Анхен и Мари. Выжженное сердце

– Кхе-кхе! Ха-ха! Забавно, однако, – цинично заметил доктор, улыбаясь и поддерживая спадающий фиолетовый пояс.

– Господа, побойтесь Бога! Труп Вашего близкого родственника не совсем ещё остыл, а вы ведёте себя неприлично. Неприлично! – рявкнул господин Громыкин.

Это прозвучало убедительно. Степан отвернулся от всех, толкнув городового – да отстань ты! Запыхавшаяся Ольга прошла и села в кресло красного дерева, театрально закрыв лицо руками.

– Фёдор Осипович, можно Вас? – спросила Анхен, решившись.

Она подошла к рыжебородому дознавателю и уверено отвела его в сторонку. Там… за лифом блузки… под платьем… бумаги…

– А Вы откуда знаете? Откуда? – недоверчиво отстранился от неё господин Громыкин.

– Почувствовала драки в процессе я. Шуршало, – нашлась художница.

– Сударыня, у Вас под платьем что-то есть? Есть? – спросил напрямик рыжебородый дознаватель, обращаясь к Ольге.

– Нижнее белье. Показать? – отрезала госпожа Колбинская.

– А вот дерзить не надобно. Ни к чему это, – спокойно, с достоинством ответил господин Громыкин, округляя глаза-пуговки. – Иван Филаретович, возьмите кухарку и обыщите вдову. Обыщите.

Ольга встала, вспыхнув от гнева, но посмотрев на господина Самолётова, уверенно направляющегося к ней, и поняв серьёзность положения, обреченно села обратно в кресло.

– Нет нужды, – процедила госпожа Колбинская, вытаскивая бумаги из-за лифа платья и протягивая их делопроизводителю.

Господин Самолётов взял бумаги и отдал их господину Громыкину.

– Ага. Вон оно что, – сказал дознаватель и нахмурился.

Город Санкт-Петербург

Второе сентября одна тысяча восемьсот восемьдесят девятого года

Я, Колбинский Иван Дмитриевич, настоящим завещанием делаю следующее распоряжение:

1. Дом в поселке Хитряево, китайские вазы и всё остальное моё имущество, какое ко дню моей смерти окажется мне принадлежащим, в чем бы таковое ни заключалось и где бы оно ни находилось, я завещаю сыну моему Колбинскому Степану Ивановичу.

2. Завещание сие составлено в двух экземплярах, каждый из которых собственноручно подписан завещателем. Один экземпляр завещания хранится в делах нотариуса города Санкт-Петербурга Одинцова Порфирия Павловича, а другой экземпляр выдаётся завещателю Колбинскому Ивану Дмитриевичу.

Подпись завещателя

– Убийца, да ещё и воровка!!! – заорал Степан, пытаясь вновь накинуться на мачеху.

Однако городовой ловко предупредил сию попытку.

– Обождите нападать, молодой человек, – сказал господин Громыкин, прищурившись. – А Вы-то сами как здесь оказались? Вы здесь не живёте, как я понял. Кто известил Вас о случившимся? Кто?

– Никто не извещал. Вот. Взгляните, – пробасил наследник, вытаскивая из кармана сложенную бумагу. – Отец был у меня вчера, не застал на квартире да записку оставил. Мол, приезжай срочно, надобно какие-то бумаги передать. Я приехал, а тут вы, господа, сидите да душегубица эта. Ну, теперь мне ясно, какие бумаги он хотел мне передать.

– А чем Вы занимаетесь, молодой человек? Работаете, учитесь? Чем? – поинтересовался дознаватель.

– После Императорского Санкт-Петербургского университета служу в химической лаборатории при сём заведении. По стопам отца пошёл, химией занимаюсь, на благо Отечеству служу, – с гордостью заявил Колбинский-младший.

Анхен пристроилась в креслице красного дерева рядом с Ольгой и набросала в блокноте портрет Степана – крупная голова, большие ледяные глаза, чуб, узкие плечи. Не похож на отца-богатыря. Не похож. Разве только голос.

– Так. Дом – понятное дело, – сказал рыжебородый дознаватель, оглядывая добротную дачу в посёлке для избранных. – Хотя не совсем ясно, как директор гимназии отхватил сие богатство. Как?

– Да тут всё просто. Батюшка получил сей дом, будучи на службе в военном ведомстве в награду за изобретение, – ответил наследник.

– Вот как? А что за изобретение? И что же он дальше по военной части карьеру не сделал? – удивился господин Самолётов.

