показалось; просто похожий парень». Пораскинув мозгами, мы таки решили установить за телефоном наблюдение, благо находился он на условном ресепшне, недалеко от «телевизионной» комнаты, а времени у нас было более чем достаточно. Через день или два Цой появился снова, мы его успешно «прозевали», но о его визите нам теперь доложил обиженный Паша, молодой папаша трехлетней девочки Кати, которая тусовалась с нами, подростками. У нас, тех детей, чьи родители годами и десятилетиями, задолго до нашего рождения, работали в одной организации, в «Икаре» был своеобразный летний лагерь, мы тусили все вместе – от мелкоты, только научившейся ходить и говорить, до почти взрослых подростков, все свободное от сборов лесного урожая время. Паша пожаловался на бестактность и хамство звезды – в ответ на «очень вежливое» обращение скромняги Паши за автографом, запрашивающего грубо послали «на три буквы» (его слова), с комментариями, типа, «не дают спокойно позвонить». Потом были еще «свидетельские показания» о появлении Цоя, мы и сами его наконец-то увидели, но, наслушавшись о его «невоспитанности», не подходили, даже не думали, а издалека вздыхали и восхищались. Цой оказался заметно ниже ростом, чем выглядел на сцене и на экранах телевизоров. Он слегка сутулился, но подбородок у него был всегда приподнят, наверное, кто-то счел бы это за надменность. Виктор был в меру приветлив – в свои посещения «Икара», чтобы воспользоваться единственным в округе телефоном-автоматом, он кивал нам головой со словами: «Привет, молодежь». Но никогда никаких разговоров или автографов. У нас завелось правило – не беспокоить (чтобы не спугнуть) знаменитого гостя. Это был год 1989-й. Вернувшись в Ригу, мы все и всем рассказывали о том, что Цой снимал летом дом в поселке, где построен дом отдыха от института наших родителей (ЦНИИ АСУ ГА). Верили нам не особо, и говорили обычно, что, наверное, нам показалось, а «мужик» просто подыгрывал.

Потом наступило лето 1990-го, и мы снова поехали в Плиеньциемс. В том году я там оказалась с двоюродной сестрой Ниной. Мы, как и положено отдыхающим в «Икаре» подросткам (для меня это было – я даже не помню точно – пятое или шестое, а может, и больше, лето в «Икаре»), собирали ягоды-грибы, гуляли, загорали, смотрели телевизор – тусовались. Потом снова появился Цой. Снова приходил пользоваться телефоном, снова мы издалека восхищались, и он нас приветствовал кивком головы, с едва заметной улыбкой, иногда говоря «здрасьте» или «добрый вечер».

В один вечер, когда мы с Ниной гуляли в лесу, то увидели издалека Цоя и его товарища – Каспаряна. Они тоже наслаждались вечерней прохладой и закатом, и шли по просеке нам навстречу. Поскольку уже темнело, в лес нам сворачивать не хотелось. Стало интересно – что будет дальше. Мы продолжили движение им навстречу. Ребята дошли до места, где просека раздваивалась. Виктор отошел в сторону по другой тропе и остановился, а Юрий продолжил движение в нашу сторону. Поравнявшись с нами, вместо обычного кивка, он спросил: «Гуляете, девушки?» и добавил – «Добрый вечер». Мы, ошалев, тоже поздоровались. Остановились. Познакомились. («Я – Юра. А вы кто?») С Юрием оказалось легко разговаривать, он вел себя естественно и непринужденно. Спросил, куда и откуда мы идем, давно ли мы в «Икаре» отдыхаем, про погоду и прочую ерунду. Потом Юрий сказал: «Меня друг заждался, я пошел. Увидимся». И ушел вместе с Виктором по направлению к поселку. Мы с Ниной вернулись в «Икар», в свой номер. Все еще впитывая происшедшее, приходя в себя от знакомства. На следующий день мы пошли загорать в дюны. С нами были еще пару девчонок. Откуда-то появился Юрий с волейбольным мячом, сел на песок, поздоровался. Потом сказал: «Хватит валяться, пошли, поиграем». Мы играли в волейбол, подтянулись наши ребята (все – подростки от 13 до 19). Присели отдохнуть, Юрий в основном задавал вопросы – кто, откуда, как здесь надолго. Вдалеке разминался – бегал Виктор. Юрий кивнул в его сторону – «Витька занимается». Кто-то спросил: «А чего вы не с ним?». Он ответил: «Не люблю бегать. Витька карате любит. Я больше с мячом».

