Помоги проекту - поделись книгой:
– Узнал до того, как мы сюда отправились.
– Подождите, а господин Колбинский причём? Ни к одному из сословий не относится он, – удивилась Анхен.
– Не ведомо мне сие. Купил, вероятно, – пожал плечами господин Самолётов.
– Откуда столько деньжищ, я не постесняюсь спросить? Не постесняюсь, – возмутился господин Громыкин. – Вы себе представляете, сколько катенек здесь дача сто́ит? Я вам без ворожеи доложу, что директорского жалованья на сию покупку не хватит. Не хватит.
Ростоцкая уже заметила странную привычку дознавателя повторять некоторые избранные им слова в конце предложения. Это было странно, впрочем, и она не без греха.
– Будем допытываться, откуда, – заверил его делопроизводитель.
– Вы знаете что, барышня, Вы не стесняйтесь, рисуйте, как можно больше рисуйте. Ясно Вам? – наставлял её Фёдор Осипович.
– Что именно надобно мне рисовать? – на всякий случай уточнила она.
– А всё – жертву, место обнаружения трупа в деталях, свидетелей, допрашиваемых. Всех, кто Вам на глаза попадётся, всех и рисуйте. Это может пригодиться в расследовании.
Карета остановилась у заросшего палисадника. Ростоцкая вышла из неё – господин Самолётов любезно предложил ей руку, и увидела просторный деревянный дом в русском стиле – с мансардой, балконом, резными карнизами, причелинами и вычурными наличниками. Высокие окна заканчивались полукругом. У резного же крыльца стояла заплаканная женщина в простом голубом платье, поддерживаемая служанкой в белом переднике.
– Жена директора это, – шепнула Анхен делопроизводителю.
Госпожа Ростоцкая вытащила блокнот и карандаш. Она должна запечатлеть такую красоту – петербургская дача, утопающая в зелени.
– Разрешите Вас приветствовать. Чиновник для исполнения поручений сыскной полиции Громыкин Фёдор Осипович, – важно представился дознаватель. – Чиновник.
– Ольга Колбинская, – кивнула заплаканная женщина. – Анна Николаевна, Вы здесь как?
– На службе в полиции теперь я состою, – ответила ей госпожа Ростоцкая.
Жену директора гимназии с легкостью можно было назвать русской красавицей – ей было около тридцати лет, однако свежесть и девическая стать в ней сохранились прекрасно. Дополняли эту прелестную картину синие глаза и толстая русая коса. Даже слёзы ей были к лицу. Такая красавица.
– А, доктор, и Вы здесь?! – подошёл делопроизводитель Самолётов к мужчине в хорошем костюме изумрудного цвета. – А мы уже за Вами послали городового. Сами видите, без Вас тут никак не обойтись.
Доктор поправил широкий пояс, расшитый фиолетовыми и лазурными нитями.
– Цинкевич, – представился он, приподнимая странную шапочку – тоже в фиолетовых оттенках, напоминающую среднеазиатский головной убор тюбетейку. – Яков Тимофеевич. Ха-ха!
– Не удивляйтесь, Анна Николаевна, доктор у нас десять лет жил в Индонезии, – тихонько пояснил делопроизводитель, указывая на необычный наряд доктора. – И любит посмеяться в самом неуместном случае. Но умница, я Вам доложу, редкая. Genie! Использует новейшие методы медицины, химии, в Европе про такие ещё не знают, а у нас в управлении пожалуйста.
– Жена покойного вызвала меня, а я уже вам, господа, позвонил, – доложил обстановку господин Цинкевич. – Я тут неподалёку обитаю.
– Похвально, доктор. Похвально. А точно ли произошло убийство? Может смерть случилась по естественным причинам? – засомневался дознаватель.
– Пойдёмте, сами взгляните, – предложил господин Цинкевич.
Завещание
Анхен отправилась со всеми, к тому времени она уже закончила набросок дачной идиллии – клумбы, стол для завтраков на свежем воздухе, венские стулья, качели. Да, господин Громыкин прав – живут же люди! Пока суть да дело, девушка вытащила из сумки специальный мешок, с которым она не расставалась, оглянулась – никто не видит? – и нащипала на лужайке и в кустах травы. Конечно, для любимицы, конечно, для Джоконды. Мешочек, она спрятала в экипаже. Потом заберёт.
В небольшой уютной, хорошо протопленной спальне на кровати лежало тело. Именно так теперь назвала бы Анхен директора женской гимназии. Бледный, с посиневшими губами, с каким-то мученическим выражением лица, Иван Дмитриевич не оставлял сомнений – он был убит. На полу валялась разбитая посуда.
– Кто обнаружил труп? Кто? – спросил господин Громыкин, оглядывая присутствующих. Кухарка или жена?
– Я нашла Ивана Дмитриевича, – сказала Ольга Колбинская, всхлипывая, и промокнула кружевным платком глаза.
– При каких обстоятельствах Вы его обнаружили? Как, то бишь? – продолжал дознаватель.
– Утром встала, пришла к мужу с завтраком, а он лежит в кровати мертвее мёртвого. Я закричала, само собой, потом послала кухарку к доктору. Он и вызвал полицию. Вот вы и приехали, – рассказала вдова.
– Давно ли вы женаты, госпожа Колбинская? Давно ли? – поинтересовался господин Громыкин, прищуриваясь.
– Да уже два года как, – ответила Ольга.
Анхен незаметно пристроилась в углу на стуле, вытащила блокнот и зарисовала сначала комнату, а потом Ольгу. Очень уж она притягивала взгляды – русская красавица в слезах и горе.
