Рождённый в блуде. Жизнь и деяния первого российского царя Ивана Васильевича Грозного

Како меня земля не пожрёт за мои окаянные грехи, преступившему заповедь божию и закон, и суд божий, и от государя своего заповеданное слово. И богатство насильством и кривым судом приобретал. А ещё и свою челядь насильством и неправдою казнил, и наготою, и гладом, и босотою озлобил. Отче, прости мя.

Согрешил перед Богом и перед государем, перед великим князем – русским царём. Заповеданное мне им нигде же по его слову как следует не сотворил, но всё преступил и солгал и не исправил. Волости и грады держал от государя и суд, но не право, а по мзде и по посулу. Правого в вине доспел, а виноватого правым доспел. А государю суд неправо сказал – всё по мзде и по посулу. И в том, отче, прости мя».

Да, взяточничество и произвол чиновничества, бушующие пышным разноцветьем в наши дни, родились не сегодня. Наши далёкие предки страдали от них и на заре становления Русского государства. Высокое и низкое (более того – низменное) – две стороны одного явления, название которому жизнь.

Окно в Европу

Имя Ивана Грозного, как правило, положительных эмоций не вызывает. Злодеяния этого государя чаще всего заслоняют то хорошее, что было совершено за годы его правления, которое начиналось с весьма многообещающих преобразований: реформы правительства Адашева, Судебник 1550 года, покорение Казанского ханства и Астрахани. Были и более скромные предприятия. Наш рассказ об одном из них.

В 1547 году Иван IV поручил послу Гансу Шлитте завербовать в Европе и привезти в Москву лиц следующих профессий: книжников, понимающих латинскую и немецкую грамоту, бумажных мастеров, а также докторов, умеющих ходить за больными и лечить их.

Молодому государю требовались мастера, умеющие изготовлять броню и панцири; мастера горных дел, знающие методы обработки золотоносной, серебряной, оловянной и свинцовой руд. Нелишними считал царь людей, умеющих находить жемчуг и драгоценные камни. Желал привлечь на Русь мастеров золотых дел, ружейников, строителей церквей, кремлей и отдельных каменных зданий, людей, умеющих провести воду в крепость. Особенно заботили Ивана Васильевича полевые врачи, умеющие лечить свежие раны и сведущие в лекарствах. То есть это была допетровская программа приобщения Руси к передовой науке и культуре.

Но не тут-то было: западные цивилизаторы имели свои планы в отношении «северных варваров». Руководство Девонского ордена, преграждавшего все пути на Запад, потребовали от государей Европы сорвать опасные замыслы «москалей». Шлитте, набравший 123 специалиста, был арестован в Любеке и посажен в тюрьму. Мастера, завербованные им, разошлись. Один из них попытался самостоятельно пробраться на Русь, но на границе был схвачен и казнён (!).

Не лучше оказалась судьба и другой группы, набранной для работы в Московии. Её возглавляли доктор права Иоганн Цегендер фон Россенек и Вольф из Страсбурга. Их захватили в Вендене и продержали в заключении пять лет. Судьба Вольфа неизвестна. Цегендера освободили с условием: не пытаться «работать» на Московию.

В своей попытке получить с Запада нужных Руси мастеров Иван IV руководствовался элементарным желанием мирного сотрудничества и дружеских отношений с христианскими государствами. Молодой царь жаждал открыть для своей страны «морское плавание, чтобы гости и купцы отчин великого государя, которые захотят торговать в Шведской земле, и те б торговали в Шведской земле, а которые захотят идти из Шведской земли в Любок и Антроп**, в Испанскую землю, [7] Англию, Францию – тем были бы воля и бережение, и корабли были бы им готовы».

Но за время боярского правления западные соседи Руси почувствовали себя в силе и потеряли всякое чувство меры: в городах Прибалтики разоряли русские церкви, русские «концы» и подворья. Русским запрещали торговать – они могли только заключать сделки с местными купцами, которые назначали свои цены и наживались на посредничестве.

