Антинаучная физика: загадки пространства, времени и сознания

– Ну а ты куда-нибудь ходил со своим феноменом, показывал специалистам?

– Ходил, конечно, к разного сорта светилам, но один их них мне сказал, выведя в коридор: «Ты не трынди об этом, а то в психбольницу упекут».

Надо сказать, опыт с сигаретой у него не всегда получается, а вот пятаки, ложки и вилки всегда и легко прилипают сами. Причем, признался, что сильно устает после опыта с сигаретой и демонстрирует его только в исключительных случаях.

Я потом по приезду в Дубну рассказал эту историю коллегам, даже продемонстрировал – пятак налепил на лоб, зажигалку пластмассовую, коробку спичек. Мне коллеги говорят: «Вечно с тобой какие-то приключения, Ковалев!» И тоже стали пробовать лепить на себя монеты и предметы. У кого-то хуже получалось, у кого-то лучше, у кого-то никак.

Причем, было интересное чувство, особенно с пятаком: когда его отлепляешь, изнутри головы как будто легкий отсос воздуха происходит. Такое тянущее и, надо сказать, не очень приятное ощущение. И если долго экспериментировать… А мы экспериментировали долго, потому что набежала в институте целая толпа, дело было сразу после Нового года, тогда же не существовало теперешних новогодних каникул, все приходили 2 января на работу и постепенно-постепенно раскачивались на работу несколько дней. В общем, сбежалась целая толпа, я надемонстрировался, и в конце концов у меня разболелась голова…»

После этого рассказа я задал Ковалеву несколько уточняющих вопросов.

– Жирная кожа, как вариант, все же никак не прокатывает для объяснения?..

– Для монет и мелочей еще может прокатить. Но не для утюга. И потом, кожу он специально одеколоном протирал, чтобы не было сомнений. Еще любопытный момент – если не он губами придерживает сигарету вначале, а кто-то другой ее держал, она не подвешивалась. И далеко от головы он руки с висящей сигаретой отвести не мог, становилось очень тяжело ее держать. Нужна была зачем-то голова. Я все же просил его отодвинуть руки с висящей сигаретой. И видел, что как только он стал отводить руки от лица дальше, сразу сильно сосредотачивался и начинал резко потеть, лицо стало просто мокрым.

– И еще раз – что он делал внутри себя, кроме бормотаний мантры про иглу, какие были ощущения?

– Он напрягал руки особым образом, как будто спасал ее, сигарету, словно ребенка или яйцо, которое сейчас может разбиться.

– А как он обнаружил в себе эту сигаретно-подвешивательную способность?

– В детстве. Случайно. Когда в 15 лет начал курить тайком от родителей. Однажды его спалила соседка, он сэмоционировал, хотел прикрыть лицо ладонями, выхватить сигарету, у него со страху она выпала и зависла между ладонями. И одновременно он ощутил между ладонями как бы упругий столб энергии. Я его спросил, а что, кроме сигарет, он пробовал подвешивать? Оказалось, сухие стебли травы подвешиваются. Для подвешивания требовалась полая структура в виде трубки.

– Типа конского щавеля, который мы курили в детстве?

– Наверное. Или камыш, не знаю…

Ну, а завершу эту главу я рассказом о «частичной левитации», вызванной необычайным эмоциональным подъемом, каковой подъем случился у знакомого нам уже крайне вспыльчивого, экспрессивного Нурбея Владимировича Гулии – великого бабника и доктора технических наук. По ставшей уже доброй традиции предоставлю слово ему самому, он хороший рассказчик. Только небольшое пояснение дам предварительно: о ту пору была у профессора любовница – заводская крановщица Таня, и это все, что нам нужно знать.

Начинается все, как у Гулии водится, с проклятия, а заканчивается частичным отрывом от земли в виде потери веса.

«Таня часто рассказывала про свой цех, там изготавливали стеновые железобетонные панели для домов. Рассказывала о добром пьянице-такелажнике с татарской фамилией, которую я уже забыл, и другом такелажнике – Коле, который симпатизировал Тане. Она не могла скрыть, что ей нравился этот Коля, и постоянно рассказывала про него. Глаза ее при этом глядели куда-то в бесконечность с нежностью и любовью…

Однажды, когда Таня ушла в ночную смену, меня одолела ревность. Заснуть я не мог, выпил для храбрости, добавил еще и отправился на Танин завод.

Через проходную прошел легко – ночью никто посторонний не ходит на завод. Вокруг была тьма и только вдали горело огнями высокое, этажа в три, производственное здание, откуда раздавались звуки вибрирующих прессформ, крана, идущего по рельсам, его звонков, воздухавырывающегося под давлением…

Я заметил сидящего на какой-то тумбе маленького пожилого человечка, жующего что-то вроде плавленого сырка. Подойдя к нему, я спокойно спросил у него, кто сегодня на кране.

– Танька, – тихо улыбаясь, ответил он.

– А кто здесь такелажник Коля? – Продолжал я свой «допрос». Я понял, что это тот добрый татарин, о котором рассказывала Таня.

Человек поднялся, и, обняв меня за плечи, отвел в сторону:

– Я знаю, кто ты, Таня мне все о себе рассказывает. Она любит тебя, а Коля – это чепуха, дурость, чтобы разозлить тебя. Я тебе покажу его, и ты все поймешь.

Татарин свистнул, помахал рукой и тихо позвал: «Колян!»

К нам подошел маленький, худенький мужичок в серой рваной майке. Лицо его было совершенно невыразительно, из носа текла жидкость, запекшаяся в цементной пыли.

– Вот это наш Колян, ты хотел его видеть! – Все еще улыбаясь, тихо сказал мне татарин.

Я на секунду представил этого мужичка с Таней в интимном действе. И вдруг мгновенно, совершенно непроизвольно, схватил Коляна за горло и сжал его так, что у того выпучились глаза.

– Таньку не трожь, убью падлу! – Не своим лексиконом заговорил я.

Мужичок заголосил и стал вырываться. Я схватил его за майку, которая тут же порвалась на куски. Колян шмыгнул между колонн и исчез. Татарин держал меня сзади. Я вырвался, схватил арматурину и в пьяном угаре стал ею размахивать:

– Всех убью на хер! Где Таня? Устроили здесь притон!

Вдруг разъяренная, как тигрица, Таня хватает меня за плечи и трясет. Я сначала не узнал ее. В какой-то зеленой косынке, грязной робе, лицо в цементной пыли.

– Позорить меня приперся? – Плача, кричала Таня. Она повернула меня к выходу и толкнула в спину. – Уходи, добром прошу, не позорь меня!

Я разъярился, повертел в руках арматурину, осмотрел цех бешеным пьяным взглядом и сказал, казалось бы, совершенно глупые слова, причем каким-то чужим, «синтетическим» голосом:

– Разрушить бы все здесь, раскидать колонны, сорвать кран на хер!

Потом повернулся и тихо ушел домой…

Это было в конце апреля. На майские праздники цех не работал. А третьего мая Таня пошла на работу в утреннюю смену и вскоре вернулась. Оказывается, пока не было людей, в цеху произошел взрыв. То ли взорвался паровой котел, из которого пропаривали бетон, то ли какой-то крупный ресивер со сжатым воздухом, но цех на ремонте, и всех отпустили.

– Самое удивительное, что мой кран сорвало с рельсов. Такое бывает только, если весь кран приподнимется, или хотя бы одна сторона. Но что могло приподнять такую тяжесть? Неужто, от взрыва котла? – Удивлялась Таня.

Я вспомнил свои глупые слова ночью в цеху и поразился. Это уже в третий раз – детский сад сгорел, на целине урожай накрылся, а теперь взрыв в цеху, и главное – кран сорвался, как я об этом и сказал! Совпадение или закономерность?..

А в июне, когда я все дни был на испытаниях оборудования, до меня дошли слухи, что вышел из тюрьмы бывший Танин любовник, Таня и про него мне рассказывала, какой он был сильный, волевой и красивый. И теперь этот тип на воле, в нашем городке!

И вот как-то, возвращаясь домой, случайно увидел у магазина Таню с каким-то типом небольшого роста, чуть повыше ее. То есть сантиметров на десять поменьше меня; это маловато для сильного красивого человека, каким мне представляла Таня своего бывшего любовника. Они что-то взволновано говорили друг другу, а потом пошли вдоль улицы к ЦНИИСу.

Я мигом забежал домой, зарядил пистолет, спрятал его за пояс, и побежал искать «гадов». Я заметил, что от ярости стал как бы весить меньше – едва касаясь асфальта подошвами, я «порхал» по дороге. Это мешало мне продвигаться быстро, так как обувь пробуксовывала…

Оббегав весь городок, я вернулся в «Пожарку». Заглянув в зеркало увидел, что у меня в глазах полопались сосуды и белки глаз стали красные, как у кролика…»[35]

Часть 4. Человек мистический

Эту часть книги я посвящу одному человеку. Хотя, по уму, ему нужно было бы посвящать не кусочек, а целую отдельную книгу, как, впрочем, и профессору Гулии.

«Моя жизнь – вот роман!» – воскликнул однажды Наполеон. То же самое можно по праву сказать о нашем герое. Его жизнь странна и удивительна. Он был пресс-секретарем кандидата в президенты России. Работал астрологом на телевидении и радио. Вся его жизнь окутана толстым одеялом мистики. И при этом он носитель самой скучной профессии на свете – юрист. И даже не по уголовке, что хотя бы иногда бывает увлекательно, а по недвижимости, земельному праву и прочей тягомотной ерунде. Но это его второе образование. А была еще одна профессия, первая – металлург. Наш герой закончил Московский институт стали и сплавов. Как и я. Больше того, он мой однокашник. Мы учились на одной факультете, на одном потоке, в параллельных группах. Поступили в один год, закончили в один год.

Знакомьтесь, его зовут Александр Толмачев… Когда мы учились, я не обращал особого внимания на худющего высоченного и длинноногого парня из соседней группы, у нас была своя тесная «банда». Я считал его комсомольским активистом, а таких мы крайне не любили, поскольку комсомол ненавидели всеми фибрами души, будучи при этом его членами. Но тут уж, как говорил генерал Вольф из фильма про Штирлица, «у нас все были в СС…»

После выпуска жизнь нас развела, мы мимолетно пересеклись с Александром только лет через десять, когда Саша стал пресс-секретарем кандидата в президенты России, а потом нас снова раскидало еще на четверть века. И плотно встретились мы – считай, что впервые! – только в 2021 году, когда уйму часов провели вместе, поскольку Александр неожиданно для меня оказался тем человеком, коего должно описывать со всем собравшись талантом.

Чем я сейчас и займусь.

Глава 1. «Без начала, с полуслова вечный русский разговор…»

Да, именно так, я начну не с начала! И не с конца. И даже не с полуслова… А со школьных лет сашиной жизни. Потому что покуда в памяти любезного читателя живы случаи с временны́ми провалами, вам хорошо зайдет следующая история от Толмачева, которую я поведаю от его лица…

«В 1976 году, еще будучи 12-летним школьником я с классом приехал на экскурсию в Киев. Нас повели в Киево-Печерскую лавру. Тогда музей работал, а пещеры были закрыты. И пока остальные слушали экскурсовода, я решил пройтись, но, когда отошел в сторону пещер, провалился. Раз – и под землей, в темноте. Пахнет сыростью. Черт его знает, не помню, какая глубина. Решил выбраться наощупь. И вдруг выходит мне навстречу темная фигура в черном балахоне с капюшоном, лица не видно. Спрашивает:

– Ты как сюда попал?

– Я провалился!

– Иди за мной.

И повел меня за собой. Вот я сейчас не помню, что он держал в руке – фонарь или свечку, но помню, что был какой-то свет. И в этом неверном свете я увидел надпись – «Нестор Летописец». Я не знал, кто такой этот Нестор Летописец, но почему-то запомнил. И я не знал, что это за мужик меня ведет – монах, не монах. Ну, служитель какой-то, наверное… В общем, вел-вел он меня, довел до какого-то поворота и говорит: дальше сам вылезай. Провожать до конца почему-то не стал. Я пошел, обернулся, а его уже нет. Исчез. А когда я вышел на улицу, там меня все уже искали:

– Ты где был столько времени?

– Сколько? Я всего минут 5–7 отсутствовал!

– Какой пять минут! Тебя уже целый час все ищут! Ты нам экскурсию сорвал.

Я пытался объяснить, что провалился в пещеры, и меня монах вывел. Но мне сказали, что я все вру, потому что никаких тут монахов нет, а пещеры закрыты. Меня даже наказали – родителям нажаловались… Но на этом история не закончилась.

Через 35 лет, уже забыв про тот случай, я со своей сестрой проездом оказался в Киеве во второй раз: меня позвали одноклассники на встречу выпускников, это случилось в 2011 году – аккурат тридцатилетие окончания школы отмечали. Ну, и решили с сестрой сходить в Лавру. Представь, лето, жара. Экскурсанты идут по пещерам сплошным потоком, всем дали свечки для антуража, но их почти никто не зажигает, потому что освещение там какое-то есть, типа аварийного, а в коридорах этих подземных и без свечек духота и теснота.

В общем, идем мы по пещерам вместе с другими туристами, и вдруг вырубается свет. Начинается паника, потому что ни зги не видно, ужасно душно… Люди начинают зажигать свечки. Я включаю экран смартфона вместо фонарика и вижу перед глазами надпись – «Нестор Летописец». И мгновенно вспоминаю ту забывшуюся уже школьную историю. Свет почти сразу дали, мы вышли, и я решил, смеясь, рассказать свою историю встретившемуся местному священнику. Мол, я в этих местах уже был и в 1976 году даже провалился. На это он возразил:

– Как вы могли там быть, если пещеры откопаны только в 1982 году?

– Как это? Да меня монах оттуда вывел!

– Не было тогда здесь монастыря и, соответственно, монахов.

Я по приезду в Москву кинулся к одному знакомому архимандриту. И он подтвердил:

– Саш, не было там в 1976 году никаких монахов, лавру закрыли еще в 1961 году во времена известных хрущевских гонений на церковь…»

Эту историю я вам рассказал для затравки. А дальше вы увидите, что Толмачев – человек небесами отмеченный: он притягивает к себе странных людей, невероятные истории и необъяснимые происшествия, словно магнит мелкие гвоздики и скрепки. Просто намагниченный на чудеса!

Поначалу, после первых встреч с ним я думал, что сашин интерес к паранормальщине начался с написания кандидатской диссертации по металлургии, в ходе которой он неожиданно столкнулся с совершенно необычными для кондовых советских ученых вещами. И я об этом непременно расскажу, мне самому, как бывшему инженеру и исследователю, это было чертовски интересно. Но потом, в ходе наших дальнейших бесед выяснилось, что некоторый мистический заряд или отметина везунчика судьбы была на Толмачеве сызмальства. Поэтому как бы мне ни хотелось рассказать вам о теории прокатки и механике сплошной среды, я удержу свое нетерпение и вернусь к началу его жизненной истории, которую вы опять услышите как бы из его уст. Экран затемняется, и мы оказываемся в прошлом…

«Несмотря на общесоветское воспитание, внимание к мистическим вещам у меня было заложено с раннего детства, потому что было несколько случаев, в том числе рассказанных родителями, которые вызвали у меня в душе глубокое чувство уверенности в том, что меня словно защищают, будто находишься под каким-то высшим покровительством.

Первую историю, которую я не помню, поскольку был младенцем, рассказала мне мама. Отец у меня военный, служил он тогда в Туркмении. Мне было полтора месяца, когда мама решила меня впервые вытащить на улицу. Дело в том, что женщины очень боялись местной мелкой мошки, которую там называли пендинками. При укусе пендинки формируется трудно заживающая и гниющая язва, поэтому жены офицеров заматывали младенцев в многослойную марлю.

Был июнь. Мама выносит меня на улицу, открывает мое лицо, и в этот момент ей кажется, будто с дерева что-то падает. Наитие какое-то! Она склоняет голову над моим личиком, чтобы меня прикрыть, и прямо ей на затылок хлопается с дерева скорпион. И жалит в шею. Она выжила, потому что скорпионы в начале лета не слишком опасны, у них самый яд только к осени. А я бы не выжил, естественно, при тогдашней массе тела. Это была моя первая неосознанная встреча со смертью.

Про вторую рассказал мне отец, когда я спросил, почему родившись в Туркмении, я потом оказался в Самарканде. Выяснилось следующее: когда мне было уже полтора года, он возвращался с дежурства мимо медсанчасти. И увидел, что его друг – начальник санчасти – бегал, суетился и формировал санитарный самолет-кукурузник. Оказалось, через Каракалпакию наступала эпидемия холеры. Сегодня она пришла в Мары, а завтра уже будет здесь, в Теджене.

Услышав это, мой отец взмолился: спаси моего ребенка и мою жену, меня не надо, возьми хотя бы их в самолет! Друг отца согласился, отец метнулся домой и успел прибежать со мной и мамой к самолету. Начальник санчасти сжалился над отцом и сказал: «Василий, садись в самолет, я выкину кое-какое оборудование, а тебе выпишу бумагу, что ты якобы сопровождаешь больного, чтобы ты не оказался дезертиром».

И выписал. И мы взлетели в ночь. А в Самарканде оказались только потому, что горючего у кукурузника хватило только до Самарканда. Отец рассказывал, что, когда они уже взлетали, увидели, как разворачиваются десантные войска, оцепляющие территорию. Он потом интересовался судьбой сослуживцев, и оказалось, что многие погибли – жены, дети. Офицеры просили: спасите наших жен хотя бы, выведите их за кордон, пока они не заразные. Но при попытке прорыва, открывался огонь на поражение. Это 1965-й год, времена были суровые, попытка выйти на периметр санитарного кордона пресекалась стрельбой, а тела потом сжигали… Так мне рассказывал отец.

Третий случай встречи со смертью произошел уже на моей памяти, в 1973 году, когда мне было 9 лет. Во время отцовского отпуска – а служил он тогда в группе советских войск в Германии – мы полетели в Чирчик под Ташкентом, где жила моя бабушка по маминой линии Матрена Ивановна. Когда отпуск закончился, и надо было лететь обратно, вызвали такси, чтобы ехать в аэропорт. Маршрут был прост – до Москвы на самолете, а там сразу на Белорусский вокзал и на поезде в Германию. Все расписано по часам.

И вот мы сели в «Волгу», и только выехали на трассу, как взрывается колесо. Таксист ставит запаску. Едем дальше – взрывается второе! Таксист чертыхается, отец начинает волноваться. Что-то не то! Да и таксист говорит, что никогда в жизни у него колесо не взрывалось, а тут сразу два! Как-то ему удалось справиться и с этим. Может, одолжил у коллеги колесо или залатал, я сейчас даже уже не вспомню. Но поехали дальше. И вдруг машина встает! Что-то у него там сломалось. Отец матерится, выскакивает на дорогу, пытается кого-то тормознуть, а у нас два гросс-чемодана немецких и нас четверо – я, отец, сестра моя, мама… Водитель наконец как-то справляется с мотором, садимся, едем дальше. И опять встаем, уже за километр до аэропорта, уже видно здание. На сей раз машина закипела. Четыре поломки за одну поездку!

Когда мы вбежали в аэропорт, прозвучало объявление, что посадка закончена. Отец подбегает к стойке, орет, что ему надо, он офицер, у него все расписано по часам, он не успеет на поезд, сестра моя начинает ныть и плакать, что также не добавляет спокойствия. Отец бежит к военному коменданту – все бесполезно!

И дальше, помню, подходит к отцу дядька в папахе полковника и говорит:

– Ты! Капитан! Ты чего тут орешь?! Молись богу, что не попал на этот рейс!

Оказалось, самолет врезался в гору при взлете. Все погибли… И думали, что мы погибли тоже. А мы уцелели. Переночевали в аэропорту, в гостинице. И вот там-то у меня и оформилось прозрение, что если куда-то опаздываешь, то, может, и не надо торопиться? Может, лучше послушать подсказки судьбы?

Потом отца перевели из Германии на Украину, и стали мы жить в городке Овруч Житомирской области. Там случилась четвертая встреча со смертью… В городке Овруч было 30 тысяч жителей – 15 тысяч местечковых евреев, и дивизия стояла мотострелковая, то есть вся вторая половина города – офицеры, их жены, дети. И чтобы занять 15–17-летних обалдуев, для нас организовали парашютную секцию. Полгода мы занимались укладкой парашютов, на специальных подвесках нас учили приземляться. А в январе 1981 года, когда мне было 16,5 лет, нам сказали, что настало время прыгать. Отобрали 8 человек и повезли на военный аэродром.

И вот что странно… Мы умели к тому времени укладывать парашюты, но в тот день нам почему-то запретили это делать и наши парашюты складывали сами инструкторы. Нацепили нам по одному парашюту, а запасные не дали. На вопрос, почему, ответили: а вдруг вы с перепугу оба кольца дернете, такое бывает со страху, тогда стропы двух парашютов перепутаются, и вы разобьетесь… Хотя мы должны были прыгать не на кольцо, а с крючка.

Короче, нас посадили в вертолет, подняли на 900 метров. Зима. Мороз. Открывается дверь… Нет, теоретически ты все понимаешь, но когда открывается дверь… мама дорогая! Когда прыгаешь в эту овальную дверь вниз головой, почему-то непроизвольно вскрикиваешь «ох, бля!» Я потом спрашивал у всех, и все, вне зависимости от того, умеет человек материться или его по-другому воспитывали, выкрикивали одно и то же!

Короче, выпрыгнул я, что-то меня дернуло, думаю: нормально. Лечу. Так хорошо! Небо, солнце… Поднимаю глаза к небу, к вертолету, и вижу, что другие прыгнули, у них раскрылись парашюты, и они мне машут руками и что-то кричат. И раз я их вижу, значит, купола надо мной нет! Вместо купола надо мной такая кишка тянется из скрученного нераскрывшегося парашюта.

Знаешь, когда говорят, что перед смертью перед глазами проносится вся жизнь, то я тебе скажу: нет! Проносится другое: «Во, бля, дурак-то, ну, какого хера я вообще туда полез, в этот вертолет? Зачем? Я что там забыл? Мне эти прыжки для чего вообще? Господи, если ты есть, я больше никогда не буду!»

Верующим я тогда не был, естественно, хотя уже чувствовал, что меня что-то бережет и хранит… И вот смотрю я на эту кишку, которая представляет собой такую косичку из строп, а они медленно-медленно раскручиваются. А земля приближается быстро-быстро!

Парашют до конца так и не раскрылся. Если бы я шарахнулся о взлетную полосу, переломал бы ноги как минимум. Но я воткнулся в большой снежный сугроб, который нагребают снегоуборочные машины, чистящие взлетные полосы. А один из наших ребят – Сережа Бобик попал аккурат на взлетную полосу, в результате пришлось задержать вылеты, потому что человек на полосе, а это ЧП. В результате нашу секцию мгновенно расформировали, майора, который вел секцию, разжаловали до капитана, а нам в утешение выдали удостоверения, будто мы сдали программу третьего разряда, то есть прыгали якобы много раз. И велели никому ничего не рассказывать… С тех пор меня с парашютом прыгать совсем не тянет. Зато этот случай еще больше укрепил во мне уверенность, что стоит за тобой некто или нечто, какая-то сила, на которую ты можешь положиться. И когда ты ее отчаянно призываешь, она может откликаться.

В результате у меня и зародилась мысль, что кроме нашего материального мира, есть и другой какой-то. А окончательно я влез в мистериальные вещи в 1987 году, когда пришел в кабинет к ученому секретарю нашего института Татьяне Ащиной и сказал, что я сделал диссертацию – раньше времени, за полтора года».

И вот тут мы переходим к той самой диссертации, о которой я поведаю вам (устами Толмачева опять же) с особенным удовольствием, хотя кому-то научно-технические подробности могут показаться скучноватыми. Но я так скажу: терпеливо грызите сухой гранит науки!

Глава 2. Обработка металлов давлением

Я до сих пор помню кодификатор нашей с Толмачевым институтской специальности, вынесенной в заголовок этой главы – № 0408! Вот, вроде, совершенно бесполезные сведения, а не вытравишь их из головы, чтобы освободить ячейку памяти для более полезных вещей – например, куда вчера носки положил. Молодость, она до старости жестко человека знаниями прошивает! А старость елозит-елозит по поверхности, а пропилить глубоко не может. Ладно, к делу…

Впервые с особенностями трехвалковой прокатки Александр Васильевич Толмачев двадцати неполных лет от роду познакомился в стилобате МИСиС, где стоял стан этой самой трехвалковой прокатки. Полые изделия на нем тянули, именуемые гильзами, чтоб вы знали…