Анхен и Мари. Выжженное сердце

– А ездоков разглядел? Мужчина, женщина? Кто в ней сидел? – наседал делопроизводитель.

– Не могу знать, вашблагородие, – развёл мужик руки в стороны.

– Что-то ещё? – разочарованно спросил господин Самолётов, не ожидая больше деталей.

– Вспомнил! – воскликнул старик, обрадовавшись. – Звук странный из брички доносился. Ага. Как будто стекло тренькнуло. Вот.

– Анна Николаевна, прошу Вас, нарисуйте с его слов ночной экипаж. L'equipage.

– Попробую я.

Анхен принялась за работу, периодически уточняя детали. Лошадей сколько – одна или пара? Рессоры были? С верхом или без? Верх кожаный, плетёный?

Господин Самолётов тем временем ещё раз обошёл посёлок, но ничего путного узнать ему не удалось – никто не видел посторонних, да и загадочную тренькающую бричку тоже не видели. Когда рисунок был закончен, они вернулись в дом.

– Кто знал про вазы? – продолжал допрос на веранде господин Громыкин.

– Все знали! – закричала вдова. – Все. Никакой здесь тайны не было.

– А Вы знаете, кто ездит на тёмно-красной бричке, – вклинился в разговор господин Самолётов.

– Нет.

– Да она в сговоре с ворами и убийцами! – выскочил на веранду Степан.

– Вы думаете, я сама себя обокрала? – возмутилась Ольга.

– Не себя, а меня обокрала! Батюшка мне оставил вазы. Мне! – закричал наследник.

– Разрешите доложить, – кашлянул городовой.

– Докладывайте, – кивнул дознаватель.

– Письмо-с, – сказал городовой, протягивая ему сложенную и запечатанную бумагу.

Господин Громыкин открыл послание и быстро пробежал его глазами.

– М-да. Опять загадка, – сказал он. – Письмо сие от адвоката. Он извиняется, что не может приехать. Пишет, что консультацию господину Колбинскому даст завтра.

– Что за консультацию? – спросил делопроизводитель.

– Неизвестно, – округлил узкие глазки рыжебородый дознаватель. – Сударыня, Вы собирайтесь. Собирайтесь, да. С нами поедете.

– Вот ты и поедешь на каторгу! Туда тебе и дорога! – продолжал нападки Степан. – И адвокат не поможет.

– Я ни в чём невиновата! – запротестовала Ольга, но городовой уже подталкивал её к выходу.

* * *

Когда Анхен добралась до дома, она в изнеможении опустилась на стул и позволила сестре напоить себя чаем с пирожками. Голубая керосиновая люстра освещала прямоугольный стол, от угла изразцовой печи шло уютное тепло – немного протопили на ночь. Как же приятно было оказаться дома после всех этих убийств, драчливых подозреваемых, краж, таинственных ночных бричек. Просто оказаться дома. Анхен улыбнулась и прикрыла глаза на минуту. Правда, долго так сидеть не удалось. В ногу уткнулся сухой нос.

– Джоконда! Девочка моя, – сказала Анхен и погладила крольчиху по лбу. – Мама гостинцы тебе принесла. Целый мешок самой сочной травы. Такой травушки во всём Петербурге не сыщет никто. Только за городом могут так травы расти.

– Неужели ты, и правда, видела труп? – спросила Мари и, найдя глазами-васильками икону Пресвятой Богородицы, стоящую в красном углу, перекрестилась. – Ну, ты и смелая, сестрица, скажу я тебе. Я бы точно лишилась чувств от сего зрелища.

– Не смелая, а глупая. Удумала тоже, трупы малевать. Нет чтобы красоту нарисовать какую, природу там, сенокос али херувима, – ворчала себе под нос Акулина, поднося к столу варенье.

– Не просто видела я труп, а нарисовала оный с разных сторон. Хочешь, покажу? – спросила художница, не слушая старую служанку, и потянулась к сумке с блокнотом.

Мари в это время подливала чай сестре в фарфоровую чашку – остатки прежней роскоши.

– Упаси Господь! – воскликнула она, чуть не расплескав горячий напиток, и опять перекрестилась. – Ну, душегуба хоть поймали? Нашли его?

– Не его, а её. Всё сходится на том, что мужа погубила Ольга, – доложила Анхен, раздумывая, брать ли третий пирожок. А он, румяный и ароматный, так и манил её к себе.