Руководство Ливонского ордена наложило запрет на доставку в Россию меди, свинца, олова, серы и селитры. Германскому императору ливонцы писали, что «Россия опасна», поставка ей военных товаров и допуск в неё ремесленников «умножит силы нашего природного врага».

Враждебные выходки против русских нарастали как снежный ком. Под вымышленными предлогами грабили купцов, бросали их в тюрьмы, из которых не каждому повезло вырваться. Михалон Литвин, автор записок о том времени, сообщает: «У ливонцев их [русских] убивают, хотя москвитяне и не заняли у них никаких областей, будучи соединены с ними союзом мира и соседства. Сверх того, убивший московитянина кроме добычи с убитого получает ещё от правительства известную сумму денег».

Запад панически боялся поднимавшейся «варварской» Руси, а потому правители Литвы и Польши жёстко проводили курс на её изоляцию от «цивилизованного» мира. Случай с набором мастеров Гансом Шлитте наглядно показал Ивану IV, что «окно в Европу» придётся пробивать с оружием в руках. Правда, никто ещё не предполагал, насколько это будет трудно. Впрочем, Грозный был не из тех, кого смущали какие бы то ни было препятствия.

«Открытие» России

Первые достоверные (и достаточно объективные) сведения о Москве образованные европейцы почерпнули из трудов С. Герберштейна. Австрийский дипломат барон Сигизмунд Герберштейн (1486–1566) получил образование в Венском университете, участвовал в военных походах Австрии против Венгрии и Венеции. Довольно рано он был посвящён в рыцари и поступил на службу при дворе императора Максимилиана I.

Герберштейн много путешествовал. С дипломатическими миссиями он побывал в Дании, Швейцарии, Нидерландах, Италии, Испании, Франции, Польше и различных городах Германии. Дважды приезжал в Россию (1517, 1526), где провёл в общей сложности полтора года. Здесь он добивался поддержки Российским государством Австрии в борьбе с Венгрией и участия её в антитурецкой коалиции европейских держав.

Находясь в России, Герберштейн вёл дневник, который позднее стал для него основным источником при работе над «Записками о московитских делах» (1549). Будучи человеком широко образованным и наблюдательным, австрийский дипломат сумел собрать массу материалов о России. Основные сведения о стране пребывания Герберштейн получил от великого князя Василия III, его советника Г. Траханиота и воеводы И. Челяднина. Но он не пренебрегал и беседами с купцами, подёнщиками-землекопами, немцами-артиллеристами, находившимися на русской службе. Владея одним из славянских диалектов, Герберштейн мог читать русские летописи, Судебник Ивана III, церковные правила митрополита Иоанна II и «Вопрошание Кирика», посвящённое проблемам догматически-канонического характера.

Первая печатная карта Руси, 1525

В «Записках…» даны описания политического устройства Русского государства, присоединения к Москве Новгорода, Пскова, Рязани; география Русского государства и сопредельных с ним земель; пути через бассейн Печоры и Урал; маршрут плавания по Ледовитому океану в Норвегию, составленный со слов его участника Г. Истомы. Герберштейн кратко изложил историю государства, начиная с Киевской Руси, дал описание различных обрядов, в том числе возведения на престол великого князя, и, конечно, немало страниц посвятил столице Московии: «Самый город деревянный и довольно обширен, а издали он кажется ещё обширнее, чем на самом деле, ибо большую прибавку к городу делают пространные сады и дворы при каждом доме. Ещё более увеличивается он от растянувшихся длинным рядом в конце его домов кузнецов и других ремесленников, действующих огнём. К тому же между этими домами находятся луга и поля.

Обширное протяжение города производит то, что он не заключён ни в какие определённые границы и не укреплён достаточно ни стеною, ни рвом, ни раскатами. Часть его омывает Москва, в которую под самым городом впадает река Яуза. И вот эти-то реки до известной степени как бы укрепляют город, который весь деревянный, за исключением немногих каменных домов, храмов и монастырей.

Недалеко от города находится несколько монастырей, каждый из которых, если на него смотреть издали, представляется чем-то вроде отдельного города».