С женой директора госпожа Ростоцкая хоть и была знакома, но, что называется, шапочно – постольку-поскольку. Мари – да, она, можно даже сказать, дружила с новоиспечённой вдовой, вечно они в гимназии о чём-то шушукались. Анхен же не разделяла дружеские чувства сестры. И дело даже не в происхождении госпожи Колбинской – отец Ольги, купец средней руки, дал дочери начальное образование, но потом его дела пошли худо, и он вынужден был отдать дочь-бесприданницу замуж за старика. Господин Колбинский же пристроил её в гимназию личным секретарём. Жена директора всегда казалась Анхен пустой, легкомысленной кокеткой, с которой и поговорить-то не о чём. Не о погоде же, в самом-то деле?
– Доктор, а Вы что скажите? А? – повернулся господин Громыкин к господину Цинкевичу.
– Всё говорит об отравлении. Посмотрите на цвет его лица. Зрачки расширены. Нет, это положительно неестественная смерть. Но я Вам так скажу, любезный Фёдор Осипович, вскрытие покажет. Ха-ха!
Анхен приступила к зарисовке с разных сторон тела убиенного и почувствовала, как ей становится дурно. Нет, не от вида мёртвого мужчины. Вот ещё. Ни в коем случае! В комнате было жарко, в камине лежали ещё тёплые угли. Окна были плотно закрыты.
– Может быть, приоткроем окна? Душно, знаете ли, – как будто прочитал её мысли делопроизводитель Самолётов, вытирая пот со лба. Идеальный пробор его слегка растрепался.
– Что ж, извольте, – разрешил господин Громыкин.
Дознавателю в его плотном клетчатом костюме тоже было не комфортно.
– Так, что мы имеем доложить, господа, – сказал он, обходя спальню. – Разбросанных вещей не видно. Следов борьбы тоже не наблюдается. Следов насилия на теле жертвы нет тем паче.
– А ведь господин Колбинский был крупным мужчиной. Как же его могли вот так запросто напоить ядом? – задал вопрос господин Самолётов, уставившись на Ольгу. – Если, конечно, это не сделал близкий ему человек.
– Вот именно, юноша. Вот именно, – задумчиво произнёс господин Громыкин.
– Не стала бы так уверенно утверждать я, что нет борьбы следов, – заметила Анхен.
– О чём Вы, барышня? О чём? – нахмурился рыжебородый дознаватель.
– Взгляните. Манжета рубашки домашней цела не совсем. Её надорвали слегка, – указала госпожа Ростоцкая, показывая одновременно на жертву и на свой рисунок.
– А ведь верно, Фёдор Осипович! Как же мы не заметили сие?! – воскликнул господин делопроизводитель.
Из глубины дома послышался шум, крики, грохот.
– Что там за возня? – недовольно спросил господин Громыкин и нахмурился.
Господин Самолётов вышел узнать и тут же вернулся назад.
– Я думаю, нам лучше выйти в гостиную, господа, – пригласил он всех присутствующих.
В большой комнате у старого дубового буфета стоял невысокого роста бородатый мужчина – почти лилипут, чью руку крепко держал городовой.
– Да пусти же ты меня, зараза такая, – пробасил мужчина, выдёргивая руку у полицейского. – Где мой отец? Что с ним? Что вы все здесь делаете?
Его голос не вязался с тщедушной фигурой малыша.
– Степан, он в спальне, – сказала Ольга, указывая на дверь.
– Туда пока нельзя, – преградил путь мужчине дознаватель. – Вы сын убиенного, как я полагаю? Сын?
– Убиенного?! Ах вот значит как. Всё-таки добралась до отца. Всё-таки загубила его, собачье отродье, – сказал Степан, надвигаясь на мачеху.
– Что ты несёшь, оглашенный? – возмутилась Ольга, расправляя плечи и глядя на пасынка сверху вниз. – Мы любили друг друга.
– Любили. Ага, как же! Деньги ты отцовские любила – вот и вся любовь. Матушкины платья да украшения присвоила, теперь и до батюшкиной жизни добралась, мерзавка, – басил Степан.
– А ты сам-то давно ли полюбил отца? Ещё недавно собачился с ним из-за каждой мелочи, – парировала супруга убитого.
– Так из-за тебя, тварь, у нас ссора и случилась! – возмутился наглому обвинению пасынок.
– А-а-а! Помогите! – совсем по-бабьи заголосила госпожа Колбинская, закрывая лицо руками.
Степан изловчился и накинулся на неё. Господин Самолётов отважно ринулся в гущу событий. Городовой тоже без дела не стоял. Даже Анхен каким-то образом оказалась втянута в это безобразие. Худо-бедно, но они растащили клубок из родственников жертвы. В потасовке госпожа Ростоцкая прикоснулась к руке Ольге и выпала из реальности, как тогда, в детстве, в гимназии. Это что же, со всеми Колбинскими у неё теперь будут эти затмения? Гостиная на даче в русском стиле покачнулась, воздух пошёл слегка заметной рябью, и вдруг всё изменилось.
Анхен отдёрнула руку и выбралась из этого змеиного клубка, состоящего из малорослого драчливого Степана и его коварной мачехи, а также служащих полиции. Госпожа Ростоцкая отошла к дубовому буфету, наблюдая, как Иван Филаретович встал между враждующими и развёл руки в сторону, предотвращая дальнейшие попытки нападения пасынка или вдовы. Городовой же с трудом удерживал Колбинского-младшего – мал да удал.
Поделиться книгой: