Антинаучная физика: загадки пространства, времени и сознания

И распорядился снять меня с «поста» копнильщика, а веревку сорвать и уничтожить. Логика Тугая мне осталась непонятной до сих пор. А потом я решил: какая же может быть логика у пламенного коммуниста Тугая, которому мозги заменяют инструкции из райкома партии? И я простил его. Сам же, оставшись без работы, как и остальные экс-копнительщики, разгуливал по бескрайним целинным просторам, постигая загадки жизни. Только стишки стал сочинять про нашего управляющего, где рифмовались слова «Тугая – бугая», и писал их мелом, а иногда и масляной краской на любых гладких поверхностях – амбаре, кухне, доске приказов и т. д.

Наиболее крупный и представительный вариант красовался на фанерной стене туалета, по которой стреляли дробью местные. Варианты двустишья были такие:

«Лучший друг для Тугая — это хер у бугая!» «А любовь у Тугая — под хвостом у бугая!» Наконец, на доске приказов значилось: «По приказу Тугая — подложись под бугая!»

Не знаю, как самому Тугаю, а студентам стишки понравились. Появилось и много других вариантов интимных связей Тугая с бугаем, уж что-что, а народ наш на безобидные шуточки горазд!

А еще была у Тугая собственная бахча километрах в пяти от нашего амбара. Я с приятелем Максимовым случайно натолкнулся на нее во время очередных прогулок по необозримым просторам целины.

Маленькие аппетитные дыньки «колхозницы» сотнями созревали там, скрытые от глаз целинной общественности. Спелые, вкусные дыни – на целине, где не то, что самых завалящих яблок – воды нормальной не было (пили рассол какой-то)! Назавтра мы уговорили шофера Ваську Пробейголова по прозвищу Бобби-Динамит съездить с нами на своем газике на бахчу. Набрав полкузова дынь, мы вернулись. Проезжая мимо нашего амбара, я закинул одну «колхозницу» в открытую дверь. Видели бы вы, что там поднялось! Бедные целинники, не видевшие никаких фруктов после Грузии, накинулись на дыню, как в зоопарке крокодилы на брошенный им филейный кусок мяса.

Естественно, Тугай узнал, кто был автором стишков и похитителем его личных дынь. Доброхотов-стукачей нам на Руси не занимать!

И вот на доске приказов, прямо на замазанном краской стихе про вечный союз Тугая с бугаем, появляется объявление о собрании партийно-комсомольского актива отделения прямо у нас в амбаре. И с утра, когда многие безработные студенты еще лежали на своих нарах, к нам вошли: Тугай, комсорг Тоточава, неизвестная дама в кирзовых сапогах, и два местных механизатора.

Дама провозгласила, что есть мнение считать собрание открытым, все пришедшие с ней подняли руки «за», и фарс начался. Естественно, разговор был только о моем поведении. Как-будто в разгар уборочной не было больше дел, чем обсуждать возмутительное поведение студента «ГулиИ», сняв для этого с комбайнов даже механизаторов. Но инкриминировать мне стишки они не могли – не доказано; на счет дынь тоже разговоров не могло быть – с какой это стати дыни, выросшие на «всенародной» земле могли принадлежать только Тугаю? А вот рацпредложение мое с веревкой горячо обсуждалось. Докладывал, конечно же, сам Тугай

– В то время как наши женщины в поте лица… – лицо у Тугая побагровело, на углах рта выступила пена слюны.

И тут я повел себя, как говорится, неадекватно. Встав с нар, я извинился перед собранием и сказал, что мне нужно на минутку выйти. Потом товарищи рассказывали мне, что дама в сапогах даже испугалась, чтобы я ненароком не повесился от позора: «Потом отвечай за него!».

Но я не собирался вешаться! Зайдя на кухню, я разбил тройку яиц в алюминиевую кружку, насыпал туда сахарного песку, и ложкой стал сбивать свой любимый «гоголь-моголь». Так я и зашел в амбар обратно.

Актив аж голос потерял от моей наглости. Потом заголосили все вместе: Тугай и дама – от ярости, механизаторы – от смеха, студенты – от восторга. Только Тоточава сидел молча, широко раскрыв глаза и рот.

Я смотрел на этот театр абсурда, взбивал свое еврейское лакомство и почему-то спокойно думал: «Вот приехал я сюда с благими намерениями, чуть не помер по дороге от дизентерии, потерял надежду на спортивный рекорд, к которому готовился, оставил в Тбилиси невесту. В уборочной участвовал честно – даже рацпредложение сделал, как вообще избавиться от копнильщика (позже на комбайнах эту должность действительно упразднили), а меня тут как врага народа…»

– Погоди, – обратился ко мне Тугай, – сейчас на это времени нету, вот соберем урожай, а тебя отошлем с письмом в институт, чтобы выгнали тебя оттудова!

И вдруг – у меня помутилось в голове и наступило то особое состояние отчужденности, какое было знакомо мне со времени предсказания пожара в детском саду. Я увидел весь амбарный театр со стороны – кричащего багрового Тугая, чопорную даму в кирзовых сапогах, студентов на нарах, и себя с алюминиевой кружкой в руке. Чужим, громким, но бесстрастным как у автомата голосом, я заговорил какими-то странными словами, от которых в амбаре наступила гробовая тишина:

– Так, теперь слушайте меня! Выгнать, Тугай, надо, прежде всего тебя за то, что в данных метеоусловиях дал приказ косить раздельно. Тебя предупреждали, что это преступно, что надо быстрее косить напрямую. Поэтому урожай будет потерян, а тебя уволят! Выгляни за дверь – идет снег и это надолго; скошенные валки засыплет, и ты не подберешь их! Это конец твоей карьере, Тугай!

Тугай, слушавший меня с вытаращенными глазами, вдруг сорвался с места и бросился к выходу. Когда он открыл дверь, все ахнули от удивления – снег, крупный снег, падающий сплошной пеленой, скрыл все вокруг – и кухню, и многострадальный туалет, и доску приказов, и все остальное целинное убожество…

– Еб твою мать! – глухо выкрикнул Тугай и исчез за пеленой снега.

За ним бегом исчезли члены партийно-комсомольского актива. Вслед исчезающим фигурам из амбара № 628 понеслись аплодисменты и свист студентов – целинников.

А меня всего трясло, кружка с еврейским лакомством прыгала у меня в руке, я медленно приходил в себя. Окончательно оклемавшись, я первым делом съел гоголь-моголь (не пропадать же добру!), а потом выглянул за дверь…

Снег пошел внезапно, вопреки всем прогнозам погоды. Когда я выходил на кухню за яйцами, его еще не было…»[27]

Когда Гулиа рассказывал мне этот и подобные случаи за стаканом красного вина в его квартире на «Автозаводской» и потом – когда я помогал профессору писать книгу, оформляя литературно удивительные события его жизни, именно эти гулиевские истории – с проклятиями и предсказаниями – сильнее всего врезались в мою память, а через много лет послужили одним из тех зернышек, из которых в итоге выросла та книга, которую вы сейчас держите в руках (или слушаете в автомобиле).

Глава 2. Проклятье

Ну, что – продолжим следить за накоплением «батарейки» с ее последующим разрядом в виде убойной эмоциональной искры? Тогда слово опять нашему Гулиа, поскольку мне нравится, когда герои книги рассказывают сами о себе.

Теперь наш Гулиа уже не студент. Он молодой ученый в Тбилисском научно-исследовательском институте. И как ученый, умеет сопоставлять факты не хуже меня! Нурбей Владимирович однажды пришел к той же мысли, что и я, только я подобрался к ней теоретически, а он из личной практики:

– За всю свою жизнь я убедился, что слова, мысли, проклятья и прочие «нематериальные» субстанции, могут материализоваться, если страстно, то есть весьма эмоционально о них думать или говорить. Чтобы материализовалось что-нибудь хорошее – я что-то не припомню, а вот проклятия и прочая гадость – пожалуйста! И вот тебе еще один несколько примеров, Петрович…

Но прежде, чем мы погрузимся в очередной рассказ из жизни профессора, некоторые необходимые пояснения. Итак, молодой ученый Гулиа о ту пору работал в Тбилиси. А что такое провинциальная наука, да еще восточная, с кадрами-нацменами, да плюс еще социалистическая – это отдельная песня, не для данного повествования… В общем, начальник у Гулиа был тупой, а всю работу делал Гулиа. В результате между ними однажды произошел закономерный конфликт. И начальник по имени Геракл Маникашвили вскричал:

– Хорошо, пусть нас обоих уволят, я хоть шофером устроюсь работать, а ты – очкарик, тебя даже шофером не возьмут!