Герберштейну, хорошо знакомому с городами Западной Европы, ещё во многом носившими черты Средневековья, странно было видеть огромный город, лишённый внешних укреплений (в Москве ещё не было ни стен Китай-города, ни стен Белого, ни земляного вала). Поэтому он с видимым удовольствием отмечал, что столица Московии не совсем уж беззащитна.

«В городе есть крепость, выстроенная из кирпича, которую с одной стороны омывает река Москва, а с другой Неглинная. Крепость настолько велика, что кроме весьма обширных и великолепно выстроенных из камня хором государевых в ней находятся хоромы митрополита, а также братьев государевых, вельмож и других весьма многих лиц. К тому же в крепости много церквей, так что своей обширностью она почти как бы напоминает вид города.

Укрепления и башни этой крепости, вместе с дворцом государя, выстроены из кирпича на итальянский лад итальянскими мастерами, которых государь за большие деньги вызвал из Италии. Как я сказал, в этой крепости много церквей, почти все они деревянные, за исключением двух, более замечательных, которые выстроены из кирпича».

Герберштейн дал в своём труде сведения о многих территориях европейской части Московской Руси, описал состояние её вооружённых сил, политическое положение и торговлю, коснулся быта населения. Конечно, всё это под углом зрения «западника», то есть человека предубеждённого и враждебного стране своего временного пребывания. Вот его мнение о русских купцах. «Иностранцам любую вещь они продают дороже и за то, что при других обстоятельствах можно купить за дукат, запрашивают пять, восемь, десять, иногда двадцать дукатов», – жалуется барон. Тут же добавляет: «Впрочем, и сами они в свою очередь иногда покупают у иностранцев за десять или пятнадцать флоринов редкую вещь, которая на самом деле вряд ли стоит один или два».

Обратите внимание – в первом случае сказано: продают. Русские продают иностранцам вещи втридорога. Коварно, не так ли? Во втором – стороны как будто сквитались. Нет! Русские покупают втридорога. Не иностранцев тут вина – самих московитов. В первом случае – коварны, во втором – глупы. Один и тот же поступок оценивается по-разному, в зависимости от того, кто его совершил.

Русский дипломат не желает первым слезть с лошади – гордец. Барону удалось обмануть русского: сделав вид, что слезает, он в последний момент задержался, так что русский, повторивший движение Герберштейна, всё-таки ступил на землю первым – блестящая уловка, демонстрирующая преимущество европейского ума. И такой двойной счёт во всём.

Первым из иноземцев Герберштейн заговорил о склонности русских к покорности и слепому подчинению: «Этот народ находит больше удовольствия в рабстве, чем в свободе».

На основании чего сделан этот вывод? «…По большей части господа перед смертью отпускают иных своих рабов на волю, но эти последние тотчас отдают себя за деньги в рабство другим господам». Естественно, возникает вопрос: много ли подобных случаев наблюдал Герберштейн во время своего пребывания в России? Наверное, не так много знатных людей умерло при нём. Несомненно, что свой глобальный вывод, отказывающий целому народу едва ли не в коренном человеческом качестве – стремлении к свободе, автор «Записок…» основывает на считаных примерах.

Что касается войск великого князя (напоминаем: Герберштейн был в Москве при Василии III), то они вообще недееспособны. А как же территориальные приобретения? Возвращение Смоленска? Оказывается, этим русские обязаны иностранцам, служащим у них.

И эта точка зрения не наивное германофильство, как могут подумать некоторые читатели, а стремление убедить западноевропейцев в том, что русский человек лишён по своей сути волевого начала. В любой ситуации «московит» выглядит не субъектом, а объектом чьей-то чужой воли. Словом, иди и владей ими.

И Запад, в лице его правящих элит, охотно принял эту точку зрения на Россию. Уже через четыре года после выхода в свет «Записок…» Герберштейна на «освоение» России отправились англичане, прикрыв экспедицию по северным морям поиском пути в Индию.