– Господа мои, голубчики, право слово, не ведомо мне, что там произошло. Батюшка не любил об этом рассказывать. Только отстранили его от дел да в отставку отправили. Подсидел его кто-то там, напакостил, сподличал что ли. Не стану врать, не ведомо мне сие, – сказал Степан, приложив руку к груди.

Похоже, что не врёт.

– А что за вазы завещал Вам покойный? Где они собственно? Где? – спросил господин Громыкин.

Степан развернулся и повёл всю компанию в другую комнату. В ней стены исполосовали полки – узкие, широкие, низкие, высокие. Одно смущало – полки были пусты.

– Успела-таки, зараза, спрятать вазы. Подсуетилась, стерва! – снова закричал вспыльчивый наследник, оборачиваясь.

Ольга предусмотрительно встала за спину господина Громыкина.

– Не брала я их! Убийцы, должно быть, унесли, – защищалась вдова.

– Спокойнее, господин Колбинский. Лучше расскажите-ка нам об этих вазах, – попросил дознаватель. – Расскажите.

– Извольте. Батюшка слыл в определённых кругах знатным коллекционером. Скупал вазы китайские, как только находилась лишняя копеечка.

– Ну, не копеечку они стоят у антикваров. Вовсе нет, – заметил господин делопроизводитель.

– Нет, конечно. Это я образно. Дорогие вещицы, я вам доложу. Настоящий китайский фарфор, да притом старинный. Батюшку всегда привлекали тайны, загадки, а от таинственного Китая веяло ещё и экзотикой. Мечтал он собрать самую большую коллекцию китайских ваз в России да музей открыть. Имени себя.

– Лавры Третьякова покоя ему не давали? – догадалась госпожа Ростоцкая.

Все уставились на художницу.

– Назад лет восемь того открыл искусств галерею в Москве меценат Третьяков. Не слышали вы разве, господа? – удивилась Анхен.

– Быть может, – нехотя согласился Степан. – Да и вообще занятие сие мне не нравилось, но что прикажете делать?

– А много ли было в коллекции ваз? – уточнил господин делопроизводитель.

– Да почитай все полки заполнил батюшка. Штук двадцать. Не меньше, – ответил наследник, задумавшись.

– Знаете что, господин Колбинский, и вы, сударыня, – сказал господин Громыкин, оглаживая рыжую бороду. – Опишите-ка вазы сии в мельчайших подробностях, господин Самолётов внесёт в протокол, а госпожа Ростоцкая их нарисует. Да, нарисует.

На зарисовку похищенной коллекции времени ушло не мало. Блокнота Анхен не хватило, пришлось брать бумагу в кабинете-спальне покойного. Однако, в конце концов, у следствия были рисунки всех похищенных китайских ваз. Когда госпожа Ростоцкая заходила за бумагой, она заметила, что свеча на столе за ночь совсем оплыла – воск залил позолоченный канделябр. Складывалось впечатление, как будто свечу оставили без присмотра.

– Фёдор Осипович, подойдите сюда, – послышался голос делопроизводителя из коридора.

– А это что такое?

Анхен не выдержала, оставила блокнот на столике, стоящим промеж кресел, и двинулась за дознавателем. Господин Самолётов стоял на полу на коленях и собирал в носовой платок тёмно-коричневые матовые крошки с ковровой дорожки.

– Что сие? – спросил господин Громыкин, склоняясь.

– Табак, – ответил делопроизводитель, нюхая крошки сам и подавая их для дегустации начальнику. – Nicotiana.

Фёдор Осипович тоже понюхал, сделал глаза-пуговки и вернулся в гостиную.

– Сударыня, Ваш муж курил? – спросил дознаватель Ольгу.

– Ни в коем случае. Даже запаха табака не переносил, – ответила вдова.

– А вы, сударь, курите? – повернулся господин Громыкин к Степану.

– Не имею такую привычку, – буркнул младший Колбинский, потом добавил. – Отец, и правда, не выносил табак, и мне запрещал.

– Что же Вы вдову не спрашиваете о пристрастии к курению? – спросила дознавателя художница. – Нравы теперь такие, знаете, эмансипе и прочая и прочая.

– И верно. Верно. Вы не курите? – обратился он к Ольге.

– Нет, – коротко ответила госпожа Колбинская и отвернулась.

В коридоре опять завозился делопроизводитель и позвал к себе начальника. Рядом с рассыпанным табаком под приставным столиком господин Самолётов нашёл торчащий из стены гвоздь с клочком манжеты от рубашки покойного.

– Ага. Значит, его волокли, он зацепился рукавом и надорвал манжету. Волокли, – задумчиво произнёс господин Громыкин, поглаживая себя по бороде.