Далее – застрекотал кинопроектор, и мы с тобой, читатель, снова погружаемся в ожившее прошлое:

«Я рассвирепел, и вдруг наступило уже привычное для меня в этих случаях потемнение в глазах и головокружение. Почувствовав себя где-то в стороне и выше от толпы, я увидел себя и Геракла в ее центре. И услышал исходящие от моей фигуры незнакомые слова, отчетливо сказанные чужим голосом:

– Я уволюсь раньше тебя; тебя же уволят через три месяца после меня. Шофером ты работать не сможешь, поскольку потеряешь глаз!

Постепенно я вошел в свое тело, народ вокруг нас безмолвствовал. Я повернулся и молча прошел через расступившуюся толпу. Маникашвили, также молча ушел в другую сторону. Я вспомнил все предыдущие случаи с таким необычным моим состоянием. Детский сад, которому я посулил пожар – сгорел. На целине я пообещал снег и потерю урожая с увольнением Тугая – и это исполнилось. Разозлившись почему-то на Танин цех, я пожелал взрыва и схода крана с рельсов – так все и вышло. Пообещал бывшему любовнику Тани – Витьке скорую тюрьму, и это сбылось! (Про данные случаи я расскажу позже, поскольку этого требует структура книги. А здесь данные эпизоды упомянуты только для весомости. – А. Н.) Это необычное состояние всегда сопровождалось чужим голосом и словами, головокружением и потемнением в глазах, а также иногда я начинал ощущать себя где-то в стороне от места событий и смотреть на происходящее со стороны…

Вскоре я уволился и переехал в Тольятти, а еще через некоторое время Маникашвили с позором был изгнан из института. На этом, естественно, история не закончилась, потому как у Маникашвили ведь еще оставался целым глаз!

После того, как его уволили, он запил и загулял. Вот тут-то сбылась вторая часть моего проклятья, которое слышали десятки людей. Первая его часть, если помните, состояла в том, что Геракла выгонят с работы через три месяца после моего ухода из института – и это сбылось даже на десять дней раньше предсказанного. Вторая же часть заключалась в том, что Геракл должен «потерять» один глаз после того, как его выгонят с работы. Так вот, глаз ему вышибли в пьяной драке во время загула его приятели-драчуны. Пришлось вставлять стеклянный. Научный коллектив нашего института был в шоке – проклятия опального абхаза Гулии сбываются, надо спасать Геракла – бывший «свой» все-таки!

И вот поздней весной 1968 года в Тольятти приезжает делегация мрачных грузинов. Находят меня в Политехническом и зовут выпить: давно, мол, не виделись, вот приехали как бы по делам на строящийся завод и нашли тебя. При этом выражения лиц у всех очень странные. Ну, пошел я с ними в гостиницу, выпили немного, и вдруг они как хором вскричат:

– Слуши, прасти Геракли, сними с него твои проклиати!

И рассказали мне о последовательном исполнении моих проклятий. Я, черт возьми, пытаюсь все обратить в шутку, но не выходит, они снова: «Сними проклиати!»

Ну, тогда я, как бы всерьез, сделав страшное лицо и подняв руку вверх, провозгласил: «Снимаю мое проклятие! Больше Геракла не будут выгонять с работы, если только не на пенсию, и больше не будет он терять своего, уже единственного глаза!».

Компания осталась довольной, и мы, выпив еще, расстались».[28]

Помимо вышеизложенных, было в жизни Гулии еще два эпизода, про которые я сейчас упомяну только мельком, чтобы не слишком перекособочивать книгу в сторону профессора, ибо мне еще много чего нужно успеть вам рассказать.

Однажды после такого же эмоционального подъема проклятый Нурбеем Владимировичем человек уже через несколько часов попал в автокатастрофу и погиб. Причем, что самое трагичное, не один.

А самый последний случай произошел примерно за десять лет до того, как мы с профессором познакомились и подружились… Как-то в квартире Гулии раздался звонок. Позвонил его лучший друг и рассказал, что один их общий знакомый, молодой, но очень влиятельный советский чиновник, подсунул другу такую свинью, что его дальнейшее пребывание в СССР становится небезопасным, придется эмигрировать в США по еврейской линии. Это означало разлуку навсегда, ибо в те времена возврата назад не было. Гулиа в бешенстве грохнул кулаком по столу:

– Да чтоб он сдох, падла… от апоплексического удара!

Никогда раньше Нурбей Владимирович этого архаичного термина не произносил и даже точно не знал, что он обозначает. А в понедельник утром узнал: молодой коммунистический чиновник умер от инсульта…

Глава 3. Человек с простой фамилией

Мне в жизни всегда везло на людей. Я был знаком со множеством уникумов. Настоящие украшения человечества! И сейчас речь пойдет об одном из самых необычных людей. Вообще-то, они у меня все такие, но из всех можно выделить некую обособленную подгруппу (3–4 человека сразу приходят мне в голову), которых я бы отнес к абсолютно бездонным гениям. Им удалось настолько раскачать свой мозг, работая с собственным телом (а иного инструмента воздействия на себя у нас нет), что они стали просто людьми не от мира сего.

Я их даже перечислю… Это уже упомянутый мною ранее Юрий Горный, потрясавший публику невероятными психофизическими рекордами. Это ныне покойный Самвел Гарибян – рекордсмен книги рекордов Гинесса по запоминанию информации (он раскачал себя многолетними многочасовыми занятиями йогой). И третий – Игорь Серафимович Иванов – мировой рекордсмен в области изобретательства. (Иванов, как и Нурбей Гулиа, работал над собой атлетизмом, достигнув в нем немалых успехов.)

У Игоря сотни авторских свидетельств и патентов. В изобретательстве ему нет равных. Еще в девяностых он перестал распечатывать приходящие по почте конверты с авторскими свидетельствами, бросая их в коробки. Часть этих коробок так и заплесневела на балконе…

На момент написания этой книги Игорю Иванову за 60 лет, а познакомились мы с ним, когда ему было за тридцать. Давненько! И уже тогда он был рекордсменом книги рекордов Гинесса, имел более 800 патентов. Причем, рекордсменом Гинесса Иванов стал еще при позднем СССР, когда заявки на изобретения реально рассматривались и часто отклонялись за отсутствием новизны, полезности, в силу ошибочности и еще незнамо чего…

Рекорды Иванова:

– до 1991 года самый короткий в мире патент принадлежал какому-то англичанину и состоял из 48 слов (под длиной патента имеется ввиду не описательная часть изобретения, а юридическая – так называемая формула изобретения). Теперь рекорд лаконизма перешел к Иванову. У него аж 86 патентов содержат менее 47 слов, а самый короткий состоит вообще из 17 слов! Краткость – сами знаете, чья сестра…

– количество изобретений, сделанных за один день, а точнее за одну ночь – 110 штук. Игорь не поспал ночку и сотворил около полутора сотен изобретений. Но денег хватило только на подачу 111-и заявок. Одну заявку он сам отозвал по ошибке, а остальные были признаны изобретениями. И тут сразу же еще один рекорд всплыл:

– по выходу годного. Выход годного – это отношение числа полученных патентов к числу поданных заявок. Хорошим показателем считается цифра в 40 %. У Иванова, как видите, 99 %. А было бы 100 %, если бы он по ошибке не отозвал одну заявку.

К таким интеллектуальным рывкам, как сотворение сотни изобретений за ночь, Иванов долго готовился – и умственно, и телесно:

– Это очень тяжело дается. К такому рывку нужно примерно 40 дней готовить организм специальными упражнениями и особой диетой. Я чередую максимальную умственную нагрузку с сенсорным голодом. И наконец в один из вечеров наступает нечто вроде припадка, когда мозг начинает буквально плеваться мыслями. Хватаю карандаш и всю ночь еле-еле успеваю набрасывать все, что приходит в голову. Потом утром кое-какие чертежи и записи даже сам расшифровать не могу. Но главное не это. Главное, что после такой нагрузки организм приходит в себя еще около месяца. Обостряется язва, нарушается сон. Я нахожусь в каком-то странном перевозбужденном состоянии, не могу спать. Сплю по полтора часа в сутки, хожу дурной. Страшная перегрузка…