Кстати. «Записки о московитских делах», при всей их тенденциозности, донесли до нас не только много ценной информации, но порой и весьма неожиданной. Так, Герберштейн первый из иностранцев упоминает о выращивании в царских садах и во владениях крупных бояр роз. Путь царицы цветов в суровую Московию был долог: Индия, Иран, Передняя Азия, страны античного мира, средневековая Европа. Путешествие это заняло тысячелетия.

Начатки землемерия

Для составления «Стоглавого собора» указом царя предлагалось «писцов послати во всю землю писати». А именно: земли митрополичии и владычные, монастырские и церковные, княжеские, боярские, вотчинные и поместные, чёрные и оброчные, починки, пустоши и селища. Наряду с описью этих земель предписывалось произвести их измерение: «а мерити пашенная земля и не пашенная, и луги, и лес, и всякие угодья». А кроме этого – все реки и озёра, пруды, оброчные ловли, мосты и перевозы, торжища и огороды, погостья и церковные земли.

В это время в Московии уже имелись определённые понятия о вычислении площадей и о производстве различных измерений. В. Н. Татищев сообщает, что в наказе писцам 1556 года говорилось, что описание городов Русского государства производилось согласно «землемерных правил».

При Иване IV была составлена первая русская геометрия – «книга, именуемая геометрия, или землемерие радиксом и циркулем, глубокомудрая, дающая лёгкий способ измерять места самые недоступные, плоскости, дебри».

Конечно, эти возможности широко использовались русскими людьми, почитавшимися Западом варварами.

«Судия и защитник»

27 февраля 1549 года в Кремле начал свою работу Земский собор, который (на первых порах) представлял собой расширенное совещание митрополита, бояр и наиболее знатных дворян под предводительством самого царя. То есть он мало напоминал собой последующие собрания такого рода, но был первым из них.

Необычным оказалось его начало: Иван IV вышел на Пожар (торг)[8] и с лобного места стал каяться перед народом. Признал произвол бояр, правивших в его малолетство. Сказал, что сам в те годы был глух к нуждам простых людей, «не внимал стенанию бедных». И вдруг принародно обратился к этим самым боярам:

– Какой ответ дадите нам ныне? Сколько слёз, сколько крови от вас пролилось? Я чист от сей крови, а вы ждите суда небесного.

Надо полагать, что низшие слои населения с удовлетворением восприняли угрозы молодого царя по адресу его окружения. В умах многих мелькнула заветная мысль о наказании всесильных обидчиков, а то и о стихийной расправе с ними. Но Иван тут же погасил робкие надежды простолюдинов:

– Люди божие и нам богом дарованные. Молю вашу веру к нему и любовь ко мне, будьте великодушны! Нельзя исправить минувшего зла, могу только спасать вас от подобных притеснений и грабительств. Забудьте, чего уже нет и не будет! Оставьте ненависть, вражду, соединимся все любовью христианскою! Отныне я судия вам и защитник!

С покаянием и признанием своих грехов царь обратился также к митрополиту и священнослужителям – и их призвал к забвению прошлого и сотрудничеству в настоящем.

Первое Земское собрание получило название «Собор примирения». Летописец писал о нём: «[царь] видя государство в великия тузе и печали от насилья сильных и от неправды, умысли смирити всех в любовь; и советовав со отцом своим Макарием митрополитом како бы оуставити[9] крамолы и вражду оутолити, повеле собрати всякого чину людей».

Выполняя своё обещание о защите простых людей, царь уже на следующий день после открытия Земского собора издал указ о новых формах суда. Этим указом резко ограничивалось влияние старой аристократии. Под особое покровительство Иван IV взял мелких помещиков – детей боярских и небогатых дворян, составлявших костяк вооружённых сил страны, основу её безопасности. По этому указу судить дворян мог только царь, боярский суд для них отменялся.

Чтобы государственное управление не замыкалось на узкой группе лиц, Боярская дума была увеличена с 18 до 41 человека. Были созданы также первые в России правительственные учреждения – «избы» (в дальнейшем – «приказы»), Челобитная и Посольская. Во главе первой из них царь поставил своего «добродетельного» друга Адашева, которому полностью доверял. Посольской избой управлял Иван Висковатый, вчерашний подьячий, в одночасье ставший (по современной градации) министром иностранных дел.