Потом он пошел к Виктору, и они вместе ушли. Таких встреч было несколько: в лесу, на пляже, около единственного в округе поселкового магазина. Иногда с Юрием приходили Саша Цой и сын Наташи, Женя. Они были «мелкие», и играли с «АСУГА-вскими» детьми, всегда увивающимися за нашей «икаровской» компанией. Местные латыши недоумевали – почему вдруг подростки и дети из «санатория» (мы называли «Икар» в своих кругах базой, на санаторий он явно не тянул) вдруг тусуются с парнями из Ленинграда. Они, хуторяне-латыши, о «КИНО» почти ничего еще не слышали. «Знаменитым» Плиеньциемс стал только в конце лета 1990-го…

Запись последнего альбома

В последнее время меня не покидаетОщущенье что что то не такЯ шел по дороге не зная верна ли онаНо может быть это просто зимаИ может быть просто хандраИ вот я встаю но вместо окна стена[23]

Параллельно с отдыхом Виктор с Юрием были заняты записью чернового варианта нового альбома. До этого момента новые песни существовали лишь в виде акустических набросков. По воспоминаниям Игоря Тихомирова и Юрия Каспаряна, Виктор включал кассетник и записывал свои песни, когда они были готовы. Потом нес получившееся музыкантам «КИНО». Они вместе слушали и решали, как с какой песней быть, как должна звучать та или иная партия. Поэтому оригинальные записи черновиков многих песен хранились не у Цоя, он ими совершенно не дорожил. И совершенно не предполагалось, что это когда-нибудь будет иметь какую-то ценность.

Юрий Каспарян:

К тому времени у Виктора на кассете уже были записаны какие-то наметки под гитару. И в основном мы обсуждали, какая будет ритм-секция – такая фактура, этакая… Ну, Виктор, естественно, играл и пел. Я программировал, тоже играл что-то: бас-линию прописал, барабаны.

Игорь Тихомиров:

Прежде чем представить новую вещь, Витька долго над ней работал, проигрывал сто раз на гитаре. К каждой своей песне он относился очень ответственно, стеснялся нам ее показывать в первый раз, боялся, что она не произведет должного впечатления. Если мы сразу не воспринимали новую песню, он не настаивал. Потом при случае просил послушать еще раз. Странно, недоумевали мы, как она вообще не пошла вначале? В процессе рождения песни мы все принимали участие. Виктор готовил «болванку» – текст и мелодию, а мы сообща ее отшлифовывали: где надо гармонию поменять, где акценты сместить. Работенка была дай боже: у Витьки не расслабишься, пока дело не сделаешь. Спасало лишь то, что было для всех нас одинаково любимым.

Юрий Каспарян:

И мы там занимались… в сарайчике каком-то, сеть главное, чтобы была… Что касается «Черного альбома», то у Вити уже практически все готово было. Собственно, мы с ним продумывали только общую форму. Все это на порто-студии. Я привез усилитель, колонки, инструменты, драм-машинку… сидели в свободное от отдыха время, колдовали…

Черновик был записан на ту самую привезенную Джоанной четырехканальную порто-студию, на которой делался альбом «Группа крови». Цой играл на ритм-гитаре и пел, Каспарян записывал партии соло-гитары, программировал барабаны и бас (по словам экспертов, на Yаmаhа RX-5 особенно «искусственность» баса слышится в прикидочном варианте «Кукушки»).