За свою жизнь Игорь чего только не изобретал! Спортивные тренажеры и инструменты, замки и мыло, звуковые носители и кремы, обувь и одежду, патроны и оружие, тару и колеса, щетки и приборы для контроля знаний… Не все, приходящие в голову идеи, патентовал. На все просто времени не хватало, да и денег – на подачу заявки, проведение патентной экспертизы, выдачу патента…

Когда отечественная промышленность еще работала, Иванов делал изобретения на заказ. Оформлял патент на свое имя кто-то другой, а Иванов получал живые деньги, которые вкладывал в патентование очередных изобретений. Потом социалистическая промышленность преставилась, и Иванов пошел работать грузчиком. Точнее, упаковщиком в представительство одной итальянской мебельной фирмы. Упаковщик – это такая совсем отдельная профессия. Грузчик – грузит, а упаковщик ЗНАЕТ, как упаковать нежную антикварную мебель так, чтобы она не повредилась при транспортировке. Учил Иванова нелегкому искусству упаковки специально приехавший в Москву из Италии легендарный виртуоз упаковки Массимилиано Антониони. Позже Массимилиано отошел от дел, и его талантливый ученик занял место учителя: итальянский журнал “Тара и упаковка” назвал Иванова лучшим упаковщиком Европы. Вот уж воистину – талант, он везде талант!..

Однако, нас с вами в рамках этой книги интересуют не дела земные и практические, а нечто другое – уроки смерти от Иванова…

С Ивановым в жизни приключалось множество непонятных историй. Загадочных. Я бы даже назвал их «потусторонними». Начнем с легонького[29].

С самого детства Игорь был ребенком необычным. Он, например, мог видеть многосерийные сны. То есть на следующую ночь взять и досмотреть продолжение «предыдущей серии», если ему было интересно, «чем там кончится». А однажды увидел совсем странный сон…

– Война. Я солдат. Меня ранили. Сумерки. Где-то неподалеку бегает лошадь. Пытается подойти ко мне, но слышится далекий выстрел, и она отбегает к деревьям. Потом все же подходит, я кое-как переваливаюсь на нее, и она меня несет. И приносит куда-то, где костры горят, сидят солдаты с ружьями, кони. И кто-то говорит: «Смотрите! Гришка Ланцов!..» Я просыпаюсь утром, долго не могу в себя прийти почему-то. Потом спрашиваю у мамы: «Мам! А кто такой Гришка Ланцов?» Она отвечает: «Как кто? Это твой дедушка». – «Какой еще дедушка?» – «Ты его не знаешь и не видел никогда, он умер в 1948 году, задолго до твоего рождения».

С тех пор Иванов заинтересовался проблемами памяти… Но, помимо памяти, Игоря волновала еще одна проблема – проблема смерти. Так вышло, что первый раз в глаза смерти он посмотрел еще ребенком. Ему купили рыбок, он прокормил их рыбьим кормом, не подозревая, что на рыбий корм у него сильнейшая аллергия. А ночью стал задыхаться. Отек Квинке. Бронхи отекли, дышать было просто нечем. Ребенок встал на подоконник, вытянувшись к форточке и, запрокинув голову, с силой втягивал в себя воздух.

– Я просил бабушку вызвать скорую, но она только перевернулась на кровати: «Какую тебе еще скорую, кончай дурить, спи давай». Глупая бабка, что она понимает… А я чувствовал, что если горло сожмется еще хотя бы на чуть-чуть, мне уже не хватит воздуха, я просто задохнусь и умру. Именно тогда я и задумался о том, что есть жизнь, сознание и смерть… Тело – это пиджак или скафандр. А внутри него живет некто, кто управляет телом. Скафандр может быть разным, в зависимости от планеты. Скафандр на другой планете будет другим. А вот осознание – одно. Это было первое, что мне, ребенку пришло тогда в голову. А второе – если человек интеллектуально разовьется чересчур сильно, то есть слишком натренирует, разгонит сознание, его скафандр может просто лопнуть по швам…

Это была не единственная встреча Иванова со смертью. Вторая случилась уже в студенческие годы и была более интимной.