Земский собор работал несколько месяцев, царь в это время находился в войсках, шедших на Казань. От него долго не было никаких вестей, и в Москве встревожились. Современник писал: «Вся земля была в велицей печали и скорби». В народе говорили:

– Един государь был во всей Русской земли, како такого государя из земли выпустили. Ох, горе земле нашей!

Обращение Ивана IV ко «всей земле» породило в народе надежды на лучшее, вызвало симпатии к молодому государю. На имя царя стали поступать не только жалобы, но и предложения по улучшению жизни народа и усилению государства. До наших дней сохранились «рекомендации» Максима Грека, Ивана Пересветова и Ермолая-Еразма.

В рассуждениях о судьбах византийских царей, которые презирали своих «бояр», и в притче о юном царе, подпавшим под власть своих порочных страстей, сказывалась явная ориентация М. Грека на княжеско-боярские круги, недовольные политикой молодого государя.

Пересветов предлагал укрепление самодержавной власти путём введения порядков, господствовавших в Османской империи: строгой справедливости; выдвижения на государственные посты не по знатности фамилий, а по личным качествам; заботы о «воинниках», которыми держатся все царства. А что касается православия, полагал Пересветов, так «Бог не веру любит, а правду».

Псковский монах Ермолай-Еразм представил царю совсем другой проект. Обращая главное внимание на крестьянство, он писал: «Вся земля от царя и до простых людей тех трудов питаема». Описывая бедственное положение простых земледельцев, разоряемых большими податями и произволом начальства, он предлагал реформы в налогообложении.

…Отходчив и доверчив русский человек, веками живущий верой в доброго царя и с надеждой откликающийся на благие обещания своих правителей. Обещания, как правило, не подкрепляются практическими шагами: 27 февраля 1549 года москвичи стали свидетелями талантливо разыгранной царём одноактной пьесы под названием «Отныне я судия вам и защитник». Словом, театр на Пожаре!

Впереди Европы

В июне 1550 года Земский собор принял новый Судебник. В него вошли указы Василия III и Елены Глинской, но не только – в законодательство было внесено и много нового.

Прежде всего урезывались права наместников и волостелей. Теперь они могли собирать налоги на кормление себя любимых не по собственному хотению, а строго по доходным спискам, общим для всей страны.

Из ведения наместников изымался уголовный розыск. С этой целью была проведена губная реформа. По ней в городах и волостях из детей боярских избирались губные старосты; они должны были бороться с татями (разбойниками) и расследовать уголовные дела.

В городах начали избирать земских старост и целовальников, которые должны были участвовать в судебных разбирательствах, ведшихся наместниками. Отменялось «поле» – судебные поединки, так как этот обычай был выгоден богатым людям, имевшим возможность нанимать вместо себя хороших бойцов. Впервые вводилась уголовная ответственность за взятку (этого не было даже на Западе).

Более того, впервые в Европе Судебник обеспечивал неприкосновенность личности[10]. Отныне наместник не имел права арестовать человека, не предъявив доказательств его вины земскому старосте и двум целовальникам. Если случалось обратное, староста мог освободить арестованного и по суду взыскать с администрации наместника штраф «за бесчечье». Появилась возможность освобождения от наказания при надёжном поручительстве.

Лишались наместники и другого права: продать, казнить или отпустить на волю по своему усмотрению «татя и душегубца и всякого лихого человека». Отныне это стало прерогативой государя. При этом наказания за тяжёлые преступления были менее суровыми, чем, например, в Англии. По этому поводу путешественник Р. Ченслер писал: «По их законам они не могут повесить человека за первое преступление, но могут держать его в тюрьме, часто бить его плетями и налагать на него другие наказания. И он будет сидеть в тюрьме, пока его друзья не возьмут его на поруки.

Если это вор или мошенник, каких здесь очень много, то, если он попадётся во второй раз, ему отрезают кусок носа, выжигают клеймо на лбу и держат в тюрьме, пока он не найдёт поручителей о своём добром поведении. А если его поймают в третий раз, то его вешают.