– Ольга?! Не может быть! – воскликнула Мари, поправила сползающие на кончик носа очки и встала.

В глазах сестры полыхнуло васильковое зарево.

– Да, да, подружка твоя с гнильцой оказалась, с червоточинкой. Недаром её я сторонилась, – сказала Анхен и всё-таки взяла третий пирожок. Не устояла перед соблазном.

– Она невиновата! – воскликнула Мари и заметалась по комнате. – Как же такое возможно? Нет!

– Во-во, и подозреваемая уверяла всех, что невиновна. Но кто же ей поверит, если улики её выдают?

– Какие ещё улики? – спросила Мари, останавливаясь перед сестрой.

– Завещание прятала она под платьем. Завещание составлено в пользу пасынка. Со стола убитого украла его она, – ответила Анхен, запивая пирожок чаем.

Мари пододвинула к себе стул, развернула его и села рядом с сестрой. Выхватила из её рук фарфоровую чашку с остатками чая и убрала подальше. Анхен ничего не оставалась, как тоже развернуться лицом к Мари.

– Давно это было. В позапрошлом учебном году. Помнишь, была у нас Леночка Федотова? – спросила Мари.

Анхен непонимающе посмотрела на неё.

– Выпускница?

– Да. Так вот. Её опекал старший брат. Очень приятный молодой человек, – сказала Мари и слегка покраснела.

– Не продолжай. Ты втрескалась по уши и вздыхала по нему три недели перед Рождеством? – вспомнила художница.

– Фу, Анхен! Как ты можешь использовать такие вульгарные выражения?! – возмутилась Мари и добавила с достоинством. – Я просто была им очарована.

– Ну и…? – ждала продолжения Анхен.

– Ну и… не заметила, как… взяла расчёску у Леночки, – наконец выдавила из себя Мари и густо покраснела. – Голубым лаком покрытую. С инкрустацией.

– Украла, – подытожила Анхен.

– Я ничего не могла с собой поделать. Право слово! – Мари опять встала и заходила по комнате. – Как наваждение! Как помешательство!

– Стибрила, – добавила Анхен.

– Помнишь, маменька водила меня к доктору? Он сказал, что клептомания будет возвращаться в периоды волнения. Так вот. Я тогда была взволнована – он из хорошей семьи, а на нас лежит позорное пятно. Понимаешь?

– Умыкнула под шумок, – сказала Анхен, улыбаясь.

– Хватит!

– Стырила, – продолжала сестра.

– Замолчи!

– Ладно, не ори как ямщик на загнанную лошадь, – смилостивилась Анхен и спросила. – Но почему не помню я историю сию?

– Потому что ты её не знаешь. Мне стыдно было тебе рассказывать об этом. Леночка Федотова заявила о пропаже дорогой вещицы, я занервничала, и директор гимназии меня разоблачил. Я рыдала в его кабинете. Он грозился увольнением и позором. Тут вошла Ольга. Они тогда только поженились, и господин Колбинский души в ней не чаял. Ольга упросила его замять это дело, я отдала расчёску, и меня не уволили. С тех пор мы подружились с ней.

– Не ожидала такого благородного поступка от Ольги, – Анхен удивлённо приподняла чёрные брови.

– Она чудесная! Ты просто плохо её знаешь, – уверила Мари.

– Чудесная, а мужа на тот свет спровадила, – опять вмешалась в разговор сестёр Акулина.

Служанка прошла, шаркая больные ногами по тусклому паркету, остановилась перед иконами. Перекрестилась трижды – Господи, спаси её душу грешную.

– Возможно, – задумчиво сказала Анхен, не обращая внимания на Акулину. – Я плохо её знаю.

– Ты должна ей помочь, – заявила сестра, присев обратно на стул.

– Как?

– Просто обязана, – сказала Мари, взяв руки сестры в свои.

– Ну как помогу я ей? – не понимала Анхен, пытаясь высвободиться.

– Как хочешь. Ольга невиновна. Если ты ей не поможешь, она отправится на каторгу. А там так ужасно! Там так жутко! Нет, она этого кошмара не выдержит.

– Во-первых, Ольга намного крепче душевно, чем о ней ты думаешь. Во-вторых, я не понимаю, что от меня ты требуешь, сестра.

– Помощи! Вот что. Ты в полиции теперь служишь. Помоги Ольге. Пожалуйста, – сказала Мари с навернувшимися на глаза слезами.