– У меня была клиническая смерть. Говорят, больше пяти минут. Туннель знаменитый я не видел, только ощущал вращение…

Все началось в биологической экспедиции, куда вместе с остальными студентами биофака, поехал и Иванов. Он сбил ногу. В ранку попал стафилококк. Сначала возник один фурункул, потом второй, и вскоре уже все тело был в фурункулах. Начался гнойный гидраденит. Если хотите узнать подробности этой мерзкой болезни, наберите в интернете «сучье вымя».

Боли были страшные, все тело горело, Иванов сам маникюрными ножницами вскрывал себе гнойники. Положение становилось все хуже и хуже. В конце концов, он попал в больницу, где его решили проколоть пенициллином, не ведая того, что у Игоря и на пенициллин сильнейшая аллергия.

– Едва сестра меня уколола, как все перед глазами поплыло, и я рухнул на пол. И умер. Причем, перед смертью помню несколько ощущений. Первое – мозг выключил боль, которая донимала меня прежде. Второе – апатия. Даже не апатия или безразличие, с которыми мы часто сталкиваемся в обычной жизни, а какое-то странное, потустороннее спокойствие, совершенно неописуемая Абсолютная Отрешенность. Надо сказать, что после смерти я перестал бояться смерти. И долгое время не боялся ее, а вот не так давно, через много лет снова стал возвращаться страх…

Пока Игоря откачивали, он был по ту сторону линии. И кое-что успел там увидеть. С ним приключилось классическое переживание – вся его жизнь в одно мгновение прошла перед внутренним взором. Причем, он был сразу в разных ее местах, одновременно и обозревая жизнь целиком, и присутствуя в каждой ее точке. Он увидел даже то, что было в самом-самом глубоком детстве – декоративные тарелочки с каемочкой и бабушкин комод с птичкой.

– Я потом спросил мать: мам, а была у нас такая птичка стеклянная раньше на комоде? Она ответила: «Была! Неужели ты помнишь? Тебе же всего два года было тогда!» – «А тарелочки вот с такой каемочкой были?..» – «И тарелочки были!»

Смерть не прошла мимо Игоря просто так. Уходя, она подарила ему некоторые необычные способности.

– Они были столь необыкновенными, что мне даже пришла в голову гениальная идея – для развития творческих способностей у детей опускать их в клиническую смерть на две-три минуты. Видимо, этот режим функционирования мозга запускает какие-то резервные процессы в мозговых структурах, которые в штатной ситуации не работают, и освобождаются только в момент смерти.

Запомните, кстати, этот момент – возникновение необычных способностей после клинической смерти. Далее вы встретимся с подтверждением этого наблюдения другим человеком на другом материале…

Что же за способности открылись у нашего героя?.. Это чертовски интересно! Первую способность назовем ви́дением. Оно проявляло себя по-разному. Просто однажды Иванов вдруг понял, что может как бы выходить своим зрением из тела. Например, лежа на диване, он в мельчайших подробностях видел дальний угол комнаты возле самого потолка. Глаза могли улетать…

– Словно глаза отделялись от меня и улетали к потолку. Весьма странное ощущение. Сначала глаза «вылетают», и я вижу прямо перед свои «носом» стенку. Но не резко, как будто с налету промахнулся и подлетел слишком близко. Потом отъезжаю, навожу на резкость, и наблюдаю стенку словно в лупу. Я даже эксперимент ездил проводить к брату в квартиру, чтобы свидетель был. Сел в дальнем углу и начал описывать, что у него там под потолком за шторой творится – какие там мельчайшие трещинки на штукатурке, где мухи следы оставили, где паутинка висит. Брат взял стул, подставил, залез на него и стал проверять. После чего предложил показать меня его знакомому экстрасенсу с работы. Брат жил на «Щербаковской», а работал на «Парке культуры». Мы туда поехали, он попросил меня подождать на входе, сказав, что сейчас выйдет с этим экстрасенсом. А вышел один. Экстрасенс этот посмотрел на меня через окошко и наотрез отказался выходить.

– Почему?

– Сказал, будто у нас с ним какие-то разные энергии, и я могу ему повредить. Было похоже, что он просто сильно испугался… Но поскольку приспособить этот подарок природы мне было некуда, эта способность оказалась немонетизируемой, она у меня потом исчезла без тренировок[30].