Но и в первый раз его наказывают жестоко и не выпускают, разве только у него найдутся добрые друзья или какой-нибудь дворянин пожелает взять его с собой на войну, но при этом последний принимает на себя большие обязательства».

Судебником была введена налоговая реформа: вместо подворного обложения устанавливалось посошное – по количеству земли. Аннулировались тарханы (освобождение от налогов). Феодалы-вотчинники лишались права свободной торговли и права сбора торговых пошлин в их владениях.

Знакомясь с указами своих предшественников по трону, Иван IV обратил внимание на практику централизованного выкупа пленных, введённую его матерью Еленой Глинской. Эту практику царь перевёл на постоянную основу. С этой целью им был введён особый налог для спасения людей, попавших в неволю, – «полоничные деньги».

Были пересмотрены повинности крестьян. Самыми тяжёлыми из них являлись ямская и «посоха». Крестьяне обязывались поставлять лошадей и подводы для почтовых и армейских перевозок в любое время года, отрывая их от работы. Вместо этого была организована регулярная почта, а саму повинность сделали денежной. Налогом заменили «посоху» (сборы с сохи).

Принятие Судебника 1550 года стало эпохальным событием в развитии русского права. В Западной Европе ничего подобного ещё долго не было. В Англии судьи изнывали под тяжестью запутанных, не приведённых в систему правовых положений разного времени. Судопроизводство там было построено на прецедентах из старых решений, хранившихся в архивах.

Не лучше обстояло с этим и во Франции. Вольтер говорил о средневековом судопроизводстве своей страны: «Законы меняют, меняя почтовых лошадей, проигрывая по ту сторону процесс, который выигрывается на этом берегу. Если же и существует некоторое единообразие, то это единообразие варварства».

Факт принятия Судебника 1550 года, плохо согласующегося с широко распространёнными представлениями об Иване Грозном как о деспоте и тиране, погрязшем в разнузданных оргиях, вызвал следующую сентенцию известного писателя Александра Бушкова: «До выборов американских шерифов и суда присяжных оставалось ещё более двухсот лет, а в России они уже существовали, пусть и под другими названиями: губные старосты и земские судьи».

Постепенно к работе соборов стало привлекаться посадское население (купечество и богатые горожане), что тоже было сделано задолго до «передовой» Европы. Поэтому вполне справедливо другое замечание того же Бушкова: «Во многих западноевропейских странах, которые нам сегодня представляют старейшим оплотом демократии, подобное появилось худо-бедно к девятнадцатому веку». Вот так-то!

Кстати, об упоминавшемся выше «поле». Многие помнят поэму М. Ю. Лермонтова «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова». Их поединок и был этим самым «полем», то есть решением на кулаках, кто прав. Правда, Михаил Юрьевич несколько сместил временные рамки: опричнина была введена в 1564 году, на 14 лет позже постановления первого Земского собора.

«Поле» уже не застал англичанин Ричард Ченслер, побывавший в Москве в самом начале 1550-х годов. Но по рассказам ближайшего окружения царя он смог описать только что канувший в Лету судебный обычай: «Если истец не может доказать ничего, то ответчик целует крест в том, что он прав. Тогда спрашивают истца, не может ли он предоставить какие-либо иные доказательства. Если нет, то он может иногда сказать:

– Я могу доказать свою правоту своим телом и руками или телом моего бойца, – и таким образом просит „поля“.

После того как противная сторона принесёт присягу, „поле“ даётся и той и другой стороне.

Перед тем как стать на поле, оба целуют крест, что они правы и что каждый заставит другого признать истину, прежде чем они уйдут с поля. Итак, оба выходят в поле с оружием, обычно употребляемым в этой стране. Они всегда сражаются пешими. Сами стороны бьются редко, если только они не из дворян. Последние очень стоят за свою честь и желают сражаться только с лицами, происходящими из столь же благородного дома, как они сами.

Как только одна сторона одержит победу, она требует уплаты долга, ответчика же отправляют в тюрьму, где подвергают его самому позорному обращению, пока он не примет своих мер».