– Но зачем нужно было его переносить? – спросил делопроизводитель.

– Вопрос прекрасный. Ответ неизвестен, – сказал дознаватель.

– Как думаете, жена могла это сделать? Директор гимназии тяжёлый.

– Она могла найти помощников. Могла.

– Но как они заставили его выпить яд? – не сдавался молодой человек. – Подмешали в чай?

Господин Самолётов встал, наконец, с колен. И сей же час опять склонился. Там же, за изящно изогнутой ножкой столика лежала плотная синяя нитка. Делопроизводитель поднял её вверх, оглядывая со всех сторон.

– Обыщите весь дом, осмотрите одежду, – распорядился дознаватель.

Иван Филаретович в сопровождении хозяйки дома и кухарки осмотрел всю одежду убитого, однако, синей плотной ткани не нашлось. В гардеробе его жены также не значились синие вещи.

Ольга сидела в плетёном кресле на веранде, залитой солнцем, и щурилась. Кажется, наступило бабье лето. День выдался тёплый. Осеннее солнце как будто торопилось согреть Санкт-Петербург и его окрестности напоследок. Господин Громыкин, вероятно, специально её так усадил. Сам же он встал спиной к свету и спокойно рассматривал главную подозреваемую. Анхен уселась на плетёном диванчике, а господин Самолётов стоял подле начальника.

– Где Вы были вчера днём, вечером и ночью? Где? – спросил, наконец, рыжебородый дознаватель.

– Днём была в гимназии. Потом навещала подругу. Вечером приехала домой и спать легла, – нисколько не смущаясь яркого света в глаза, ответила госпожа Колбинская.

– Вы ведь два года всего были женаты. Так? – задал он неожиданный вопрос.

– Так, – нехотя согласилась Ольга, не понимая, куда он клонит, но чувствуя подвох.

– Почему же Вы спали раздельно с мужем? – господин Громыкин начал ходить туда-сюда, но глаз с вдовы не спускал.

– Да как Вы смеете задавать такие вопросы даме?! – прошипела Ольга, вставая.

– Поверьте, сударыня, я задаю такие вопросы не из праздного любопытства. Нет, – подошёл к ней дознаватель и рывком усадил на место.

Ольга вся скукожилась от его прикосновения и, подчинившись его воли, села обратно.

– Да, мы давно не спали вместе. Это неудобно. Иван Дмитриевич работал по ночам и любил натопить посильнее. У него руки шибко мерзли. А мне было душно, невыносимо жарко, – сказала госпожа Колбинская и опустила голову, уставившись на свои колени.

– Как Вы объясните то, что такие важные бумаги оказались у Вас под лифом платья? – продолжал наседать господин Громыкин.

– Просто я нашла завещание перед вашим приездом и испугалась – муж мёртв, вазы пропали. Я поняла, что подумают на меня, – сказала Ольга и зарыдала, закрывая лицо руками.

– Анна Николаевна, – оторвал художницу от созерцания допроса делопроизводитель. – Идёмте со мною.

– Куда?

– Идёмте. J'ai besoin d'un service. Помощь понадобится, – ответил господин Самолётов, не отвечая однако на вопрос.

Они вдвоём вышли из дома убитого, прошли к калитке через двор, утопающий в зелени, и оказались на дачной улице. Экипаж полиции стоял у ворот. Кони переминались с ноги на ногу в ожидании пассажиров. Иван Филаретович огляделся – влево, вправо. У соседнего дома стоял старик. Видно было, что из прислуги.

– А что, отец, у кого живёшь-то? – по-свойски начал разговор господин Самолётов.

– У господ-с в третьем доме, – показал он рукой куда-то назад.

– Из посторонних видел кого?

– Да воно их скока, посторонних-то, – сказал дед, указывая на городовых, обыскивающих территорию.

– Да нет. Не из наших. Из чужих, – усмехнулся делопроизводитель.

– Из чужих, говорите, – задумался дед. – Была вроде бричка вчерась. Не видел её я раньше-то.

– А ну-ка, отец, давай-ка поподробнее про бричку. Во сколько ты её видел? – оживился господин Самолётов, вытаскивая из кармана жилета часы на цепочке.

– Да нешто у меня часы водятся? Скажете тоже, барин, – удивился старик. – Поздно было. Да. Я же на рыбалку пошёл вечернюю. Смотрю, бричка едет не нашенская. Сначала туда поехали, потом воротились.

– Что за бричка? Описать можешь?

– Темно было. Может чёрная, может тёмно-красная, не разглядел я, барин.