Второй проявившейся после смерти способностью Иванова была следующая…

– Во время учебы на биофаке я много тренировался, работал над телом, потому что была мысль уйти в большой спорт. На учебу времени оставалось мало. А усвоить надо было много, потому что экзамены впереди. Я начал везде таскать с собой учебник. И однажды заметил, что лучше всего запоминаю в метро. Поэтому во время сессии я специально ездил на «Курскую», вставал у определенной колонны и начинал читать. Это было необыкновенное состояние! В нем я мог поглощать и запоминать гигантские объемы информации. А к экзамену, например, нужно было прочесть и запомнить за два дня две огромные книги – Натали и Догеля – вот такой толщины! И вот находясь в этом состоянии, глядя вскользь на спешащих людей, я замечал, что от них как бы исходит такой сизый дымочек. Который я могу в себя затягивать, и тогда меня на большее хватает: я словно подзаряжался от них. Чем больше принимал сизый дымок в себя, тем лучше шло усвоение материала. Причем, этот сизый дымок я затягивал почему-то не в голову, а в солнечное сплетение. Очень странное ощущение, ни на что не похожее. После таких «процедур» я всегда сдавал экзамены на «4» и на «5».

– А этот дымок, который ты видел на станции «Курская», он исходил как бы от каждого отдельного человека и тек к тебе? – Интересовался я.

– Нет, он исходил словно от всей толпы сразу. Я его видел, он тек мне прямо в грудь, хотя действовал на голову: я начинал быстро усваивать огромные потоки информации. И я старался занять позицию прямо в переходе, чтобы мимо меня в единицу времени проходило больше народу.

– И от всех уворовывал. А они потом, небось приходили домов разбитыми, хе-хе… Что же это за «дымочек» был, интересно?

– Не знаю. Но тогда я вдруг понял, что привидения люди видят именно в таком состоянии. И что привидения «сделаны» из этого вот сизоватого дымка, который в обычном состоянии человеком не замечается. Правда, я лично никогда никаких привидений не видел, хотя очень хотелось посмотреть. Я даже на кладбище ночью ходил, и детей посылал, думал, может, они увидят… Нет. А вот мои мама и бабушка видели! Правда, с обеими это случилось незадолго перед смертью.

– У тебя это, я вижу, наследственное. А как ты относишься к телепатии?

– Не имею мнения по этому вопросу. Но когда я учился после биофака во ВНИИ ГПЭ[31], нам на лекциях рассказывали про давно замеченный экспертами феномен: когда человек приносит заявку на изобретение чего-либо, то в течении трех-четырех месяцев еще примерно десять других людей подают такую же заявку! Идеи реально носятся в воздухе! Я задумался: почему так происходит?.. И знаешь, я как-то осенью вечером посмотрел на небо. Много ли мы смотрим в небо? А я вот почему-то посмотрел. Осенью небо темное, глубокое, и звезды как-то по-особенному ярки. Посмотрел и чувствую – улетаю. Уносит! И понял, что это ощущение мне уже знакомо! Так было, когда я умирал. Я уже был там, среди звезд…

Однако, самым необычным оказался следующий трагический случай…

Это произошло с Ивановым еще в институте. Игоря очень невзлюбила «немка» – преподавательница немецкого. На самом первом занятии у них случился серьезный конфликт, и оскорбленная «немка» поставили себе целью выдавить Ивана из вуза. Учился парень по всем предметам хорошо, да и немецкий знал не сильно хуже остальных в группе, но получал от нее исключительно придирки и двойки. Дело явно шло к несдаче экзамена, провалу сессии и вылету из института.

Причем, тот первый конфликт у них случился буквально на ровном месте. Было так… Поступил наш Иванов в педагогический институт на биофак, сдав химию и биологию на пятерки, а на первом занятии по немецкому языку, «немка» сказала:

– Поднимите руки, у кого «пятерка» по языку?

Люди руки подняли.

– А у кого была «четверка»?

Снова поднялись руки.

– Поднимите руки, у кого была «тройка»?

Поднялась одна рука Иванова.

– Вы не сможете учиться в нашем институте, у нас очень высокие требования, – сказала «немка».