Конечно, это был весьма ненадёжный способ установить истину, рассчитанный на то, что Бог правду любит и, конечно, поддержит того, за кем она пребывает.

У истоков регулярной армии

С 1544 по 1549 год русские войска совершили три зимних похода на Казанское ханство. В последнем из них участвовал царь, который сразу пришёл к выводу о необходимости преобразования русской воинской силы. А потому летом весьма хлопотливого для него 1550 года провёл в армии ряд реформ.

Приговором государя и Боярской думы было упорядочено и ограничено местничество. В полках (большом, правой и левой руки, передовом и сторожевом) установили чёткую иерархию воеводских мест. Порядок старшинства стал учитываться только в прямом подчинении, а между теми, кто не был подчинён друг другу, местничество не допускалось. Запрещалось оно и в период ведения боевых действий.

Из этих правил исключалась молодёжь. Юные аристократы начинали служить в 15–16 лет; командовать они ещё не могли, а идти под чьё-то начало считали для себя унижением. Было установлено, что подчинение менее родовитым воеводам – их непререкаемая обязанность и «в том их отечеству порухи нет».

Слабым местом русской армии была пехота, которая собиралась из городских ополчений. Поэтому по указу царя в России впервые начали формироваться регулярные части – стрельцы. В оные было записано три тысячи «выборных», то есть лучших, отборных Пищальников.

Стрелецкое войско набиралось из посадского населения Москвы и её пригородов; попали в него и казаки, изъявившие на это желание. Пребывание в стрельцах было пожизненным. Поселили их в Воробьёве, недалеко от летней резиденции государя.

Стрельцы охраняли Кремль, несли службу в городе (караульную и полицейскую), участвовали в походах. За это получали от казны по четыре рубля в год, то есть чуть больше копейки в день (вот это была копейка!). Правда, они не порывали со своим хозяйством – занимались ремёслами, торговлей и огородничеством. То есть во внеслужебное время жили привычным укладом посадского населения.

Стрелецкие полки состояли из 500 человек. Во главе их стояли стрелецкие головы (из дворян). Они за свою службу получали деревни.

Стрельцы

Полки имели знамёна, однотипное вооружение (холодное и огнестрельное оружие) и единую форму одежды. Последнее получилось случайно. Так как стрельцы участвовали в торжественных выездах царя и встрече иностранных послов, для них закупали сукно и шили нарядные кафтаны. Закупки, естественно, делались большими партиями, и каждая – разных цветов; получилось красиво.

Ивану IV удалось значительно преобразовать русские войска. Вот что писал по этому поводу венецианский посол Марко Фоскарино, посетивший Москву в 1557 году: «Войско своё он устроил по примеру французов, из Татарии выписал превосходных скакунов, которые по величине и дикости не уступают лошадям других стран.

Когда был произведён смотр войск, то оказалось, что в них насчитывается в настоящее время 3 тысячи тяжеловооружённых и 10 тысяч лёгкой кавалерии, что представляется крайне удивительным; 20 тысяч конных стрелков на саксонский образец, из них особенно выделяются стрелки из мушкетов, которых хочется обозвать убийцами; 30 тысяч стрельцов по образцу швейцарских…

Солдаты, получающие даже небольшое жалование, называются наёмными, хотя бы они и совсем не заключали письменных условий. Юношей, способных сражаться, у них много, так что московитяне превосходят всех других численностью людей и лошадей. Я непродолжительное время своего пребывания здесь видел два конных войска, каждое в 100 тысяч человек.

Император обладает многочисленной артиллерией на итальянский образец, которая ежедневно пополняется немецкими служащими, выписанными сюда на жалование. Она в достаточном количестве снабжена бомбардирами, превосходно устроена, обучена и постоянно упражняется. Наконец, она снабжена всевозможными боевыми снарядами…»

Это – характеристика вооружённых сил Московского государства, сделанная за год до начала Ливонской войны. Характеристика человека опытного (упоминает французские войска, швейцарских стрелков, конных саксонских стрелков