– Ладно. Бог с тобой. Попробую я, – сдалась Анхен.

– Ура!!! – закричала Мари и кинулась обниматься.

– Я не обещаю ничего. Только попробую, – едва смогла выдавить из себя эти слова Анхен в крепких объятиях сестры.

Развод и девичья фамилия

Господин Громыкин расположился за своим столом размером с Марсово поле, уткнувшись в бумаги. В широком вытянутом кабинете сыскарей столы разместились вдоль стен таким образом, что чиновники сидели лицом друг к другу. Стол дознавателя возглавлял сие построение мебели, и его обладатель восседал спиной к большому арочному окну.

Господин Самолётов напротив не мог усидеть на месте и ходил взад-вперёд.

– Ну, что тут понимать-то? О чём ещё думать? Фёдор Осипович, право слово, всё же предельно ясно. Pur et simple! Ольга узнала об изменении завещания и решила убить благоверного, а завещание уничтожить. Вот и всё! – воскликнул делопроизводитель, останавливаясь у стола начальника.

Анхен уставилась на рыжебородого дознавателя. Как он будет парировать на сие заявление? Как? Художница разгладила складку на бордовом платье в пол с чёрной оторочкой, поправила красные в цвет платья серьги. Она вообще любила красный цвет. Ведь он оттенял её смуглую кожу.

– Чем она его отравила? И что за консультация адвоката понадобилась потерпевшему? Это мы знаем? – оторвался, наконец, от бумаг господин Громыкин. – Знаем?

Его узкие глазки под пенсне округлились.

– Никак нет, – уныло ответил господин Самолётов.

– Давайте, друзья мои, подытожим, что мы имеем. Что? – продолжил дознаватель, вставая из-за стола и выходя в проход.

Господин Громыкин сложил руки за спиной и стал вышагивать между рядами столов подчинённых, иногда останавливаясь и обращаясь то к делопроизводителю, то к художнице.

– На сей момент у нас три версии имеются. Первая и главенствующая, с этим я с Вами, молодой человек, согласен, вдова. Ведёт себя подозрительно, лжёт на каждом шагу, выкручивается, скрывает улики и документы. Вторая версия – наследник. Согласитесь, постулат, кто получает выгоду, тот на подозрении, срабатывает всегда.

– А что за третья версия? – не удержалась от вопроса Анхен.

– Мы ничего не знаем о его профессиональной деятельности. Говорят, что господин Колбинский не только директором гимназии служил, он известен как учёный. А вдруг завистники? А вдруг кому-нибудь дорогу перешёл?

Госпожа Ростоцкая и господин Самолётов с восхищением посмотрели на начальника. Об этом они даже не подумали.

– Значит так. Нам нужно узнать о сыне покойного как можно больше. Проверить его алиби. Это раз. Нам нужны сведения о научной работе господина Колбинского. Это два. Ясно задание?

– Яснее не бывает, – кивнули служащие и отправились добывать важную для дознания информацию.

Первым пунктом назначения значился Степан Иванович Колбинский, сын покойного. На квартире они его не застали. Кухарка сказала, что барин в ларабаратории.

– Днём и ночью он тама пропадает. Ага. Умно-о-ой барин-то, учёный, голова такая от, – показала она размер головы Степана Колбинского.

– В университете барин значит, любезная? – уточнил господин Самолётов у кухарки.

– А хде же ещё? Придёт завтрева, кинет вещи грязные прачке на стирку да спать завалится. Отоспится, съест мяса кусок, запьёт квасом и сызнова в ларабараторию уедет. Чудно-о-ой.

Сыщики сели в служебный экипаж и двинулись в центр города. Ростральная колонна подмигнула им фонарями. Мрачная кунсткамера с её жутковатыми экспонатами – детище Петра Великого, зоологический музей – университетскую набережную пролетели незаметно и остановились у крыльца факультета естественных наук. С трудом разобравшись в переплетении коридоров и лестниц, господин Самолётов вывел, наконец, их к дверям химической лаборатории.

– Ба! А вы здесь какими судьбами? Неужто мачеха созналась, и состоится судилище? – воскликнул Степан Колбинский, едва они вошли в помещение.

– Здравствуйте. Пока идёт дознание, – уклончиво ответил делопроизводитель и быстро сменил тему. – Мы к Вам вот по какому вопросу. Не замечали ли Вы в недавнее время в окружении отца чужаков? Возможно, кто-то крутился подле него. Замечали?